27

— Почему ты сомневаешься? — спрашивает Давид.

— Идти в общежитие к незнакомым людям — разве это правильно?

— Не все же вокруг мудаки, как Артур. Не бойся жить, Олеся.

— Но Эми такая… другая. У неё волосы ярко-зелёного цвета, и она проспала зачёт.

— И что? В её возрасте нормально творить глупости, экспериментировать со своим внешним видом, до утра отмечать день рождения. Олесь, ты же не обязана бросаться с ней во все тяжкие. Но в восемнадцать лет нужно веселиться, а не сидеть целыми сутками в доме моей мамы.

— Но я же не просто так сижу! Готовлю, книги читаю, убираю комнаты.

— Интересные занятия, — хмыкает Давид. — Я понимаю, тебе страшно. Но ты не должна закрываться от людей, от простых человеческих радостей.

— Но мне достаточно тебя, — еле слышно произношу, испуганная преждевременным признанием.

— Так быть не должно, — он берёт меня за руку, нежно поглаживает ладонь. — Никогда не ищи смысл жизни в другом человеке. Это может плохо кончиться. Люди приходят и уходят.

— И ты тоже можешь уйти? — с трудом шевелю губами, сердце разрывается от его уверенного тона.

— Все могут уйти, Олеся. И я не исключение.

Этот разговор я проматываю в голове целый день. Сначала слова Давида вызвали во мне отрицание. Если люди нравятся друг другу, если между ними есть чувства — значит, всё получится. Не может не получиться. Он ошибается, он просто ожесточился за десять лет в чужом огромном городе. Я докажу ему, что всё не так плохо. И нет ничего ужасного в том, чтобы жить ради кого-то. Родители, любимый человек, дети. Разве их не достаточно? Я почти год жила ради мамы и ничуть об этом не жалею.

Но чем больше я наматываю круги по пустому дому, тем сильнее задумываюсь о словах Давида. Не о смысле жизни, о других. Он советовал выбраться из добровольного заточения, к которому я уже привыкла. В доме безопасно. Здесь меня не столкнёт водитель, не изнасилует одержимый парень. Разумом я понимаю, что мои страхи глупы и необоснованны, однако выйти из дома с каждым днём становится всё сложнее. В университет я ездила на такси, обратно тоже. Поглядывала на водителя с опаской. Вдруг и он тоже неадекватный?

После той ужасной ночи прошло всего трое суток. След от укуса и синяки я старательно замазываю тоналкой. Вроде бы мелочь, ничего ужасного не случилось, меня вовремя спасли. Я знаю, понимаю, повторяю это постоянно, вслух и про себя, но забыть не могу. Это сильнее меня — краткие вспышки воспоминаний, холодный пот, дрожащие пальцы. Избиение отчимом я пережила намного легче. Странно устроен человеческий мозг. Может, поступлю на факультет психологии и пойму, почему быстро забыла о побеге из дома, но не могу выбросить из головы мерзкие прикосновения Артура.

Смотрю на телефон. Открыт инстаграм, а в директе светится сообщение от Эми. Она приглашает в общежитие в следующий четверг. Рискнуть или нет? Я могу уйти в любой момент, меня никто не будет держать. Эми кажется честной и открытой. Зря я так реагирую на цвет её волос. Сама бы никогда не рискнула сотворить подобное. Наверное, я просто завидую её смелости и обезбашенности.

Беру телефон и отвечаю Эми:

«Постараюсь прийти»

Ещё раз поправляю волосы, улыбаюсь собственному отражению в зеркале и выхожу на улицу. Вчера Давид был занят, но сегодня предложил встретиться. Он, как обычно, в строгой белой рубашке и чёрных брюках. Я начинаю привыкать к его одежде. Люблю, когда он закатывает рукава или расстегивает несколько пуговиц. Так его образ кажется чуточку бунтарским, а не пресно-деловым.

