ГЛАВА 17

— Только не трогай Мартина пока. Он на самом деле не так уж и плох. Да и не особо-то и накосячил.

— Угу.

— А вот этого старого хмыря из Дели прижми как следует. Как его там — Махмуд, Махмед?

— Угу.

— И еще раз проверь этих мартышек…

— Угу.

— Макс, ты меня вообще слушаешь?

— Угу.

— Я тебя сейчас стукну, блин. Хватит угукать. Что за неуважение к женщине в моем состоянии. Как ты вообще…

— Это в каком-таком состоянии? — вкрадчиво переспросил я, злобно ухмыльнувшись в экран. — Это в таком, в котором ты с Грюнвальдом в кабак поперлась?

— Какой кабак, Макс? — глаза Мортиши забегали, как у вороватого менеджера, схваченного на откатах.

— А такой. Тихий, в укромном местечке, маленький такой семейный ресторанчик на Мейерхофштрассе, с шикарным видом на озеро Давозер. Бокал «Кьянти», тунец, обжаренный в кунжуте, спаржа на пару и салат из молодой зелени. Две сигареты. Кофе. Кофе с сигаретами, черт тебя побери. Продолжать? — последнее слово я рявкнул, не стесняясь мелькнувшей на заднем фоне палаты Алекс медсестры.

— Какая сука меня спалила? — Алекс все же смутилась. Так, что даже щеки слегка порозовели. Она нервно зашарила где-то у себя за спиной.

— Алекс, твою мать. У тебя башка вообще на голове есть? Или ты ее в Питере, в одном из залов Эрмитажа, потеряла?

— Макс, что за тон? Где-то тут таблеточки мои были…

— Э нет, драгоценная, ты меня сейчас выслушаешь. Сперва я, потом твои таблеточки, которые ты через раз спускаешь в унитаз. Выслушаешь все, что я хочу тебе сказать. — Я глубоко вздохнул, как перед прыжком в ледяную прорубь, и нервно затарабанил пальцами по столешнице. — Алекс, ты всегда была для меня примером. Недостижимым идеалом бизнесмена — неважно, какого пола и какого возраста. Твой блестящий аналитический ум приводил меня в восторг и онемение. Я мог сомневаться в расчетах компьютера или целого аналитического отдела, но не в твоих прогнозах, предположениях и вскользь упомянутых намечающихся трендах. Ты была права всегда. Всегда. Раньше. Но не сейчас. Что с тобой случилось после совета директоров, Алекс? Тебя будто подменили. Ты присылаешь мне никуда не годные распоряжения, отдаешь моим — прошу заметить — именно моим подчиненным дебильные указания, отменяешь абсолютно оправданные проверки филиалов, перекидывая внимания аудиторов на центральные офисы, которые только что сдали совершенно прозрачную отчетность. Ты мне что, какой-то дурацкий экзамен решила в очередной раз устроить?

— Макс, я…

— Нет, я еще не закончил. Мы с тобой договорились — и мне казалось, что нам не нужны никакие дополнительные гарантии друг для друга — что ты передаешь мне все полномочия по трастовому фонду и по твоему старому гадюшнику. Я даже согласился на мораторий по увольнению этих перцев, по твоей опять-таки настоятельной просьбе, а теперь ты разворачиваешь коней на сто восемьдесят градусов? Тебе на поклон ездят каждый день эти вруны, а ты кидаешь мне высочайшие приказы о помиловании? Ты точно уверена, что хочешь сохранить свою империю для внуков? Для своих внуков, я имею в виду. Или ты все же решила раздать все на благотворительность чьим-то чужим потомкам? Не, хозяин-барин, сама знаешь. Но я так работать не буду. Даже на тебя. Открой почту, там мое заявление на увольнение со всех позиций.

— Макс, ты с ума сошел, — ахнула моя дорогая работодательница, и на этот раз на ее лице промелькнул действительно страх.

— Если ты более не нуждаешься в моих услугах, скажи об этом прямо. Мне не двадцать лет, чтобы воспринять это как очередное крушение мира. — Я был очень зол на Мортишу. Уж не помню, когда такое было в последний раз, и было ли вообще.

