ГЛАВА 26
— Этого просто не может быть. Не может быть, потому что это же Алекс. С ней не могло и не может случиться нечто подобное. Она… Она все всегда предусматривает на десятки шагов вперед. Да и Ник — он лучший, понимаете? Он вообще самый лучший. У него не мог сломаться самолет. Да что за бред вообще — самолет Алекс сломался. Он что — игрушка? Чушь какая-то. Немыслимая чушь, — как заведенный, по кругу, одно и то же повторял я.
Мне любезно предоставили право на звонок в том отделении, куда проводили нас улыбчивые полицейские. И даже не особо смотрели на часы, пока я беседовал с адвокатом Алекс — своего у меня так и не было. Поэтому и удалось выяснить следующее:
Алекс пропала.
Исчезла.
Испарилась со всех радаров вместе со своим самолетом, на котором летела праздновать собственный юбилей. Вместе с экипажем. Сегодня. В три часа пополудни по Лондонскому времени.
Странным было то, что экипаж был не в полном составе. Франсуаза, стюардесса и мобильная медсестра, накануне сломала ногу и лежала сейчас в больнице, а второй пилот не был допущен к рейсу, потому что накануне сел за руль своего автомобиля в состоянии алкогольного опьянения и попал в ДТП — сам он при этом был жив и здоров, а вот пассажиры второго транспортного средства получили травмы, и теперь Ричу грозил как минимум серьезный штраф и лишение водительских прав на какое-то время. Хотя, если в принципе о странностях, то само словосочетание «Алекс пропала» — вот где апофеоз странности. Факт из разряда не умещающихся в голове, не поддающихся осознанию. «Алекс исчезла» вроде как ставило эту несравненную женщину в один ряд с нами, простыми смертными, а это принимать мой разум отказывался. Нет, естественно, я не обожествлял ее, но она была иной породы и… ну не могло с ней ничего случиться. Не могло.
Почему Алекс приспичило лететь именно сегодня, да еще и с неполным экипажем? Ведь и Ник, и сама она всегда очень серьезно относились к вопросам безопасности — как своей, так и окружающих? У нее было еще два дня в запасе, чтобы вовремя прибыть на «Hаrmоny» к празднованию юбилея.
— Макс, не переживай. Мой представитель скоро приедет и вытащит тебя.
— Генри, даже если я вынужден буду доказывать свою непричастность самостоятельно, это не станет проблемой. Я готов пройти любые освидетельствования, любые детекторы. Я не имею к этому ни малейшего отношения. Я люблю Алекс, понимаешь? Она мне как…
— Как теща, знаю, — неловко пошутил адвокат.
— Нет, Генри. Ближе. Она мне практически как мать. Я бы ни за что в жизни не поднял бы руку на Алекс.
— Тогда кто?
— Генри, мы с ней в последнее время разворошили здорово старый арахнарий. Многие были недовольны ее чистками.
— Думаешь, кто-то из стариков рискнул бы?
— Сомнительно. Мне кажется, начали бы они как раз с меня. Потому как сама Мегера ткнула палкой в осиное гнездо и, умыв руки, выдвинула на первый план меня. Так что разгребаю эти завалы именно я. И решения по отставкам сейчас тоже выношу именно я.
— Не завидую, дружище.
— Ну, по-хорошему, это давно надо было сделать.
— Так, может, кто-то из них пытается таким образом подставить тебя?
— Генри, даже это все сейчас не важно. Пожалуйста, подними всю нашу службу безопасности. Скажи заму Ника, чтобы подключил все возможные и невозможные связи. Пусть не жалеет денег на поиски. Я не верю, что они могли вот так взять и испариться.
— Кстати, а что они делали в том районе Тихого океана?
— Тихого? Подожди, они разве не на юбилей летели? Не сюда? Не на Карибы?
— Ну, всем-то она заявила, что летит именно туда, только сперва ей, мол, надо кое-куда заглянуть. Типа, по дороге.
