17

Я смотрю на Давида и не могу насмотреться. Всю дорогу пялюсь на него, как сумасшедшая. Если когда-нибудь мне придётся уйти, я хочу запомнить каждую чёрточку его сурового лица, каждую эмоцию, мелькающую во взгляде, каждый взмах ресниц и насмешливый прищур глаз. Я зачарованно изучаю его широкие плечи, мышцы, натягивающие ткань белой рубашки, длинные пальцы, обхватывающие руль.

Мне становится душно и жарко, несмотря на промокшую одежду и обувь. Тело странно реагирует на близость Давида, на обволакивающий запах его парфюма. Зачем только села рядом с ним? Я ёрзаю на кресле и пытаюсь отодвинуться подальше. Дышу глубоко, отдираю взгляд от Давида и смотрю на безразличный город за окном. Начинает смеркаться, зажигаются первые фонари, капли дождя сползают по стеклу. Прижимаюсь лбом к холодной поверхности, может, хотя бы она потушит это странное пламя внизу живота. Никогда не чувствовала ничего подобного.

— Тебе плохо? — прикасается к моему плечу Давид.

Я закусываю губу, чтобы не ляпнуть очередную глупость. Трясу головой, изо рта вырывается сиплое:

— Нет-нет, всё хорошо. Устала немного. Слишком много событий за один день.

— Мы почти приехали, — бросает Давид, оставляя моё плечо в покое. — Ты пьёшь алкоголь?

— Не знаю. Я, конечно, пробовала вино и шампанское, но не скажу, что была в восторге. В последний раз я пила алкоголь на выпускном. Стояла жара, мы сидели в затхлом спортзале, слушали поздравления учителей и родителей, а в бокалах плескалось тёплое красное вино. Оно было отвратительным. Может, я просто не разбираюсь в спиртном.

Ну вот, опять я тараторю без умолку. Почему бы просто не ответить «да» или «нет»? Мужчинам не нравятся болтливые женщины, это всем известно.

— И почему вино было тёплым? — хмыкает Давид.

— Жара ведь, нагрелось, — развожу руками. — А холодильников в школе не было. Какое вино привезли — то и пили. Учителя вообще горячую водку употребляли, никто не жаловался.

— Отличный выпускной, — усмехается Давид.

Возражать не собираюсь. Выпускной и правда был отвратительным. Все напились, танцевали под шансон, двум одноклассникам стало плохо, поэтому родители забрали их домой. Я тоже ушла пораньше, не хотела оставлять маму с пьяным отчимом. Горячая водка хорошо на него повлияла — задрых прямо на полу в прихожей. Мы с мамой с трудом дотащили его до кровати. Остаток ночи провели вдвоём: сидели во дворе, пили шампанское и разговаривали до восхода солнца.

Машина тормозит у дома Ольги Леонидовны. Давид поворачивается ко мне, отдаёт ключи и карту.

— Переодевайся. Жду тебя на террасе.

Лечу в дом на бешеной скорости. Значит, мне не показалось. Он действительно хочет выпить со мной! Как один день может быть настолько ужасным и прекрасным одновременно?

Стаскиваю с себя мокрую одежду, принимаю горячий душ, чтобы вернуть к жизни озябшее тело. Меня трясет и колотит, бегаю по комнате, напрочь забыв, что все вещи остались в сумке. Нахожу её в коридоре, одеваюсь, яростно расчёсываю запутанные волосы, не обращая внимания на боль. Заставляю Давида ждать аж целых пятнадцать минут! Это же неприлично. Вдруг он передумает и пойдёт спать?

Ладно, обойдусь без фена. Мои волосы и так нормально выглядят, тем более они вьются на концах, если их не сушить. Вдруг Давиду нравятся кудрявые девушки? Чёрт, ну о чём я опять думаю? Нужно держать себя в руках!

Медленно, прогулочным шагом подхожу к террасе. Давид бегло меня осматривает.

— Не замёрзнешь? — спрашивает с сомнением, недовольно косясь на лёгкую футболку. Не объяснять же ему, что остальная одежда изрядно помялась, а гладить я не хотела, иначе бы от волнения обожгла себе руку.

— Вряд ли. Я согрелась. И люблю такую погоду: после дождя очень свежо, а вдали ещё блестят молнии. Романтика.

Надо бы купить лекарство от глупости. Прикусываю язык и падаю в кресло напротив Давида. Он лишь улыбается уголками губ, спасибо, что хоть не комментирует мои слова про романтику.

— Будешь вино? Или тебе что-нибудь покрепче предложить?

— Нет, только вино.

— Сейчас принесу.

Пока его нет, я растираю покрытые мурашками плечи. А если мне не понравится вино, стоит ли говорить об этом Давиду? Не хочется его расстраивать. Нервно усмехаюсь: он нагрубил мне в больнице, уволил без малейшей заминки, а я всё равно не чувствую злости или обиды.

Давид возвращается с двумя бутылками. Ставит передо мной бокал и заполняет его красным вином. Себе наливает виски. Снова куда-то уходит, но через несколько секунд приносит коричневый плед.

