Часть 23

Ему было не впервой начинать все сначала.          

Когда только переехал в Россию из Италии в попытке оставить позади прошлое, которое давило на Родине со всех сторон – погорел со своим первым делом. Он и сейчас ещё помнил это ужасающее опустошение от осознания того, что у него больше ничего нет. Что он снова – абсолютный ноль, по своему социальному положению и по состоянию банковского счёта. Все, что имел, все, что сумел скопить, и все, что вложил в небольшой ресторанчик – пошло прахом. А вместе с финансами сгорели и надежды на лучшее будущее, на способность начать жизнь заново. И иллюзия, что может перешагнуть себя прежнего – погибла тоже. Как и в принципе вера во что-то хорошее.          

Люди, как он тогда понял, по большому счету, везде были одинаковы, менялись лишь декорации, на фоне которых расцветали их пороки. И когда встретил Тину – осознал окончательно, что ради того, чтобы чего-то добиться – нужно идти по головам, нужно давить не на хорошее, доброе и вечное, а на все гадкое и грязное, что есть в человеке.          

Похоть – вот что стало его оружием в борьбе за место под солнцем. Да, он использовал Тину, но сделал не больше того, на что она готова была пойти сама. Она желала продаться – он помог найти того, кто купит.     

Нет, он не пытался искать себе оправданий теперь, когда смотрел словно бы со стороны на все, что сделал в прошлом. И хотя был в то время не просто на грани, а вообще в полной заднице, не имея средств даже на то, чтобы вернуться в Италию, прекрасно сознавал, что не только отчаяние было причиной того, каким грязным бизнесом он занялся. Нет, здесь сошлось все – желание мести и тупиковое положение, ожесточенность от неудач и незнание, что делать дальше. И он всегда понимал, что однажды сгорит в аду за все, что сотворил, если только чистилище вообще существует. Как и Бог – тот Бог, который никогда его не слышал. И в которого теперь, когда он вновь оказался на нулевом километре своей жизни, так хотелось поверить вновь. Просто потому, что нуждался сейчас в той надежде, что могла дать вера в высшие силы. В том мнимом покое, что могла принести молитва, дающая ощущение, что скидываешь с себя часть груза, который больше нет сил тащить. В том спасительном уповании на то, что кто-то незримый может тебе помочь, даже если давно перестал быть настолько наивным.           

Нынешнее положение, в котором Паоло пришлось затаиться, заставляло его корчиться в агонии от невозможности что бы то ни было сделать. Он, нетерпеливый и деятельный, привыкший за последние годы решать и получать все быстро и по одному лишь своему желанию, теперь вынужден был просто ждать. Потому что любое неосторожное движение, любая ошибка – могли стоить ему всего. Жизни. Свободы. Присутствия Марины рядом.        

Заранее сняв апартаменты на ближайший месяц под чужим именем, он заперся в четырех стенах и внимательно следил за всеми новостями, касающимися пожара в «Парадизо». Как он и рассчитывал, оставленные им зацепки позволили счесть его сгоревшим заживо. В виду огромного резонанса, который получило это происшествие в СМИ, никто из находившихся в тот вечер в «Раю» не решился упоминать, что в особняке был и сам мэр, в результате чего дело, благодаря тем влиятельным лицам, что присутствовали на аукционе, быстро замяли, не вдаваясь в разбирательства. Его самого списали в жертвы пожара, мэра – в пропавшие без вести при невыясненных обстоятельствах. И это было ровно то, на что он надеялся.           

Теперь дело оставалось за малым и самым сложным – дать всем забыть о том, что Паоло Раньери когда-то существовал.         

Всем, кроме одного-единственного человека.           

Каждый раз, как включал телевизор или листал новостные ленты в интернете, он мучительно гадал, что чувствует Марина теперь, когда он считается погибшим. Испытывает ли она облегчение от того, что ее мучитель мертв? Или все же сожалеет о нем хоть немного? Было жутко даже предполагать, что она рада избавиться  от него, но он упрямо верил – тот отклик, что он рождал в ее теле, не мог не коснуться и ее души. И он по-прежнему был готов на все, чтобы снова вдыхать ее запах, как кислород. Потому что без нее – непременно задохнётся, лишенный последнего шанса на иную жизнь.          

- Я мог видеть вас раньше?       

Этот вопрос заставил его нахмуриться. Слишком много любопытства, а ведь он знал данное место как то, где не суют свой нос в личные дела клиентов.          

- Нет, - отрезал он коротко, сымитировав французский акцент – языки всегда давались ему легко.          