Ожидаю очередного нежно-скучного поцелуя, но Давид меня удивляет. Обхватывает шею горячей ладонью, с жадностью прикасается к губам. Его язык проникает внутрь, ласкает мой с упоением и лёгкой дерзостью. Я тут же обнимаю Давида за шею, со всей нерастраченной энергией отвечая на поцелуй. Кусаю его губы, постанываю, утопая в водовороте плотских желаний. Мне так хорошо, не хочу никуда идти, только бы стоять вот так, возле его машины, вжимаясь в сильное тело, и растворяться в ненасытном поцелуе.

— Нам нужно ехать, — хрипло произносит Давид, зарываясь лицом в мои волосы.

— Зачем? Куда?

— Автомобильный кинотеатр под открытым небом.

— Как в кино? Я видела подобное в старом фильме.

— Да, Олесь, как в кино, — он криво усмехается, открывает передо мной дверь машины.

— Но мы можем остаться… — хотела сказать уверенно, дразняще и соблазнительно, но вместо этого слышу нотки сомнения в собственном же голосе. Да что за чертовщина? Я же готова!

Давид отрицательно мотает головой.

— Мы не можем пропустить последний фильм Гая Ричи, — произносит насмешливо.

Я подавляю вздох разочарования. Через полчаса мы приезжаем на огромную парковочную площадку, заполненную автомобилями. Давид останавливается в последнем ряду справа. Я вижу белый экран впереди, не такой огромный, как в обычном кинотеатре, но тоже сойдёт. Людей почти не видно, у многих машин тонированные окна.

— Тут необычно. Я чувствую себя героиней американского кино.

Начинается показ фильма. Давид покупает попкорн и колу в ближайшем киоске, мы жуем вредную пищу и следим за развитием сюжета. Через час еды не остаётся. Влажными салфетками вытираем руки, из одной трубочки пьём кока-колу. Мне уже всё равно, чем закончится фильм. В дрожь бросает от одной мысли о том, что Давид прикасается губами к соломинке, а потом я обхватываю её в том же месте. Есть в происходящем что-то запретное, будоражащее кровь и сознание.

Чем дольше длится пытка, тем жарче мне становится. За окном темнеет, тонированные стёкла надёжно закрывают нас от любопытных глаз. Я не хочу покорно ждать его поцелуев, мне катастрофически не хватает Давида.

Тянусь к нему, зову по имени. Он оборачивается. Не теряя ни секунды, я вжимаюсь в его губы своими. Начинаю целовать. Не торопясь, осторожно. Его запах и вкус действуют ошеломляюще. Вены плавятся, я неосознанно ёрзаю на кресле, когда Давид яростно отвечает мне. Обнимает за талию, грубо толкается в рот языком. Мне безумно нравится его напористость. С первого же дня я почувствовала, что он опасен. Холодный, закрытый, с тяжёлым характером. Он спас меня. И не принудил к сексу, хотя уже сто раз мог это сделать. Я знаю, что в любой момент он остановится, поэтому не боюсь его настойчивых ласк и поцелуев.

Я так сильно хочу почувствовать Давида, что перешагиваю через собственные барьеры. Впервые поднимаю руку и прикасаюсь к его оголённой коже. Провожу пальцами по ключице, расстёгиваю пуговицу на рубашке, чтобы накрыть ладонью мускулистую грудь. Его тело упругое, горячее, приятное на ощупь. Хочется трогать и трогать.

Давид оставляет мои губы, покрывает поцелуями подбородок, шею, плечо. На мне лёгкая майка и юбка до колена, при желании можно прикоснуться ко всем участкам тела.

Ощупываю его, кажется, расстёгиваю ещё несколько пуговиц. Совсем себя не контролирую. Мне очень мало, мне слишком много. Рука Давида скользит по спине вниз, сжимает ягодицу, дотрагивается до коленки. Его губы вновь накрывают мои, наши дыхания сливаются, бесстыжие стоны всё чаще вырываются из груди.