— Макс, пожалуйста…

— С Грюнвальдом. С этим уродом, который и так спит и видит, как бы тебя похоронить. Причем он будет рад похоронить тебя как в финансовом, так и в самом натуральном виде. Да если бы не твой начбез, он бы уже раз стопицот попытался бы провернуть этот трюк с твоим погребением. С какого хрена ты вообще поехала с ним?

— Стопэ, — неожиданно сердито рявкнула в ответ Алекс.

Пару секунд мы оба молчали. Я — практически готовый отключить сеанс видеосвязи, Алекс — в непонятном мне раздумье.

— Максим, мой хороший, прости дуру старую. Это… Это, наверное, последствия последнего приступа. Мне так плохо никогда еще не было. Я… я подумала, что мне кирдык. — Алекс отвернулась, но я заметил блеснувшую в уголке глаза слезинку. — Я вот лежала какое-то время в палате, совсем одна-одинешенька, и думала, думала, думала… Дочь меня не любит, внуки почти не знают, все мои бывшие мужья либо ждут не дождутся меня в аду, либо крестятся при звучании моего имени, а старые пердуны замы иначе как стервой меня и не зовут.

— Почему тебе не достаточно моей любви и уважения, твоего экипажа, твоих сотрудников среднего звена, что молятся на тебя и работу, которую ты им даешь, несмотря на все мировые кризисы?

— Твоя любовь? — Алекс усмехнулась. — Ох, мой славный, даже ее одной было бы вполне достаточно, если бы…

Медсестра, маячившая все это время где-то в стороне, подошла к Алекс и показала на часы, явно намекая на необходимость завершения беседы и прохождения очередной процедуры.

— Да-да, буквально минутку, — отмахнулась Алекс, но все же постаралась закруглить разговор: — Макс, ты знаешь, наверное только ощутив себя на самом краю, мы вдруг начинаем желать невозможного — любви и прощения тех, кто тебя окружает. Окружает или окружал. Тех, кого ты вольно или невольно обидел. Это… это выше меня и моих жизненных принципов. Я ничего не могу с этим поделать.

— Мортиша, — я не мог не покачать головой, — я тебя и понимаю, и не понимаю одновременно. Ты никогда не хотела быть хорошей для всех. Ты никогда не стремилась к этому. Что такое «самый край»? Кого ты невольно обидела? Тех, кто собирался тебя сожрать с потрохами? Что за упаднические настроения? Ты Толстого перечитала? Непротивление злу насилием? Бросай эту фигню. У тебя юбилей на носу. Ты арендовала «Hаrmоny оf thе Sеа» на неделю. На эти деньги можно лет пять содержать средних размеров российское муниципальное образование где-нить у нас в глубинке. У тебя гостей одних — порядка трех тысяч, да все такие, что я уж не знаю, откуда ты их знаешь. Да примерно столько же артистов, моделей, циркачей и прочей хренотени. Ты должна быть огурцом, и у тебя на это осталось несколько недель всего.

— Максим, малыш…

— И я тебя твоим богом прошу, Алекс, либо прими мою отставку, либо выключись из работы до собственного дня рождения полностью. Отмени все звонки, запрети любые посещения. Не можешь сама, я сделаю это. Ради тебя и твоего спокойствия. Раз тебе это стало так важно, я возьму все твои грехи на себя. Объявлю, что тебе стало хуже — пусть порадуются, гиены — и переключу все звонки на свой телефон. А ты отдыхай. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, мой мальчик. — Алекс поцеловала указательный пальчик и приложила его к экрану. — Спасибо тебе. За все.

Изображение померкло. Я откинулся на кресле, потирая затекшую шею.

Алекс на самом деле успела наворотить непонятных мне дел. Слава богу, практически все можно было отыграть назад. Но позлился я за эти недели знатно. По горячим следам набрал Ника, отдал соответствующие распоряжения и услышал еле уловимый вздох облегчения. Ага. Значит, она и его уже достала своими противоречивыми поступками. Странно ее перемкнуло. Врачи давали довольно обнадеживающие прогнозы. Ничего экстраординарного или совсем уж опасного. Да, этот приступ был довольно сильный, все же семьдесят лет — не шутка даже для такой несгибаемой личности, как Алекс. Но такие, как она, и живут минимум лет до девяноста, тьфу-тьфу три раза.

