Часть 22

В такси мы почти не говорим. Мама прижимает меня к себе, гладит по волосам, шепчет какие-то молитвы и благодарности господу, а я просто вцепляюсь в неё, словно в спасательный круг, и из глаз катятся слёзы. Сама не знаю, что именно оплакиваю - свою любовь, так некстати проснувшуюся по отношению к совершенно неподходящему человеку, своё сердце, которое кажется мне разбитым. Или свою душу, часть которой осталась там, в этом сгоревшем дотла особняке.     

И снова бесконечно думаю. О том, что рассказать матери, как солгать - не ради Паоло. А ради неё же самой. Постепенна история-выдумка приобретает вполне чёткие черты, и как бы отвратительно мне ни было от самой себя, я планирую выдать её за действительность.    

Когда за моей спиной захлопывается дверь в квартиру, где я делаю жадный вдох, впитывая всем своим существом знакомый с детства аромат, мама снова судорожно прижимает меня к себе.    

- Я сейчас чаю сделаю. Супчика сварю. Ты переодевайся, в кухню приходи, будем решать, что делать.     

За этим её «будем решать, что делать», кроется что-то, что посылает по телу новые волны тревоги. Но сейчас мне нужно в душ. Срочно. Хочу смыть с себя всё, прежде всего - ужасающее чувство, царапающееся в глубине нутра. Чувство, что мне плохо без Паоло и непонимания того, что с ним и где он сейчас.      

Я стою под горячими струями, которые бьют по телу, но не приносят ни толики облегчения. Между ног крови не обнаружилось. Ничего не саднит и не болит, и от этого я с облегчением выдыхаю. Возможно, мэр не успел меня трахнуть, когда начался пожар. Снова начинают душить слёзы. Только случайность, которую те милые женщины обозвали божьим провидением, спасла меня от насилия. И отдал меня в руки этому насильнику - Паоло.      

И какое, чёрт побери, основание я имела считать, что со мной всё будет иначе? Мне вспомнились слова Эли, в которых она была права на все сто. Я для Паоло - всего лишь дорогая игрушка, за которую он поимел бы много денег. И мне стоит напоминать себе об этом почаще.     

Когда переодеваюсь в халат и прихожу в кухню, мама уже успевает расставить на столе чашки, тарелку с бутербродами и даже открывает банку с моим любимым персиковым вареньем. И украдкой стирает из глаз безостановочно текущие слёзы.     

Снова обнимаю её, вжимаясь крепко-крепко.    

- Мам… всё хорошо, не плачь. Я дома, - шепчу тихо.     

- Ну, давай-давай, садись, кушай.      

Улыбаюсь, устраиваясь за столом, но к еде не притрагиваюсь. Уверена, мне кусок в горло не полезет. Мама снова суетится, ставит на плиту кастрюлю, наверняка собирается варить бульон.      

- Мам! Подожди. Хватит. Со мной ничего не случилось. Я в полном порядке. Не нужно так переживать.    

Она вытирает руки о передник, роется в шкафчиках, и я впервые вижу её в настолько взбудораженном состоянии.    

- А я ведь была там. Была… Меня отправили оттуда прочь. А в полиции даже заявление брать не стали.    

- Погоди. Где ты была?     

Снова сердце начинает стучать как бешеное. Так и вижу, как мама приезжает в особняк Паоло, а ей там лгут, что видеть меня не видели. И ведь Паоло мне ни слова об этом не сказал!      

- У твоего работодателя, конечно. А потом в полиции. Они мне сказали, что искать тебя не будут. Что нет никаких оснований. И что девочки в твоём возрасте иногда сбегают из дома.      

Я застываю с нелепо приоткрытым ртом. Даже не знаю, как выдавить из себя хоть звук. Это всё просто ужасно. Сколько на моём месте было точно таких же девочек, как я? Скольким матерям то же самое говорили в полиции? Где потом оказались эти несчастные? Мне удалось сбежать, а им?     

