ГЛАВА 14

Я летала. Не помню, были ли у меня крылья, но я, несомненно, парила. Я видела божественный свет и слышала ангельское пение. Похоже, ангелы были вовсе не бестелесны — я ощущала на своем теле их нежнейшие касания, такие бережные и в то же время властные, аккуратные и точные, они знали, в каком месте надо сжать, а где огладить, где провести мягчайшим перышком, а где поцеловать, охватив сосок горячими твердыми губами…

Что?

Какого черта?

Что происходит?

— Как что? Продолжение, как ты и просила. — Рокочущий голос, звучащий прямо в ухо, окончательно разбудил меня. И из прекрасного сна я попала прямиком в оживший эротический кошмар: я лежала в совершенно незнакомом номере, голая аки только на свет народилась, в объятиях мужчины, от которого столь старательно пыталась держаться как можно дальше.

Его длиннющие конечности оплетали меня, удерживая так, что я не могла пошевелиться, его запах обволакивал меня с головы до ног, так что ошибиться было невозможно — мы провели эту ночь вместе. Очевидно, провели довольно бурно и страстно, судя по тому, как сладко ныло тело в томной неге. Физически я чувствовала себя непростительно хорошо — лучше, чем когда-либо в жизни. Но морально… Божечки, как стыдно. Я точно помню, как мы целовались в ресторане и как пронзительно свистела нам Алекс со сцены, я помню, как подкосились ноги, когда я попыталась встать с высокого барного стула, и как Макс подхватил меня на руки. А потом… Потом только парение в блаженстве и ослепительные вспышки не знаю чего, вполне возможно, что парочки миллионов оргазмов, которые я помню телом, а не мозгами.

Ан, нет, чем основательней я возвращалась в мир бодрствования, тем отчетливей и ярче становились воспоминания и на вполне себе сознательном уровне, а вместе с ними заливалось краской не только мое лицо. Господи, да я до коленок, наверное, покраснела и одновременно вспыхнула, охваченная далеко не одним только стыдом.

Блин. КАК? Как можно было так напиться и опозориться? Ведь знала, что мне временами и пробку понюхать хватит для состояния нелегкого опьянения, а тут глушила, как не в себя.

— Давно надо было тебя напоить, — промурлыкал этот мерзкий ангел-искуситель.

— О чем я просила? — прохрипела я, боясь открыть глаза и посмотреть в лицо Максу. Да я и в свои бесстыжие не знаю, когда смогу смотреть в зеркале, особенно, если почти уверена, что увижу там совсем не искреннее раскаяние и осознание грандиозности совершенной ошибки, а, скорее всего, желание ошибиться так же еще разиков этак сто, вот только без алкогольного аперитива, а то печень — не совесть, бесконечно прощать не будет.

— М-м-м, ты имеешь в виду, какую из десятков просьб? — порочно хрипло протянул Макс, и его и без того беспокойные верхние конечности вконец оборзели. — Не останавливаться, когда прикасаюсь к тебе здесь? Целовать тебя вот тут? Или облизывать именно так?

Каждый вопрос сопровождался столь смелыми и бесстыдными, с моей точки зрения, ласками, что я открыла рот, чтобы потребовать немедленно прекратить это безобразие, и… издала такой возмутительно страстный стон, что закрыла рот обеими руками.

— Не стесняйся, свет мой. Не стесняйся, как не стеснялась ночью. Я готов слушать эти звуки вечность. — Мой мучитель продолжал творить что-то невообразимо прекрасное с моим телом, которое, содрогаясь и трепеща, с восторгом и радостью отзывалось на каждый мимолетный поцелуй, каждое соприкосновение моей кожи с его ртом, каждое поглаживание. Боже, это со мной ТАКОЕ творится? Это я ТАК могу чувствовать? Это ТАК занимаются любовью? В смысле — сексом, ведь именно он это и был, вот только до сих пор не представляла, что сие действо мне захочется описывать не словами «хорошо», «приятно», «удовольствие и расслабление», а одними лишь «великолепно-потрясающе-с-ума-сойти» и вовсе невнятными нечленораздельными восклицаниями.