А мне вот хотя бы до следующего своего дня рождения, что уже совсем на носу, дожить бы и не помереть от эмоциональных качелей, что ежедневно устраивает мне невозможная моя нервомотина.

— Доброе утро, Максим Владимирович…

А голос скачет и дрожит, а глазки в пол, а на щеках так офигенски порозовело, а в голове, сто процентов, вчерашняя сцена, где я в тебе по самое не могу прямо у дверей моей квартиры.

Ты эти проклятущие «добрые утро» в постели мне должна хрипеть-стонать каждый божий день, а не мямлить полностью одетой в приемной.

Алле, Шереметьев, работу давай работай, затыкай фонтан похотливых своих воспоминаний-фантазий хотя бы с восьми до пяти. Вдох-выдох, кровь медленно приливает обратно к мозгу, внутри наступает покой и умиротворение. Что тут у нас по совокупному баллу ОЕЕ по всем филиалам? Выходим выше типичного? О, неплохо, уже больше семидесяти двух, и это еще модернизация только начинается. Можно надеяться, что буквально через полгода подтянемся еще ближе к мировым показателям, там уже не стыдно и на госзаказы выходить…

— Чай? Кофе?

Секс, блин. Ежеутренний. Еще сонно-сладкий, в позе ложки. Но можно и оральный, я не капризный. Главное, чтобы регулярный. Хотя беспорядочный тоже сойдет. Но с тобой. Да ну етить же его через колено. Это я думал, что до той ночи в Питере погано мне было, и вместо мыслей одна офисная порнуха? Сейчас тогда что за херня творится? Почему вроде и дорвался, а все только хуже стало? Прям до клиники, едва ли не хуже, чем тогда в школе, невмоготу. Как траванулся или под наркотой. Ей-богу, сижу как прибитый за столом, потому как встать лишний раз — позорище, взрослый мужик, директор, мать его, и с перманентным полустоячим в штанах. Смотрю в монитор или на бумажки, а вижу все ее, как глаза свои невозможные в шоке распахнула, когда зверем голодным на нее прям в лифте набросился. Ну а что ты хотела, свет мой, сама сказала — на работе мы ни-ни, ни словом, ни делом, ни намеком, ну чисто профи и отношения соответственные. А у меня чуть мозги не выкипают, пока она весь день туда-сюда перед глазами: как ни встанет — и у меня встает, как ни повернется — мне хоть вешайся, ресницы вздрогнут — у меня во рту сушит, рукой шевельнет, а я так и вижу, как царапает все, что под руку попадет, кончая, как простыни комкает, шепча свое «немогу-не-могу-а-а-а-Ма-а-акс.»

Да, зараза, соберись же ты, животина озабоченная. Так, где-то тут у меня завалялся анализ движения денежных средств за предыдущие годы, я же там для себя пометки делал. Где же он? А. Вот он, мой хороший, мой скучный, мой мелким шрифтом набранный, мой на хренадцати листах распечатанный анализ. Ну, другое дело, не совсем я пропащий еще, могу же, когда надо.

— Документы на подпись, Максим Владимирович. Я тут на столе оставлю?

А на щеках румянец, и ноздри тонкие дрожат, словно запах мой ловит, точно так же, как и я ее, реально не надышаться.

Да видал я их… бумажки эти, ты на стол сама лучше сядь. Туфли прочь, ступнями скользни мне по коленям, юбку эту гребаную повыше, дай губами по бедрам пройтись, совсем чуточку, всего лишь тепло и влагу там учуять, ощутить… Кто боролся против Светочкиных несуразных балахонов? Я боролся. Ну вот, следуя народной мудрости — за что боролся, на то и напоролся, идиотина. Ну вот чем были плохи те ее мешки непонятного цвета и колготки вырви глаз? Да они вообще всем были хороши, учитывая, что эти офисные костюмы с узкими юбками — непотребство одно. Смотришь, глаза кровью наливаются, и только и думаешь: «Мне бы до обеда простоять, да до вечера додержаться».

