Глава 44. Лютый

Я слушал, как журчит вода. Будто ручеек шелестит между камушками. Играет с листьями, прибивает весеннюю дорожную пыль. Сашка обожал пускать кораблики из бумаги. Мы брали с собой целую пачку, потому что флотилия нам нужна была обязательно большая.

А потом послышался глухой удар: тело Милы упало в бездну, и я полетел следом, надеясь, что жизнь никогда не разлучит нас.

С резким вдохом проснулся и уставился в голубоватую стену больницы.

Ненавижу весну. Ненавижу просыпаться.

Я лежал на кровати Кирсановой. Один. А девушка где? Попытался встать, но меня сильно вело, пришлось цепляться за все, что попадалось под руку.

— Да чтоб тебя… — схватился за спинку кровати до побелевших пальцев и прислушался. В душе кто-то купался. Я с трудом выпрямился и шагнул ближе. Сказали же ей в сопровождении это делать. Сама полезла, рискуя жизнью ребенка?

Я замер около пластиковой полупрозрачной двери. Свет обрисовал тонкую фигурку девушки, узенькую талию, красивые бедра, ножки… Пришлось плотно сжать губы и замереть. Оборвать дыхание на вдохе. Остановить сердце, которое измучило меня горечью вины.

Подожду здесь, потому что если увижу Лину голой, вообще спать не смогу — и так хреново.

Она вышла через минуту, вся в лучах солнечного света и сверкающих капельках воды на плечах. Увидев меня, на миг замерла, сжав в кулачках полы широкого скрывающего тело полотенца, но через секунду нервно улыбнулась:

— Проснулся? — Прошла к своей кровати, присела, как ни в чём ни бывало, принялась вытирать светлые волосы вторым полотенцем. — Макс прислал людей, починили душ. Ополоснись, ты весь в крови. Только голову не мочи, врач запретил. — Застыла на миг и, обернувшись, полоснула меня взглядом, как клинком: — Да, я беспокоюсь о тебе. Нельзя?

И, тут же отвернувшись, будто ничего не произошло, продолжила вытирать гриву золотистых волос.

— Можно, — я стянул с себя грязную рубашку, бросил на пол. — Только зачем? — стоял к ней спиной, но чувствовал, как смотрит. Скользит ненависть между лопаток. Наверное, Лина вонзила бы в меня острие ножа, если бы не цепь, что связала нас.

— У тебя амнезия? — иронично спросила она. — Всё, что я вчера тут говорила, не дошло до твоего понимания?

— Тогда спинку потри, невеста, — хмыкнул и, скинув брюки и белье, осторожно забрался в кабинку душа.

— С тобой всё порядке? — затмил шум воды звонкий голосок. — Э… тут Макс интересуется. Голова не кружится?

Захотелось подшутить над ней, но я сдержался. Эти порывы к нормальному общению раскалывали меня пополам. С одной стороны — ненавидеть было легко, никакой ответственности, никаких преград. Делай, что хочешь.

А с другой, понимать, что девочка чистая, искренняя и совсем не похожа на ублюдка-отца, что перед боем душил меня в коридоре и приказывал проиграть, — больно.

Какой же я ублюдок в ее глазах… сложно даже представить.

Я уперся лбом в стену и плевал, что вода попадает на рану. Мне жить совсем не хотелось. Не было ни единой надежды, что Сашка еще дышит, а второй ребенок выживет после всего, что я сделал. Это расплата. Все понимаю.

Милка смеялась, когда я волновался за сына. Мол, слишком его опекаю, а должен воспитывать в нем мужчину, давать свободу. Он падал — она даже не дергалась, хотя у меня все сжималось от одного вида. Улыбаясь, подавала малому руку и вела его дальше. И он не плакал. Даже с разбитой коленкой не плакал. Даже когда ему врач накладывал швы — сцепив зубы, смотрел на меня большими синими глазищами и не… Пла-кал.

Дверь открылась, меня вытащили ребята Макса. Сам он, стоя рядом с обнимающей себя испуганной Ангелиной, что-то успокоительно ей говорил. Врачи и медсёстры окружили, едва ли не насильно принялись делать перевязку. Я инстинктивно отмахнулся, кажется, кому-то попал в нос.

— Я просто увидела, что у него взгляд… мёртвый, — доверчиво призналась Максу Лина. — И на вопросы не отвечал. Сразу поняла, что-то не так.

— Сотрясение, — буркнул врач. — Не шутки. Надо лечиться, а не скакать словно жеребец. Главное — покой.

— Удержишь его, — вздохнула Лина.

— Серый… — получилось выдавить сквозь вату в горле и отклониться от чьих-то рук. Мир вертелся и не хотел останавливаться. — Что с ним? — глядя, как медбрат вытирает нос, я потупил взгляд.

— Живой Волчара, шкура у него крепкая, за себя беспокойся, — бросил раздраженно Макс и, отступив от Лины, надавил на мое плечо.