- Понял, - ответил человек, сидевший за столом в полутёмном подвале. Официальная табличка, вывешенная на улице, гласила, что это обувная мастерская, на деле же здесь можно было разжиться поддельными документами. Практически на любой вкус и цвет – количество стран, которые охватывала эта преступная сеть, было огромным. И воспользовавшись этим, он собирался воскреснуть под чужим именем и тем самым положить начало новой жизни. Делать это так, возможно, было не слишком правильно, но выбор его был невелик. Ибо попадаться живым тем, кто был на злополучном аукционе – все равно, что подписать себе смертный приговор. Он был винтиком механизма, выпадение из которого делало его ненужным и опасным элементом, знавшим слишком много. И если бы он не инсценировал свою гибель сам – непременно умер бы всё равно, только уже по-настоящему.           

- Будет готово через две недели, - произнес мужчина, принимая от него конверт с задатком и фотографией, с которой теперь смотрело совсем иное лицо. У человека на фото были гладко зачёсанные назад золотистые волосы, выбритые по бокам, темные глаза и светлая, чуть удлиненная борода. Он был похож теперь скорее на скандинава, нежели на француза, но подобные несоответствия Паоло волновали мало. Он заботился лишь об одном – чтобы никто не мог понять, кем он был в прошлом в действительности.        

Коротко кивнув в знак согласия своему неприметному с виду собеседнику – именно такие и являлись идеальными преступниками – Паоло молча вышел.        

Четырнадцать ступенек, чтобы подняться из сырого подвала на солнце. Четырнадцать дней, отделявших его от вступления в новую жизнь.         

Сейчас он был никем. Его как бы вовсе не существовало. И это было странное ощущение, дававшее какую-то особую свободу и вместе с тем – давящее неопределенностью.          

И главным, о чём он думал все эти дни, оставалась Марина. Труднее всего было совладать с мыслями, что пока ему приходится прятаться от чужих глаз, рядом с ней может вертеться кто-то другой. Кто-то другой может касаться ее, целовать ее, иметь ее. А она, возможно, делает для чужого мужчины все то, чему он ее обучил. И представляя все это, Паоло ощущал, что готов убить. Хотя если Марина способна на подобное – значит, она вовсе не та, какой он ее воображал. И это стало бы самым страшным. Как осознание того, что от твоей болезни просто нет лекарства.         

Две недели спустя он стоял возле ее дома – адрес остался у него благодаря сохранённой анкете, которую заполнила Марина при приеме на так называемую работу. Неспособный усидеть на месте ни минуты, он приехал к ней раним утром, когда небо только ещё начало светлеть, меняя ночные одежды на рассветные одеяния. Замерев молчаливой тенью на детской площадке напротив подъезда, он выжидал, когда стрелки часов приблизятся к отметке, которая будет выглядеть более-менее прилично для визита. И гадал – что именно рассказала Марина матери обо всем, что случилось с ней в «Парадизо».         

Он знал, что эта женщина приходила в его особняк в поисках дочери. Тогда он не испытывал к ней ни малейшего сочувствия – не знавший сам материнского тепла, он был просто неспособен понять чужих чувств. Теперь же стоял, как влюбленный подросток под окном объекта воздыхания и с тревогой думал – как исправиться в глазах матери Марины, если та поймет вдруг, кто он такой. И с ужасом понимал, что нет слов, способных его оправдать. Да никакие слова и не помогут, если женщина, ради которой он изменил все – не захочет его принять. Не протянет ему хрупкой руки, в которой было столько живительной, столь необходимой ему силы. И в этом случае будет уже плевать, что станут думать о нем все остальные. Сейчас он был мертв лишь документально, отказ же Марины убьет в нем все то живое, что он сама и пробудила. И думать об этом было настолько жутко, что он задавил в себе все эти мысли. Она слишком нужна ему. И ему должно было повезти – хотя бы раз в жизни.             

Он повторял себе это по кругу, когда дверь подъезда неожиданно распахнулась и из нее вышла Марина. Сердце нервно дернулось и он с силой, до побеления костяшек пальцев, сжал металлический каркас качелей, у которых стоял. Желание броситься ей навстречу боролось внутри с настороженностью, порождённой вопросом о том, куда она направляется в такую рань. В конце концов он просто пошел за ней следом, стараясь держаться на расстоянии и был немало удивлен, когда понял, что Марина направляется к близлежащему рынку – в это время ещё не начавшему свою работу.           

Внутри что-то мучительно защемило, когда он увидел, как она подходит к одной из палаток и начинает разбирать подвезённый грузчиком товар. То, что видели его глаза, было совершенно очевидным свидетельством того, что Марина вынуждена работать здесь, но примириться с этим душой он был не в состоянии.            

Среди этой грязи, навечно, казалось, въевшейся в разбитый асфальт, под рваным выцветшим навесом она выглядела абсолютно чужеродно. Неуместно. Неправильно. Когда Марина повязала на себя старый фартук и засучила рукава, он так ясно, так живо вспомнил, какие одежды заставлял ее не так давно надевать. И именно для такого она и была создана – для нежнейшего атласа и тончайшего кружева, обрамлявших ее неброскую, но притягательную красоту. Не для того, что окружало ее теперь. И он больше не мог и дальше наблюдать за тем, как она, достойная гораздо лучшей участи, смиренно, как-то даже механически, сгибается над коробками с продуктами, чтобы разложить их на прилавке.           