— Долбаный ты Мальчиш-Кибальчиш, — прошипел я своему несгибаемому партизану, что так и рвался выйти из подстолья и совершить диверсию на условно дружественной территории.

Звонки-звонки-звонки-бумаги, на часы ни единого взгляда, да я сама воля и собранность, кремень… особенно местами. Ох и отыграюсь я после, за все, свет мой. И за вот это вот одурение мое, и за всю эту дебильную комедию положений, где мы прячемся, глазами лишний раз не встречаемся, и за голод этот мой запредельный по возможности свободно говорить о чем хочу, прикасаться, и за то, как ножом под ребра необходимость отпускать, и за это растерянное мимолетное выражение лица твоего, которое прячешь сразу, будто спрашиваешь себя «что творю?» За то, что спишь и просыпаешься не в моей постели, что не давимся мы на бегу завтраком по утрам, потому что до последнего расцепиться были не в состоянии, даже не любовью занимаясь, а целуясь-целуясь, шепча какие-нибудь глупости, и плевать на твои писки про почистить сначала зубы, маньячка гигиены ты моя, за то, что после того, как убегаешь, мне потом и кусок в горло не лезет, все полынью чудится. Сколько, сколько тебе нужно времени, чтобы понять, что не по нам эти метания и прятки?

А может, я дурак, и эта «гениальная» стратегия не давить и дать самой дозреть — полная ахинея? От нее только хуже обоим? Вдруг наоборот — тебе в ухо зудеть без остановки нужно: «Кончай дурить, мы вместе-вместе-вместе и по — другому никак»? Или того хуже, зажать в углу так нечаянно удачно, чтобы обязательно застали нас, а потом заявить, что как порядочный помощник, подмочивший репутацию своего непосредственного начальника, обязана на мне жениться. Тьфу, выйти замуж.

Господи, дожил. Вместо того чтобы наводить порядок после финтов, устроенных Алекс в хандре, я ломаю голову над преимуществами тактик по окончательному соблазнению любимой женщины. Причем соблазнить мне ее нужно на попытку решиться набраться смелости для совместной жизни. На то, чтобы именно она пожелала присвоить меня, загрести в свои нежные ручки. Разве не все женщины по умолчанию вроде обладают инстинктом автоматического гнездования, едва поблизости оказывается подходящий самец? Насколько я ей кажусь в таком случае неподходящим? Почему? Или дело в уникальности именно моей женской особи, на которой я залип на веки вечные? Как, черт возьми, вытащить из привыкшей шугаться в первую очередь чуть что моей кошечки ту тигрицу-собственницу, которая в ней есть, нутром чую, что есть.

И какого хрена я об этом думаю посреди рабочего дня, когда забот хоть зашивайся? А еще, кому это так весело в приемной, что даже здесь я отчетливо слышу нахальный мужской смех?

Перед дверью я оказался сам не понимаю как и распахнул ее, чтобы иметь неудовольствие упереться взглядом в какого-то хлыща в светло-сером костюме. Этот придурок перебирал своими, очевидно, ненужными ему нижними культяпками, топчась перед столом моей Светочки, тарахтя без остановки что-то наверняка, на его взгляд, остроумное, судя по дебильной манере посмеиваться самому после каждой своей же фразы. Слов я не разобрал, да черта с два они имели значения, достаточно было и этого его нарочито низкого мурлыкающего тона. Тона «я на охоте, и тебе не устоять перед моей сраной неотразимостью», который и сам по себе вызывал у меня острое желание пнуть под его тощий зад и посмотреть, далеко ли полетит. Но будто его одного было недостаточно, так в глаза буквально лез еще здоровенный безвкуснейший букетище роз бледно-красного цвета. Ага, видно, цвета прыщей на его наглой, упрашивающей ее долбануть посильнее заднице. Такое, мать его, непотребство на столе моей Светули, в моей приемной, посреди и так хуже некуда моего рабочего дня. Короче, самим фактом своего присутствия этот м…чудак уже напросился, и это еще до фразы:

— Предлагаю сегодня вечером поужинать в каком-нибудь уютном местечке.6dfffc

В гробу ты будешь ужинать, сука. Там очень уютно, тихо и никаких посторонних.