А Макс будто решил поработать над закреплением сотворенного его усилиями со мной результата, пресек мою совсем не убедительную даже для себя самой попытку покинуть ложе разврата, перекатил на спину и подмял под себя, заставляя-таки смотреть в лицо и давая почувствовать полную собственную готовность продолжить непотребства. «Ни стыда ни совести у кого-то», — подумала я, позволяя своим ногам раздвинуться, давая ему полный доступ. Еще разочек, чего уж там, нужно же запомнить во всех трезвых подробностях, за что мне должно быть стыдно до конца моих дней. Но тут мой коварный соблазнитель наклонился к моим губам, и я внезапно вспомнила о том, какой же, должно быть, чудный аромат это мое утреннее дыхание дракона, и снова зажала рот ладонью, умудрившись втиснуть ее между нашими лицами, едва не лишив Макса левого глаза.

— Вот, значит, как, — нисколько не смутившись, усмехнулся он. — Целоваться с утра ты не готова. А жаль, вчера мне от этого мозг-то окончательно и вынесло.

— Коньяк мозг нам обоим вынес, — пробубнила я почти стопроцентную ложь. — И сначала зубы чистить, а потом уже… всякое.

— Ну да, ну да, «всякое» говоришь… — И вместо того, чтобы отпустить меня упиваться своим позором в ванную, охальник просто соскользнул ниже, сведя мои груди вместе и начав об них тереться лицом, облизывая и царапая щетиной и без того дико чувствительные уже соски.

Дыхание пресеклось, позвоночник выгнуло, руки непроизвольно вскинулись, оказываясь на его голове. Находившаяся где-то на пути к полному возвращению способность к адекватному мышлению решила продлить свои отгулы, уступив место столько долго находившимся в заключении примитивным инстинктам.

— Боже, это же просто терпеть невыносимо, — проныла я, буквально умирая под умелыми ласками рта и рук Макса, который либо помешался на моей груди, бесконечно ее сжимая, покусывая, оглаживая языком, либо решил сделать чокнутой меня, заставляя гнуться, извиваться, но не предпринимая больше никаких поползновений. Хотя еще немного, и я взлечу уже и от этого.

— Смотреть и не прикасаться — вот где невыносимо, свет мой, — проворчал мой экзекутор и с силой обдул разгоряченную и влажную его стараниями кожу, и я взвилась, упираясь затылком в подушку, издав невнятный вскрик от волны острого кайфа, множеством иголочек, пронзивших все нервные окончания.

Макс же, не дожидаясь моего расслабления, стремительно скользнул еще ниже, подсовывая широкие, как лопаты, ладони под ягодицы и намереваясь… ох… То, что он уже вытворял в таком положении, пронеслось в памяти чередой красочных картинок, где я кричу, цепляюсь пальцами за простыню, сучу пятками и под конец едва не сворачиваю себе шею, застыв невозможной просто дугой под запредельным напряжением. Но сейчас… я взбрыкиваю и сжимаю бедра, хныча, как настоящая зануда: «Ванная».

— Ну, в ванной, так в ванной, желание дамы — закон, — фыркнул сквозь рваные выдохи Макс и, соскочив с постели, подхватил и поволок меня, куда просила.

— Я сама… — начала я возражать, но, естественно, услышана не была.

Широкими шагами он достиг душевой кабинки, опустил меня так, что босые подошвы вместо плитки пола очутились на одной из его длинных ступней, а когда дернулась, придержал настойчиво за талию и покачал головой, одновременно потянувшись открутить кран, и стал проверять температуру воды. Да что ж такое, я ему ребенок, что ли?

— Макс, я могу сама о себе позаботиться, — пробурчала под нос, чувствуя, как в виски начинает давить от противоречивой смеси неловкости и незнакомого комфорта от заботы. Ну разве так бывает?

— Конечно можешь, девочка моя. — Ну вот, опять он с этой девочкой, — Но в чем тогда мой интерес?

И он с легкостью переставил меня под теплые струи, тут же пристроившись позади плотнее некуда. Сжатые зубы не помогли сдержать шипение от попадания воды на ставшую сверхчувствительной стараниями одного долговязого озабоченного шефа кожу груди… да и живота и бедер. Да господи, я сейчас прямо вся один оголенный нерв, и присутствие за спиной Макса, что без всяких церемоний взялся оглаживать уже прекрасно разведанную им территорию, релаксации не способствовало.