Боже, мы же у всех на виду! Пусть темно, пусть окна тонированные, но вдруг кто увидит? Происходящее постыдно и запретно, но так желанно! Хочу избавиться от мучительной тяжести внизу живота, она не в первый раз там.

Пальцы Давида гладят моё бедро, это приятно и волнующе. Даже слишком. Внизу влажно, я чувствую это. Так уже было после той ночи, когда мы чуть не дошли до конца. И после первого с ним поцелуя тоже. Читала, что это нормально, но всё равно смущаюсь.

— Ничего не бойся, хорошо? — шепчет Давид, оставляя лёгкие поцелуи на моём плече. — Просто доверься мне.

Не понимаю, о чём он. Конечно, я ему доверяю. Касаюсь губами его шеи и глухо стону — он трогает меня между ног. Проводит пальцами вверх и вниз по тонкому белью. Я жмурюсь, внизу слишком горячо, мне неловко. Дёргаюсь, пытаюсь убрать его руку, но Давид не позволяет. Вновь обрушивается на меня с поцелуем. Отодвигает в сторону промокшую ткань и касается там.

Все ощущения концентрируются внизу. Они острые, запретные и пугающие. Я перестаю отвечать на поцелуй. Надо бы отпихнуть руку Давида, но если остановлю его сейчас, то сойду с ума.

Его прикосновения настойчивые, умелые, я выгибаюсь и глухо стону.

— Это слишком…

— Расслабься. Ничего постыдного не происходит. Все страхи в твоей голове, — он кусает мочку уха, проводит языком по чувствительной коже шеи.

Я зажмуриваюсь, когда на секунду кажется, что воспоминания о чужих прикосновениях снова всё испортят. Но ничего подобного не случается. Я слишком поглощена новыми ощущениями. Палец Давида скользит внутрь меня, но не причиняет боли. Только еле заметный дискомфорт, но он меркнет под напором тягуче-сладких прикосновений к чувствительной точке.

Я оказываюсь не готовой к тому, что происходит дальше. Мир рассыпается на острые осколки. Тело скручивает от волны нахлынувшего наслаждения, я стону, я бы закричала, но Давид затыкает мне рот поцелуем. Не спешит останавливаться, растягивая мою эйфорию.

Дрожь всё не стихает, а медовое обволакивающее тепло проникает в каждую клеточку, овладевает сознанием. Я прижимаюсь к Давиду, оглушённая первым в своей жизни оргазмом. Веки становятся тяжёлыми, я чувствую лёгкую сонливость.

— Кажется, тебе не интересна концовка фильма, — глухо произносит Давид, уткнувшись носом в моё плечо.

— Не особо.

— Ну и здорово. Возвращаемся домой.

Он отстраняется от меня, целует ласково в лоб и ободряюще улыбается. Но я вижу, что Давид неудовлетворён. Это и ежу понятно. Была бы я смелее, раскованнее…

— Может, я должна что-то сделать? Я ничего не понимаю в интимных отношениях, ты скажи, если что не так, — жалобно произношу, с трудом смиряясь с отсутствием его тепла.

— Ты ничего не должна, Олеся. В постели всё происходит добровольно. Если не готова — ничего не делай.

— Но а как же взаимность? Мне хорошо, а тебе — нет.

Он улыбается. Широко так, искренне. И в глазах появляются бесята, пляшут у костра и подмигивают мне.

— Я хотел сделать тебе приятно. Это особенное чувство: наблюдать за тем, как кончает красивая девушка. Ни с чем не сравнимое. Поверь, мне сейчас тоже хорошо.

Я лишь киваю, смущённая его прямотой.

Намного позже, когда сладкая нега притупляется, а мозги вновь начинают работать, я вдруг отчётливо понимаю: Давид так и не назвал меня своей девушкой. Красивой, да, но не своей.