— Прошу простить, но принять ваше приглашение я не могу, — пролепетала Светочка, выводя меня из себя окончательно.

Ах ты занозина, чего ж так неуверенно? Веником этим уродским ему по мордям дай, как коту, что в чужие тапки нагадить нацелился, и ори: «Пшел вон. У меня свой мужик есть по ресторанам водить.»

— Сегодня не можете, Светлана Николаевна? А как насчет завтра? Или в выходные? — продолжил наседать упырь неупокоенный.

Никогда, как тебе — никогда?

— Не могу — это значит, не могу в принципе, — ответила моя радость уже тверже. Так его, козла, и по морде, по морде не забудь.

— Напрасно отказываетесь. Вы же не представляете, что упускаете.

О-о-о, ну покатили затасканные фразочки, то же мне, пикапер уровня чмо.

— Знаю я одно милое местечко…

Милое местечко у нее в моей постели — постоянная бронь и никаких отмен. А ты разворачивай свои шузы полированные отсель, пока я тебе не продемонстрировал свои далеко не средненькие навыки ринопластики. Заколебавшись слушать, я громко и со значением прочистил горло. Павиан в приступе брачной горячки подпрыгнул и только что не взвизгнул, прижав наманикюренную до безобразия конечность в область сердца, а Светочка вздрогнула, встречаясь со мной немного неуверенным взглядом.

— Максим Владимирович, к вам посетитель. К сожалению, без предварительной записи. Тихомиров Александр Васильевич, новый управляющий нашего отделения Транс-Банка.

Установив с ней визуальный контакт, я демонстративно опустил глаза к венику непотребного цвета, а после практически указал ими на урну в углу.

В ответ она вдруг вздернула подбородок и с вызовом глянула на пустую вазу на стеллаже в углу. Вот, ты значит, как, ну-ну.

— Очень приятно с вами, наконец, лично встретиться, господин Шереметьев, — метнулся ко мне с протянутой клешней без пяти минут пострадавший на производстве в результате несанкционированного флирта.

— По какому вопросу? — рявкнул, заставив его споткнуться на подлете.

— У нашего банка есть для вас чрезвычайно привлекательные предложения по кредитованию, — затараторил заученно он, на что я в высшей степени высокомерно поднял бровь. Сбившись то ли из-за стопроцентно зверского выражения моего лица, то ли из-за так и проигнорированной попытки поручкаться, он продолжил уже не так уверенно: — Лизингу… эм-м… залоговым операциям, зарплатным проектам.

— И како… что вы делаете с этими своими чрезвычайно привлекательными предложениями в моей приемной? Это к финдиректору, а у меня нет ни времени, ни желания заниматься такой мелочевкой. Кстати, как и у моего личного помощника.

— Максим Владимирович, позвольте я уточню. Мы подобрали для вашего предприятия действительно эксклюзивные условия кредитования. Такую ставку в нынешней ситуации вам не предложит ни один из российских банков.

— Значит, будем работать с зарубежными.

— Но санкционная политика…

— Тихослав Савельевич, члены моей семьи являются соучредителями нескольких зарубежных банков, которые, поверьте мне, прекрасно научились лавировать в бурном море санкционной политики. Но тратить сейчас свое время на то, чтобы обсуждать с вами эти моменты, увы, не могу. Кабинет финансового директора дальше по коридору, — отрезал я, чувствуя себя эпичным говнюком и кайфуя от этого как никогда в жизни. — Светлана Николаевна, вы мне немедленно нужны в моем кабинете.

Светочка, так и не дотронувшись до проклятого букета, выскользнула из-за стола.

— Что-то срочное, Максим Владимирович? — спросила, проходя мимо вот нисколечки не посторонившегося меня.

Да уж срочнее некуда, популярная ты моя. Пора кое-что сильно подкорректировать в этом нашем затянувшемся цирковом сценарии.

— Да, будем договор ЭУС подписывать, — прошипел ей прямо в мимо проплывшее порозовевшее ушко. — Назрела что-то необходимость.