— Некоторые пришли сюда помыться, — попыталась возмущенно сказать я, когда он вернулся к действиям с прямым сексуальным подтекстом, сминая одной рукой мою грудь, второй проскальзывая между ног, выцеловывая шею и совершенно бессовестно толкаясь в мою поясницу. Вместо праведного гнева вышло какое-то хныканье. Да и черт с ним.

Я закинула руку на его затылок, поворачиваясь и ловя его губы, потираясь об него в ответ. Что же это за безумство такое, я от его губ просто дурею, улетаю, превращаюсь в бесконечно пластичную мягкую субстанцию, что реально дышит желанием быть смятой, взятой, пронзенной.

— Мыться она пришла, — проворчал, с посвистом дыша, Макс, разорвал поцелуй, мягко развернул меня на месте к себе лицом и настойчиво толкнул к стене. — Мало того, что торопыжка ты у меня, так еще и врушка.

— Я не… — успела пискнуть до того, как он снова совершил коварный скоростной спуск вниз и, стремительно схватив меня за лодыжку, закинул ногу себе на плечо, приникнув к лобку. С ним я, божечки прости, какой-то заикой косноязычной таким темпом стану.

Задохнувшись от первого же бесстыдно-интимнейшего касания его губ, я гулко ударилась затылком о кафельную стену и взвилась вверх, оказываясь на кончиках пальцев. Но бежать тут было некуда, преследователь был безжалостен и восхитительно порочен, да и жертва не желала по-настоящему спасения. Она, то есть я, нуждалась как раз совсем в обратном. Мои пальцы, вдавившиеся в кожу головы Макса до побеления, словно он сейчас был моим пленником для удовольствий, пока одурманенный взгляд метался беспорядочно, стоны вязли в шуршании водных струй, а по телу раз за разом катились все новые волны жара, одна сокрушительней другой — тому неоспоримое подтверждение. Хорошо-хорошо-как-же-хорошо, все остальные слова испарились из моей головы, но все же самую крошечную малость, тоньше волоса недостаточно, чтобы сорваться.

Едва что-то еще способная разобрать перед собой, я опустила глаза и встретилась с взглядом Макса, пылающим, поглощающим. Не просто ощущать, а еще и видеть, как он не всего лишь добивается моего оргазма, исполняя роль заботливого и опытного любовника, что печется о наслаждении партнерши, а буквально упивается мной, кайфует, дуреет, как и я сама, вместе со мной, едва ли не сильнее меня, глядя пристально и в то же время опьяненно из-под отяжелевших век, стало моей последней каплей, отправившей за край… и мгновенно окатившей холодной водой. В прямом смысле. Кто сказал, что заниматься любовью в душе — это сплошная романтика, а не голый экстрим? Забившись в высшей точке и не найдя куда деть свои заполошные руки, я схватилась за первое попавшееся, и это оказался рычаг смесителя.

— Здорово, что не кипяток, — зафыркал от смеха Макс, выдергивая меня из кабинки. — Ну ее на хрен, эту твою чистоту, пойдем в постель.

Вот и почему я его все время безропотно слушаюсь? То туда пошли, то сюда. Это на работе он мне начальник, а здесь и сейчас мы находимся в пространстве, в котором нет места пока неприглядной реальности, она начнется потом, когда мы выйдем отсюда, стараясь забыть все, как и не было. А пока… отрываться — так отрываться…

Выдернув у мужчины свою руку, я остановилась перед кроватью.

— Что не так опять? — насторожился он.

— Ничего, — коварно улыбнулась я. — Ложись.

— Э-эм-м-м, ты уверена? — подозрительно прищурился Макс.

— Еще как, — кивнула я. Ой, я ли эта женщина?

Нет, не я, потому что не существует в принципе сексуально раскрепощенной версии Светы. Я та, кто всегда позволял в этой плоскости просто случаться всему по мужскому сценарию, если до дела вообще доходило.

