18

Я добровольно тону, захлебываясь ощущениями. Признаю себя побеждённой, но не чувствую никакого сожаления. Как можно сопротивляться Давиду? Я хочу раствориться в нём, я даже мечтать не смела о том, что понравлюсь ему. И предупреждения Артура, эхом звучащие в голове, меня не останавливают. Он мог ошибиться или соврать. То, что сейчас происходит, важнее чужих слов.

Рука Давида сползает с моей груди, пробирается под тонкую ткань футболки и касается оголённой кожи. Я всхлипываю, когда он гладит мой живот, проводит пальцами по спине, и перед глазами вспыхивают разноцветные огни, соединяются друг с другом, рождая внутри алое безудержное пламя. Я льну к Давиду, утыкаюсь лбом в его плечо и ожесточённо кусаю губы. Боюсь вскрикнуть, мне так стыдно и так хорошо.

Он умелым движением расстёгивает лифчик, накрывает обнажённую грудь ладонью и сдавливает её. Позвоночник простреливает током, я выгибаюсь и тяжело дышу. Смелею настолько, что робко целую Давида в шею. Насыщаюсь знакомым терпким ароматом, который смешивается с древесным гелем для душа и кофейными нотами табака.

С моих губ слетает порочный стон, когда Давид гладит мою грудь, перекатывает соски между пальцами. Второй рукой он дёргает вниз молнию на моих джинсах. Всё происходит очень быстро. Наверное, так и должно быть, я не знаю. Стоит ли говорить о своей девственности? Или он всё прекрасно понимает? Но с чего бы, Давид же не экстрасенс.

Боюсь испортить момент, но я должна сказать ему правду.

На пол летит несчастная футболка, к ней отправляется лифчик. Мне становится не по себе, и все слова замирают на языке. Обнажённая, уязвимая, я пытаюсь прикрыть грудь руками, но Давид недовольно качает головой. Ловлю момент, чтобы заглянуть в его глаза. Мне необходимо знать, что всё происходит не просто так, что я ему действительно нравлюсь.

Но в потемневшем взгляде вижу только похоть. Давид не позволяет разглядывать себя, вновь покрывает безумными поцелуями шею, плечи, ключицы. Грубо валит меня на кровать, стаскивает джинсы.

И тут я понимаю, почему мне так страшно и стыдно. Дело не только в первом разе, дело в самом Давиде. Его действия слишком механические и отточенные, в них нет чувственности. Он не смотрит мне в глаза, не целует в губы, а хочет побыстрее добраться до главного. В его вчерашних прикосновениях было куда больше нежности, чем сейчас.

Неужели он воспринимает меня как тело, которое хочет поиметь? Ему снилось что-то страшное, он кричал и мучился, пока я насильно его не разбудила. Неужели кошмар был настолько ужасным, что он решил забыться с помощью секса? А я просто оказалась рядом.

Нет. Этого не может быть! Я ошибаюсь, я снова нафантазировала лишнее. Но глаза уже наполняются слезами, а от прикосновений Давида больше не плавятся вены. Я отпихиваю его руку, ласкающую бедро, и касаюсь небритой щеки. Приподнимаюсь на локтях, прожигаю взглядом его суровое лицо, полуоткрытые губы, напряжённые плечи. Я так хочу найти опровержение своей догадке, но всё напрасно. Его взгляд туманный и пустой. Он где-то далеко и лишь телом со мной.

Я так не могу. Я бы всё отдала, чтобы он посмотрел на меня с нежностью, сказал ласковое слово, успокоил. Но мечты в очередной раз сталкиваются с суровой действительностью. Давид не хочет меня, ему всего лишь нужна примитивная разрядка. Сердце кровоточит, разрывает грудную клетку острыми шипами. Я резко отодвигаюсь и прошу:

— Давид, пожалуйста, не надо. Я не хочу.

Он замирает. Дышит рвано, всё ещё нависает надо мной. Вытираю мокрые щёки, закрываю ладонями обнажённую грудь. Между ног неудовлетворённо пульсирует, а сознание мутится от острого стыда и сожаления. Я безумно хочу, чтобы он стал моим первым мужчиной, но не так, не банальный секс ради секса.

Несколько долгих секунд Давид смотрит мне в глаза, словно пытается прочесть мысли, а затем отступает. Садится на край кровати, обхватывает голову руками и смотрит в одну точку.

Я быстро собираю с пола одежду, натягиваю полуспущенные джинсы и, даже не взглянув на Давида, пулей вылетаю из его комнаты. Запираюсь в ванной на первом этаже, умываю лицо холодной водой и смотрю на своё отражение в зеркале. Глаза бешено горят, волосы взлохмачены, щёки пунцовые. На душе тяжело и тошно, хочется завыть от бессилия.