— Да все со мной в порядке, — прорычал я и схватил руку испуганной медсестрички, что пыталась сменить повязку. — Макс, — я пробил толпу в комнате диким, безумным взглядом и крикнул: — Убери их всех! — выдохнул и все-таки позволил Орлову усадить себя на кровать.

Друг подошел вплотную, всмотрелся в мое лицо, будто пытаясь узнать по глазам. Скривился от моего шрама и коснулся своего лица — у него тоже есть отметина, и он сам не захотел себя делать чище — отказался от пластики. Я невольно последовал его примеру, когда выжил.

Макс присел рядом и, неожиданно подавшись ко мне, обнял, как в старые добрые времена после боя, только теперь намного сильнее. Или я оказался слабее?

— Лешка, сам тебя прибью, еще раз такое вытворишь! — он ругался, улыбаясь, а меня коробило. Он не представляет, через что я прошел, чтобы хоть как-то собрать себя до кучи. Чтобы выжить и не свихнуться.

Я не мог скрывать правду от близкого человека, потому выглянул из-за плеча Орлова и, обращаясь к нему, но глядя на Кирсанову, попросил:

— Нам нужно поговорить. С глазу на глаз. Со мной все нормально. Повязку сменили? Отлично. Пусть все идут вон.

Максим похлопал меня по спине и нехотя отстранился. Поднялся, поморщившись, отчего ожог на щеке пошел бургами, и быстрыми знаками приказал ребятам покинуть палату. Охранники «нежно» вытолкали медсестру и врача и сами исчезли за дверями.

Осталась только Кирсанова.

Она была в светлом халате, хотя я все еще видел под махровой тканью хрупкие плечи и капельки воды. Иллюзия, от которой мне уже не спастись. Хотелось бахнуться головой в стену, чтобы выбить дурь, вернуть ненависть на место, как выпавший пазл. Потому что это чувство делало меня сильней, беспощадней. А теперь? Что мне делать, когда под ребрами мечется крошечная птица симпатии к врагу?

У Ангелины такой сильный дух. Она меня захватывает до дрожи своей самоотдачей и преданностью ребенку. Нежеланному-желанному ребенку. Я могу себе представить, что творится у нее в голове. Ей приходится любить плод своей боли.

Девушка смотрит в глаза и размазывает меня одним взглядом по стеночке. Без кулаков, но бьет в цель.

Да, смотри, Ангел, я неправ, но ты об этом сейчас не узнаешь. Может быть, позже, когда я смогу тебя отпустить.

В этой истории больше всего меня пугало мое разбитое состояние. Не потому, что влюбляться боюсь, не потому что эти мысли режут по груди, будто Милу предаю, а потому что сердце лопается от тоски и боли за свои ошибки. На каком моменте я не смог остановиться? Почему позволил кому-то управлять собой?

Месть виновата? Не-е-ет…Если бы я мстил, я бы просто взорвал Кирсанова в машине. Сделал бы все, чтобы эта тварь не ходила по земле, на которой нет моей жены.

Это Чех искусно подкидывал удочки о сыне. Обещал, что я все еще могу его вернуть, что смогу забрать, что спасу и буду жить спокойно. Он промывал мне голову, пропитывал яростью. Методично так. Продуманно обрабатывал.

Но за последний месяц неожиданно, где-то в глубине души, ростки сомнения пустили корни. Глядя в глаза Ангела, что чище весеннего неба, я стал прислушиваться к ее словам, и это меня рвало на части. Столько дней и ночей верить в то, что Кирсанов — падла — истерзал мою любимую, а теперь усомниться.

Невыносимо. Больно. Дальше. Идти.

Какой из меня щит? Могу быть только доской для дартса, чтобы вручить девушке дротики и позволить убивать себя медленно. Бросок за броском.

— Ангел, дай нам пару минут, — проговорил я немеющими губами. Сказал искренне, без тени фальши, но пусть она думает, что игра. Во мне что-то словно хрустнуло после этих дней, стержень, что держал меня в тонусе бесконечной битвы, внезапно сломался.

Макс, заметив мой взгляд, весело подхватил:

— Лина, я там организовал столовую, а то это не больница, а сарай какой-то. Сходи с ребятами. Сама поешь, за двоих же должна, и проследи, чтобы пацаны животы набили, а то они трудились — входную дверь вставляли, которую один громила вынес с левой пятки.

— С правой, — буркнул я.

— А? — Орлов непринужденно повернулся ко мне, а я прищуренно наблюдал за Кирсановой.

— С правой пятки, — уточнил и поймал ее взгляд, словно зацепил арканом.

Ледяную лазурь привычной ненависти вымораживающую меня каждый её взгляд сейчас будто прорезало солнечными лучами восхищения. Всего на миг, но эта яркая вспышка ударила молнией по нам обоим. Оставив туман растерянности, который Ангелина торопливо скрыла под опущенными ресницами. И поспешно покинула нас. Молча.