— Держи, — протягивает его мне. — Накинь на плечи, если будет холодно.

— Спасибо, — удивлённо хлопаю ресницами. Он обо мне заботится?

Давид делает глоток виски, а я пробую красное вино. Прохладная освежающе-терпкая жидкость будоражит вкусовые рецепторы, ненавязчивый фруктовый аромат кружит голову. Так вот, значит, каким бывает алкоголь. Не чувствую спирта, едкой кислоты или приторной сладости. Улыбаюсь новому открытию, поднимаю голову — и мы с Давидом сталкиваемся взглядами. В горле мгновенно пересыхает, а пальцы ног невольно поджимаются. Он смотрит так внимательно, так насмешливо-пристально и давяще, что мои пальцы, сжимающие бокал, начинают дрожать.

— Как Ольга Леонидовна? — пытаюсь отвлечь внимание от своих трясущихся рук. Осторожно ставлю бокал на стол, прячу ладони за спиной.

— Врач был прав — никаких серьёзных повреждений у мамы нет. Завтра должны выписать.

— Это же прекрасная новость! — восклицаю радостно. — Я так волновалась! Жаль, водителя не наказали.

— Ему грозит большой штраф и лишение прав минимум на год. Но я бы таких людей вообще к рулю не подпускал. Ему повезло, что мама отделалась лёгкими повреждениями, — жёстко произносит Давид, в его глазах вспыхивает злость и презрение. Он пьёт виски крупными глотками, чуть морщится и переводит на меня тёмный взгляд. — Я погорячился сегодня. Ты ни в чём не виновата. Никто не застрахован от подобных случаев.

— То есть вы меня вернули не только из-за просьбы Ольги Леонидовны? — спрашиваю, затаив дыхание, будто в ледяную воду ныряю.

— Не только. Я совершил ошибку и признаю это.

Его голос глухой и уставший. Он снова пьёт виски, а я тянусь за вином. Прикрываю глаза, наслаждаясь фруктовым послевкусием. Телу становится жарко, в груди печёт, хочется смеяться и танцевать.

— Ты удивила меня, — внезапно признаётся Давид. — Не сняла с карты честно заработанный аванс, не злилась из-за несправедливого увольнения. Я оценил твой искренний порыв, но впредь так не делай. Борись за место под солнцем, не отказывайся от денег, благодаря которым ты могла бы снять здесь квартиру, а не возвращаться в родное болото.

— Я поступаю так, как чувствую. Не в деньгах же счастье, как вы не понимаете? — мне так обидно от его слов, что я даже вскрикиваю от нахлынувших эмоций. Отворачиваюсь, залпом допиваю вино и смотрю на бледную луну, скрытую за сизыми облаками.

Деньги, деньги, деньги. Один лишь голый расчёт и никаких чувств. Я так не хочу и не умею! Почему Давид так холоден со мной? Разве он не понимает, что я не смогла бы нормально жить, если бы сняла тот дурацкий аванс? Я ведь к нему со всей душой, ни в чём не упрекаю, а он снова включил режим бессердечного робота!

От жгучей обиды глазам становится мокро. Я тайком смахиваю слёзы с ресниц. Укутываюсь в тёплый плед, потому что мне холодно. Не снаружи — внутри.

Давид наливает ещё красного вина, протягивает мне бокал и наблюдает за тем, как я пью алкоголь. Хочу забыться. Мир теряет ясные очертания, горечь и обида обжигают сильнее.

— Я уже не знаю, что говорить и что делать, когда я рядом с вами. Всё не так, вы над всем смеётесь, всё отсекаете! Может, я поступила неразумно, но зачем же сразу поучать? Знаю, что я слишком глупая и эмоциональная, вы не даёте об этом забыть. Но по-другому не могу, такой уж родилась.

Я смотрю на свои скрещенные пальцы и тихо всхлипываю, измученная неконтролируемым потоком слов, погрязшая в негативных эмоциях. Пусть снова увольняет, пусть делает, что хочет, я больше не могу держать всё в себе. Вино помогло развязать язык, мозги ушли в отгул.

Собираюсь взять бокал, но Давид отодвигает его в сторону.

— Тебе хватит, — объясняет низким голосом.

Шмыгаю носом. Хочу обидеться, надуть губы, как в детстве, когда мне не разрешали съесть мороженое, но Давид пресекает на корню мои нелепые желания. Пододвигает кресло поближе, прикасается пальцами к моей щеке, ведёт ими вверх, к виску, а затем вниз — к подбородку. Медовое тепло разливается по венам, сознание туманится, губы странно покалывает.

— Я не считаю тебя глупой, — произносит с лёгкой хрипотцой. — И не смеюсь над тобой. Ты придумала то, чего нет, — он дотрагивается до моих волос. — Мне нравится твой максимализм, твоя порывистость. Но пойми — опасно быть такой доверчивой и открытой. Тебя с лёгкостью сожрут.

— Но вы же этого не сделали.

— Мир не только из меня состоит, — Давид смотрит мне в глаза, большим пальцем проводит по нижней губе. От мучительно-острых ощущений захватывает дух, тело звенит, а дыхание сбивается.