Правильно ли я поступила? Может, упустила свой единственный шанс быть с Давидом? Я горько ухмыляюсь. Да, конечно, секс же так много значит для взрослого богатого мужчины, что он сразу влюбляется и падает перед девушкой на колени. Истерически смеюсь, хотя в душе царит полный раздрай. Пора раз уже принять тот факт, что мои чувства останутся безответными.

Спустя десять минут я осмеливаюсь выйти из ванной и сразу же утыкаюсь носом в грудь Давида. На нём обычная чёрная футболка и джинсы, волосы мокрые после душа, лицо окаменевшее, безразличное. Словно и не было недавних поцелуев и ласк. Он вновь превратился в строгого начальника.

Позволяю себе мимолётную слабость — касаюсь рукой его плеча, чтобы устоять на дрожащих ногах. Один глубокий вдох — и связь нарушена. Я делаю шаг назад, Давид тоже отступает. Одаривает меня скупым взглядом и приказным тоном говорит:

— Оставайся здесь. Я вернусь через несколько часов, и мы вместе поедем в больницу. Мама будет рада тебя видеть.

В носу щиплет от его металлического сухого голоса. Киваю пару раз, сквозь туман наблюдаю, как он уходит. В отчаянном приступе мазохизма подбегаю к окну, чтобы посмотреть на уезжающую машину.

В мозгу бьётся лишь одна мысль. Он отправился к Светлане. Или к любой раскрепощённой женщине, которая с радостью удовлетворит его потребности.

После меня он едет к другой.

Давид возвращается через два с половиной часа. Я взвинчена до предела, но умудряюсь бросить неловкое:

— Добрый день.

Он молча идёт на кухню. Готовит себе кофе, располагается с кружкой на террасе. Отстранённый, чужой, холодный. Кажется, стоит до него дотронуться — и вмиг превращусь в ледышку. А на что я рассчитывала? На душевные разговоры под луной и совместное распитие красного вина? Мой отказ перечеркнул всё то странно-нежное, что зарождалось прошлым вечером. А может, я под воздействием алкоголя преувеличила важность его прикосновений.

— Поехали, — бросает Давид, допив кофе.

Располагаюсь на заднем сиденье автомобиля. В гнетущей тишине мы добираемся до больницы. Давид уходит разговаривать с врачом, а я захожу в палату Ольги Леонидовны. Когда вижу её, мои губы сразу расплываются в улыбке, а сердце медленно оттаивает.

— Как вы? — замечаю здоровый румянец на её лице, немного расслабляюсь.

— Всё хорошо, Леся. Жить буду. Врачи толковые, добрые, никаких болячек не нашли. Немного голова кружится, но сказали, что это скоро пройдёт, — женщина усаживается поудобнее, смотрит как-то виновато. — Ты прости моего сына. Я была шокирована, когда узнала про увольнение. Давид порой очень жесток. Не знаю, в кого он такой. У Ромы был мягкий характер. Мне так стыдно перед тобой.

— Вы что, Ольга Леонидовна? Это мне перед вами совестно и неловко! Я недоглядела, отвлеклась, а вы… боюсь даже подумать, что могло с вами случиться! Умом понимаю, что моей вины в случившемся нет, но на душе всё равно скребут кошки.

— Перестань себя изводить, — хмурится мама Давида. — Я прекрасно себя чувствую. И авария напомнила мне о самом важном — о жизни. Не страшно умереть под колёсами автомобиля, страшно жить впустую: без эмоций, без новых впечатлений. Поэтому, Леся, я скоро уеду.

Её глаза радостно блестят, голос кажется бодрым и жизнерадостным.

— Куда вы уедете? — недоумевающе качаю головой.

— На встречу выпускников. Она состоится через несколько дней. Хочу увидеть старых друзей, вспомнить весёлое студенческое время, выпить по рюмашке. Я пятнадцать лет с ними не общалась! С ума сойти можно, столько времени потеряла.

— И где состоится встреча?

— В Москве.

— Ничего себе! Вы учились в Москве?

— Да. Странно, не правда ли? Из Москвы — в Святополье. Чего только в жизни не бывает, — вздыхает Ольга Леонидовна.

Наш разговор прерывает Давид. Он заходит в палату вместе с лечащим врачом, бросает на меня мимолётный пустой взгляд и командует:

— Подожди нас в коридоре.

Я ещё огорошена новостями от Ольги Леонидовны, поэтому не сразу соображаю, чего от меня хочет Давид. Туплю всего несколько секунд, как резко подпрыгиваю на месте от его повышенного, ехидно-раздражённого тона:

— Олеся, поживее можно?

Это становится последней каплей. Я послушно выбегаю в коридор, достаю из кармана мобильный и нахожу номер, который недавно хотела удалить. Спустя три долгих гудка я нарочито весёлым голосом произношу:

— Артур, привет! Это Олеся. Твоё предложение ещё в силе? Я бы сходила куда-нибудь сегодня вечером.