Макс повиновался. По-своему, конечно. Потому как лег на живот, нахально оглянувшись через плечо на звук моего придушенного прерывистого вздоха. Ведь знает, знает каков, засранец.

Сколько же я за это время пялилась на спину его, на плечи широченные, на затылок бритый… хоть душу отвести, разок всего, но тоже всего истрогать, узнать, каково это — прикасаться так и там, где виделось и желалось изо дня в день.

Поддаваясь своей прихоти, взобралась на шефа, вытянулась поверх него во весь рост, уткнувшись носом в колючий ежик волос, вдохнула и поерзала, наслаждаясь ощущением его кожи повсюду и ответным долгим выдохом.

— Сядь, хочу почувствовать, какая ты там мокрая, — хрипло потребовал босс.

— Между прочим, это я сейчас сверху, мне и командовать, — пробурчала, оглаживая его плечи, бицепсы, бока, одновременно потираясь лицом и грудью, и таки прижавшись в вершине его ягодиц раскрытой промежностью.

Макс задышал часто, как человек, от которого контроль ускользает, заводя этим и меня еще интенсивнее.

— У меня фантазия была… — прошипев нечто явно не слишком цензурное после моего очередного движения бедрами, заговорил он. — Еще тогда… Что просыпаюсь от того, что ты пришла ко мне… вот так же… Будила спящего, голая, влажная, горячая, прижимаясь вот так… черт, сколько же раз я…

Тягучая волна внутренней, очень-очень глубинной дрожи прокатилась по мне от его слов, такой, что заставляет сжиматься не только мышцы, о которых и не ведаешь в спокойной обыденности, но и что-то еще, на ином уровне, чего впору испугаться, ибо тело забудет, а там останется навсегда.

— Свет, скажи, ты думала обо мне тогда? — Макс приподнялся, мускулы на его спине напряглись под моей грудью, и я прикрыла глаза от того, как же кайфово он вот так ощущался. Большой, сильный, так долго непростительно вожделенный. — Честно только, признайся, хотела ведь меня? Пофиг, как неправильно, по твоим дурацким понятиям, это было. Хоть немного хотела?

Прикрыв глаза, вспомнила…

— Да. — Не немного, а так, что умереть от стыда можно было запросто, и мурашки, как полоумные, каждый раз, и голова как в дурмане и огне, и пробуждения тоже в поту… — Да, Макс, хотела.

Он сбросил меня на матрас, взбрыкнув, и тут же накрыл собой. В секунду нырнул ладонями под мои ягодицы, раскрывая для себя, втискиваясь с силой между ног, и сразу же начав раскачиваться, проникая внизу щадяще, один твердый сантиметр за другим и в то же время целуя неистово, словно компенсируя языком и губами недостаток напора, в котором остро нуждался.

— Обними… хочу твои руки на мне, — Его новый приказ, произнесенный сквозь сжатые зубы в краткой паузе для жадного вдоха, и долгое, уже во всю мощь, скольжение, попадающее так невыносимо точно, что от поджатых судорожно пальцев до зашевелившихся волос прострелило невыносимо сладко, до ошалелого крика.

И еще, еще-еще-еще, идеальное попадание, невыносимая точность, и я теряю себя, не помню, не осознаю, что несу сквозь всхлипы и стоны, не имею представления, что вытворяют мои конечности, как гнет мое тело, невыносимо желаю лишь еще одного жестко-виртуозного выпада, приближающего меня… приближающего… возносящего… да-а-а.

Макс затих, кажется, спустя несколько секунд после меня, уткнувшись мокрым лицом в изгиб шеи и продолжая мягко толкаться, как если бы просто не мог остановиться сразу. Я же пялилась широко распахнутыми еще глазами в потолок, совсем его не видя и ошалевая от остаточных волн удовольствия, что никак не успокаивались во мне.

— Вот сейчас мы пойдем, опять помоемся и спустимся позавтракать. Потому как если закажем сюда, то к чертям с голоду сдохнем, так и не добравшись до стола. Заодно и поговорим о том, как все будет дальше, — немного ворчливо, преодолевая еще бурное дыхание, сказал Макс моей ключице, и вот это как раз всю посткоитальную негу смело, как порывом сквозняка.