Я помню прошлую ошибку, поэтому не отвожу взгляд, полностью отдаюсь во власть его рук. Давид снова касается подбородка, гладит по щеке и говорит:

— Тебе нужно поспать, Олеся. Ты плохо соображаешь из-за вина.

— Я в порядке, — отрицательно мотаю головой.

Давид отстраняется, и разочарование впивается под кожу острыми иглами. Пытаюсь встать, но меня резко ведёт в сторону. Всё кружится и мельтешит перед глазами, ноги не держат, в ушах звенит. Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. А следом чувствую горячие руки на своей талии. Давид усмехается:

— Переночуешь у меня, в гостевой комнате.

На возражение не остаётся сил. Земля куда-то уплывает, я зажмуриваюсь, а когда открываю глаза — вижу потолок и люстру, руками натыкаюсь на одеяло. Еле слышно закрывается дверь. Я хочу сказать Давиду, что не пьяна, но веки мгновенно тяжелеют, а кровать кажется такой мягкой и удобной, что я сдаюсь: обнимаю подушку руками и вырубаюсь.

Просыпаюсь среди ночи из-за противной сухости во рту. За окном еле брезжит рассвет, и я не сразу понимаю, как оказалась в чужой комнате. Яркие вспышки вчерашних событий ослепляют одна за другой. Как же стыдно! Напилась, устроила истерику, а потом задрыхла в доме Давида! Он довёл меня до кровати или донёс? Ничего не помню.

И как же хочется пить! Осторожно встаю, на цыпочках выхожу из комнаты и бреду на кухню. В холодильнике вижу бутылку с минеральной водой, с жадностью глотаю целебную жидкость. Становится легче.

Нужно вернуться в дом Ольги Леонидовны. Хотя нет, глупо сбегать под утро. Давид подумает, что я трусиха. Лучше дождусь, когда он проснётся, и извинюсь за своё поведение.

Бреду по коридору, щурюсь, чтобы разглядеть нужную дверь. И внезапно слышу крики.

Страх тут же парализует тело, сердце замирает. Тишина, а потом вновь громкий возглас. И голос до боли знакомый. Это же Давид! С ним что-то случилось? Ему плохо?

Адреналин закипает внутри, активизирует мышцы, разум, тело. Я прислушиваюсь к крикам, пытаясь понять, откуда они доносятся. Бегу на второй этаж.

— Нет, не смей так говорить. Мы справимся! Ты будешь жить, слышишь? Я не оставлю тебя!

Звучат ещё какие-то слова, но я их не разбираю. Иду вперёд и толкаю дверь в комнату, из которой доносятся крики.

Давид с закрытыми глазами лежит на кровати, ворочается, мотает головой и говорит, говорит, говорит. Умоляет кого-то держаться, сжимает кулаки, бьёт ими по одеялу, вновь кричит:

— Оставайся в сознании! Нас уже ищут, нас обязательно найдут!

Что за кошмар ему снится? Не раздумывая, сажусь на кровать и тормошу Давида за плечо. Его голова мечется по подушке, на лбу выступили бисеринки пота, губы сухие. Он не просыпается. Я трясу сильнее, повторяю снова и снова:

— Давид, это всего лишь дурной сон! Вам нужно очнуться. Пожалуйста, очнитесь! — дёргаю его за руку. Мне очень страшно. Почему он так крепко спит?

Впиваюсь пальцами в его горячую кожу, толкаю в плечо — и Давид наконец открывает глаза. В них устрашающая темнота и первобытный ужас. Он моргает несколько раз, и его выражение его лица становится осмысленным. Смотрит на меня с удивлением, будто не узнаёт.

— Всё будет хорошо. Вам приснился плохой сон, — объясняю сбивчиво, благодарю богов за то, что этот кошмар закончился.

— Олеся? — хрипло спрашивает Давид.

— Да. Это я. Пошла на кухню выпить воды и случайно услышала ваши крики.

Но он не слушает дальше. Резко сжимает руку и притягивает к себе. Обхватывает ладонью затылок, смотрит дико и жадно.

Внезапно до меня доходит вся двусмысленность ситуации. Давид раздет, на нём лишь чёрные боксеры, а я нахожусь с ним в одной спальне. На одной кровати. Невольно мой взгляд соскальзывает с его лица вниз: упругие бицепсы, мускулистая грудь, чётко очерченные кубики пресса. Он безумно красив. Я хочу прикоснуться к нему, мне боязно и жарко, я обескуражена, потеряна, дезориентирована. Снова заглядываю в его глаза, в которых плещется вожделение. Он хочет меня. Я вижу, я чувствую, я всё понимаю.

Низ живота наливается сладкой тяжестью, страх и острое желание сплетаются воедино. Давид вдавливает меня в своё горячее сильное тело, задерживается взглядом на губах, но не трогает их. Целует в плечо, чуть прикусывая кожу, проводит языком по ключице, а его руки начинают изучать моё тело. Тяжёлая ладонь накрывает грудь, и я вскрикиваю от лютой смеси тревоги и восторга.

Это наваждение какое-то. Но я не хочу ему сопротивляться.