Гонимый желанием выдернуть ее из этой чудовищной обстановки, Паоло быстрым шагом направился к палатке, внутри которой находилась Марина.         

- Мы ещё не работаем, - сказала она ему, когда он подошёл вплотную, отделенный от нее лишь обшарпанной полоской железа, где облупившаяся местами грязно-голубая краска соседствовала со следами ржавчины. Он смотрел, как Марина выкладывает на потасканный прилавок колбасы и от того, как устало она говорила, даже не подняв при этом глаз, словно ничто вокруг ее не интересовало, испытывал нарастающее беспокойство и неприятие всего происходящего.          

- Я не за колбасой, - сказал он, опираясь ладонями на прилавок и подался к ней ближе, ощущая при этом дичайшее отвращение к лежащему между ними мясному продукту, - я за тобой.          

Она вздрогнула, услышав его голос и резко вскинула голову. И столько всего промелькнуло на ее лице в этот момент, что Паоло поверил вдруг – он просто не мог быть ей безразличен.        

Когда в ее глазах в конечном итоге застыло недоверие, он снял темные очки и посмотрел на нее так, что одного этого должно было быть достаточно, чтобы напомнить ей все, что их связывало.         

- Это я, - подтвердил он на тот случай, если у нее остались какие-то сомнения.         

И получил весьма неожиданную реакцию.       

Щеку обожгло от хлёсткого удара, когда Марина резко и внезапно замахнулась, чтобы дать ему пощёчину. И, похоже, не собиралась на этом останавливаться.        

Он уклонился, когда она занесла ладонь, намереваясь снова его ударить, быстро зашёл за прилавок, развернул девушку к себе лицом и, заведя руки Марины ей за спину, прижал ее к своему телу. Но не успел сделать и вдоха, как она стала с бешеной силой вырываться, почти что крича:             

- Не трогай меня! Мерзавец! Скотина! Урод!        

Ему не оставалось ничего иного, как, схватив ее за локоть, поволочь прочь от рынка, где другие продавцы уже начали на них оглядываться.         

- Не так уж и плоха моя прическа, - хмыкнул он на ее последнее оскорбление, заводя Марину за близлежащие гаражи, подальше от посторонних глаз. И едва только выпустил ее руку, как она принялась молотить его кулаками по груди:        

- Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!       

- Успокойся, - сказал он, пытаясь снова привлечь ее к себе, но она вывернулась. Взглянула на него глазами, полными злых слез и гневно выпалила:       

- Ты меня продал! Прикинулся мертвым! А теперь пришел, чтобы полюбоваться на то, до чего меня довел?!

- Все не так, - ответил он, делая глубокий вдох, прежде, чем продолжить и неожиданно теряясь от незнания, с чего начать. – Послушай, я все объясню…        

- Не хочу! – прервала она. – Ни слушать тебя, ни видеть! Больше никогда! Лучше бы ты реально сдох в этом пожаре!       

Он ощутил себя так, будто его ударили в самое уязвимое место. Нет, хуже – словно чья-то рука влезла к нему в нутро и, мучительно перекрутив там все, просто взяла и выдернула душу с корнем. А вместе с ней – то, на что он так наивно надеялся.        

Он неверяще смотрел в искаженное лицо Марины – такое долгожданное все эти дни и ночи без нее и такое чужое сейчас, когда она говорила слова, которые перечеркивали все. Которые уничтожали его без шанса на возрождение. Которые ставили печать «бессмысленно» на всем, что он сделал и что хотел ей дать.

Да, он действительно был ей небезразличен. Но то, что она испытывала к нему, было крайне далеко от того, во что он позволил себе поверить.         

Она желала ему смерти, но то, что сделала одной лишь своей фразой – было хуже, чем смерть. Смерть – это избавление, переход за черту, где нет боли и пустоты. Его же до конца жизни страшной пыткой будет преследовать картина того, как она выглядела в этот момент, когда его очередная ставка на жизнь вновь не сыграла. Он никогда не забудет ее голоса и слов, от которых сердце оборвалось и ухнуло куда-то вниз – ей под ноги, которыми она растоптала его идиотскую веру в то, что для него у судьбы и Бога могло быть уготовано хоть что-то хорошее.        

Ничего больше перед собой не видя – окружающий мир слился в одно сплошное белое пятно – он отступил от нее на шаг, потом ещё на один и ещё…  затем развернулся и неверной походкой пошел прочь, не сказав больше ни слова.        

Бесполезно было говорить ей, что она для него значила и чего он в ней искал. Женщина, не желавшая дать шанса даже объясниться, не могла дать ему и ничего большего. И он это, наверное, заслужил. Она была не его спасением, она была бумерангом, который отплатил ему за все.         

И вот теперь жизнь действительно начиналась с чистого листа. Только писать на нем отныне было нечего и незачем.