Глава 20.

Я пытаюсь преодолеть чувство стыда, которое сковало любые попытки двигаться. Несколько смен поз, слабые улыбки, но я сама понимаю, как это убого, а щелчки камеры такие редкие, что кажется, само время застыло, чтобы я прочувствовала весь позор ситуации. Получается, «Ото» существовал. Получается, изначально наше общение не было обманом, лишь потом в него влез Лавров и решил меня шантажировать? И мне казалось, что однажды мы встретимся, погуляем, может быть, возникнет романтический интерес. Но только тогда, что делает тут Глеб? Тоже должен денег? А может, он и просил мои фотографии, чтобы отдать их оценить такому, как Кирилл. Тот молча курит в углу, наблюдая за нами коршуном, словно сейчас мы все бросим и начнем лишать меня девственности, нарушая тем самым договор. А может, Глеб не такой плохой, просто предательства последней недели не позволяют мне поверить, что в людях есть хоть что-то хорошее. Может, он тоже, как и я, попал в беду? А может, я просто ищу в своем окружении хоть крошку света, которая поможет вернуться со дна?

— Ну, чего ты застыла? Надь, прижми змею к себе, посмотри в камеру, улыбнись Глебке. Смотри, как он пялится, сейчас еще немного и дрочить начнет. Тебе денег не хватит.

— Может, ты выйдешь?

— Ой, только не говори, что ты меня стесняешься. После вчерашних-то игр. Мм, Глеб, ты такой лакомый кусочек упустил…

Не выдерживаю, кидаю медведя, с которым успела пару раз сфотографироваться, прямо в Кирилла. Он со смехом ловит, а когда я хочу выйти, преграждает мне путь. Тут же забирает фотоаппарат у Глеба, а тот даже слова против сказать не может.

— Вышел.

— Если мы уже закончили…

— Вышел, иначе будешь тут пахать до седьмого пришествия.

Глеб краснеет до корней волос, переводит взгляд на меня и тут же роняет его на пол. Уходит быстро, даже не прощаясь.

— Какое же ты дерьмо, Соколовский! Ты моральный садист, получаешь удовольствие, мучая других. Тебе нравится брать на себя роль Бога, ломая вокруг себя все.

— Ага, ага, а твой Глебка — агнец невинный. Кстати, уже не девственник, не обольщайся.

— А ты можешь вообще думать о чем-то помимо секса, шлюх и денег? Не пробовал быть нормальным?

— Это скучно. Давай, медведя бери и сделай невинное личико, как я люблю.

— Я даже знать не хочу, как ты любишь, — не расслабляюсь ни на секунду, пока Кирилл фотографирует меня. При этом подходит все ближе и ближе.

— Ляг, спину выгни, медведя к себе прижми. Теперь палец в рот возьми. Оближи.

— Мерзко.

— Зато кадры охуенные, и ты на них, — он пинает мою ногу, встает между. Хочу подняться, но он ставит босую ногу мне на бедро, требуя:

— Не дергайся. Чашечки опусти.

— Нет!

— Живо сказал! Ты хочешь квартиру купить или комнату в НовоЕбуново? Давай, эти фотки увидит только самый выгодный нам с тобой покупатель. И это точно не будет Глеб, — ждет он, когда подчинюсь. — Стягивай. Ну, а чего соски не стоят?

— Да пошел ты.

Он резко наклоняется, кусает за сосок, лизнув его языком. Бью его по лицу, а он усмехается, но тут же фотографирует меня снова.

— Зато смотри, как твоя грудь сразу возбудилась. Теперь палец в трусы.

— Нет, нет! Я не буду!

— Надь, ты заебала. Я и так с тобой вожусь больше, чем с другими. У тебя был шанс уйти из этого дерьма со мной, но ты решила стать шлюшкой. Так какие претензии?

— Никаких! — это один раз, это скоро все закончится. Сую руку в трусы, а он тут же щелкает камерой.

— Супер, — теперь он просто берет мои ноги, поджимает к груди и снимает розовые трусики, которые на меня надели. Я отворачиваюсь, чувствуя, как меня захлестывает ненависть даже не к нему, а к самой себе, что дошла до такого. — Неплохо, неплохо…

Вместо того, чтобы сказать, что мне нужно делать дальше, он вдруг замолкает, а я чувствую, как промежность опаляет горячий воздух. Поворачиваю голову и вскрикиваю, когда Кирилл, отложив фотоаппарат, прижимается губами прямо к моим половым губам. По телу рассыпаются мурашки, а грудь сводит от новых, непонятных ощущений. Я сразу отталкиваю Кирилла.

— Ты больной?! Ты зачем это делаешь?

— Захотелось тебе полизать. Никому не хотелось, а тебе хочу. Цени.

— Да пошел ты! Отдай мне, что обещал, и лижи на здоровье! Мы же договаривались! — встаю. По мягкому идти не так удобно, особенно если хочешь сделать это гордо, с достоинством. Хотя, какое достоинство может быть, когда мужчина пытался засунуть свой язык тебе между ног.

— Мы не закончили, вернись.

— Я больше не могу! Кирилл, ты чудовище.

— А ты надеешься, что будешь нужна принцу «Отто» после того, как тебя кто-то девственности лишит.

— Да плевать мне на «Отто» и на тебя. Я просто хочу, чтобы это поскорее закончилось, — уже реву, не могу остановиться. Кирилл в пару движений преодолевает расстояние между нами, хватает за подбородок пальцами, щелкая фотоаппаратом.

— Отличный кадр. Хотел тебя еще раком снять, но и этого хватит. Можешь идти.

Шагаю назад, не понимая, как он может быть настолько бесчувственным. Безжалостным.

— Знаешь, мне даже тебя жалко. Ты никогда не узнаешь, что такое любовь, что такое дружба. Тебя всегда будут окружать только похоть, злоба и желание наживы. А я выкарабкаюсь. Продам одну из дырок или даже три и забуду тебя и всю ту грязь, которая тебя окружает.

— Грязь, возможно, но не меня. Первую любовь не забывают.

Хохочу в голос.

— Только вот первая любовь у меня не ты, а Глеб, — съел, мудак?

Оставляю его одного и иду переодеваться, чтобы, наконец, пойти домой. На улице замечаю Глеба. Хочу пройти мимо, но он меня окликает.