И всё равно, я не стану говорить матери правду. Во-первых, она может этого не вынести. Во-вторых, я не знаю, что произошло с Паоло. Ведётся ли на меня охота в данный момент? И если да - даже думать боюсь о том, во что она превратится, если сейчас признаться во всём маме.        

- А я… я же действительно сбежала, - хрипло шепчу, глядя на мать исподлобья.      

- Ты… что?     

- Я сбежала. А та работа была только прикрытием. Я хотела тебе позвонить, но потеряла телефон. Мы с Машкой Катунковой, помнишь, она в параллели училась… встретились недавно. Она предложила работу в мегаполисе поискать. А ты бы ведь меня в столицу не отпустила… И вот я решилась сбежать.     

Я вижу, как лицо мамы идёт пятнами, и хочется прикусить себе язык до крови за произнесённую ложь.    

- Как ты оказалась сегодня снова там? Где твои вещи?     

- У меня всё украли… Я еле смогла вернуться обратно. Пошла в тот особняк, чтобы хоть немного заработать и принести тебе деньги, а там… пожар. И я побежала к сосе…         

Я не успеваю договорить - на моё лицо обрушивается ладонь матери. Раз, другой, третий. Она хлещет меня по щекам с такой силой, что моя голова мотается из стороны в сторону, а я даже не прикрываюсь. Потому что заслужила на все сто. По крайней мере, мне так кажется в тот момент.     

- Дрянь!!! Ты дрянь! - вопит мать, так и продолжая лупить меня, теперь попадает по голове, снова по щекам, и я всё же вынуждена закрыться руками. - Какая же ты сволочь! Неблагодарная тварь! Марш в свою комнату, и чтобы больше я тебя сегодня не видела!             

Я пулей бегу к себе. Из горла рвутся судорожные рыдания, слёзы брызжут из глаз. Едва прячусь за дверью, буквально сползаю по ней спиной и, прикрываю ладонью рот, потому что хочется выть. От своего бессилия, от такой заслуженно-незаслуженной кары, которую обрушили на мою голову. И от самой себя, к которой испытываю сейчас только отвращение.       

Если я думала, что всё худшее, что могло со мной случиться, осталось в дне прошлом, я жестоко ошибалась. Едва миновала бессонная ночь, за несколько часов которой я лишь невидяще смотрела в потолок и ни о чём не думала, мама позвала меня завтракать. И тон её не предвещал ничего хорошего.       

Почти что бросив мне тарелку каши, она отвернулась, словно один мой вид вызывал у неё неконтролируемую ярость, и включила телевизор. Я помешала овсянку ложкой, размышляя, смогу ли впихнуть в себя хоть немного, и застыла, когда до меня донёсся голос диктора с экрана телевизора.     

- … особняк, принадлежащий итальянцу Паоло Раньери был уничтожен огнём полностью. По предварительным данным хозяин дома погиб. Причина пожара выясняется. Будет проведено следствие, чтобы…

Что крылось за этим «чтобы», я уже не слышала. Уши заложило таким шумом, что все звуки померкли. Только стук моего сердца отбивал рваный ритм, оглушая.           

На экране появилась картинка - некогда светлые стены «Парадизо», все в саже, обгоревшие и уродливые. Как и мои чувства внутри в этот момент.            

Паоло погиб. Погиб!        

- Что?        

Мама обернулась ко мне, и только тогда я осознала, что шепнула имя Паоло. Сжав ложку с такой силой, что её края врезались в ладонь до боли, я искривила губы в невесёлой улыбке.         

- Ничего, - выдавила из себя. - Я просто не голодна.          

- Тогда снова марш к себе.         

Я снова метнулась туда, где стены моей комнаты спрячут меня ото всего, кроме мыслей. И услышала долетевшее в спину:      

- С завтрашнего дня на рынок выйдешь торговать. Я с Марьей договорилась. Будешь подменять её часа на три-четыре каждый день. Платят мало, но больше никаких поисков работы. И поступишь туда, куда я скажу.    

И мне было на это плевать. На всё. Теперь я готова была делать, что хотят другие. Меня этому научили в «Парадизо». В том «райском» месте, попав в которое, я поняла, что моя жизнь превратилась в кромешный ад.