— Ничего себе по дороге — всего-навсего-то на другой стороне планеты.
— Ты же знаешь Алекс.
— Ну да, бешеной собаке сто миль не крюк, — буркнул под нос.
— Смешные у вас, у русских, поговорки.
— Это да. Смешные.
— Ну, ты там давай, держись. Чарльз уже подъезжает к тебе. Кстати, что ты сделал, что тебе позволили столько трепаться по телефону?
— Ничего. Просто у одного из полицейских мама русская. Вот он и…
— Черт. Я вас начинаю бояться. Вы везде уже. Как китайцы.
— Генри, не тех ты боишься. Надо было начинать с русской Алекс, — грустно улыбнулся я и положил наконец трубку.
Улыбчивый Жора, заметив, что я закончил разговаривать, проводил меня в комнату для допросов, где сидела моя золотинка — перепуганная, но решительно сжимающая кулачки.
— Я вам сейчас чаю принесу. Настоящий. Краснодарский. Маме бабушка присылает. — Жора подмигнул нам и выскочил за дверь, даже не закрыв ее плотно.
— Интересно, это они все здесь такие расхлябанные? — нервно шагая по комнате, спросил я в пустоту, избегая пристального, полного участия взгляда своей еще одной несравненной женщины. Может, уже единственной из оставшихся в моей жизни. А в это верить я не хочу. Не хочу этого удушающего кома в горле. Не хочу поддаться бешеному порыву кинуться сейчас к Свете и вцепиться в нее, обнимая, целуя, прижимаясь к коже, как слабак убеждая себя таким вот примитивным способом, что она-то еще никуда не делать из моей жизни.
— Он не расхлябанный. Он просто доверяет нам, — тихо ответила Светуля, не сводя с меня глаз.
— Он нас видит первый раз. С чего бы это?
Господи, да какое дело мне до этого смуглого пацана? Но лучше уж говорить о нем и его несуществующей вине, всех долбаных полицейских на Кубе, да хоть о погоде, но не о…
— Макс, ты растерян и зол. Жора — хороший мальчишка, чья мама наверняка скучает по родине. — Света встала и перехватила меня в середине очередного вояжа из угла в угол кабинета, обняв со спины, прижавшись щекой между моих лопаток и положив ладонь прямо в район молотящего сердца, волшебным образом замедляя его этим простым прикосновением, снимая часть вдавливающей в землю тяжести с моих плеч. — Возможно, она просто передала ему невольно любовь ко всему русскому. Вот он нам и доверяет, перенося мамины эмоции.
— Неоправданно, — возразил я уже ворчливо, а не раздраженно, накрывая ее ладонь своей. Ну вот и все, малюсенький контакт — и мой мир опять практически целый. Все еще переживает землетрясение в сто баллов, но выстоит. — Люди попадаются всякие. В любой национальности.
— А вот и ваш чай, — с неизменной широчайшей улыбкой в комнату заскочил парнишка с двумя огромными кружками, стоявшими на подносе вместе с сахарницей и — вы только посмотрите — вазочкой с баранками, явно выпеченными в домашних условиях, щедро посыпанных коричневым тростниковым сахаром и дробленым жареным миндалем. — Мама моя баранки делает — очень вкусно с чаем. Попробуйте.
— Жора, спасибо тебе большое. И маме твоей большое спасибо. Мы бы тут без вас пропали, — Светочка искренне улыбнулась мальчишке, отстраняясь чуть от меня, а тот засиял еще ярче — лампочкой на новогодней елке.
— Хорхе, скажи, а что было в том факсе из Лондона? — встрял я в их милую беседу, демонстративно схватив мое спокойствие и адекватность за руку и переплетя наши пальцы.
— Ой, я английский знаю хуже, чем русский. Но со слов напарника и то, что увидел, это что пропал какой-то важный мистер — Алекс Гордон. И что его дочь считает, что вы организовали это похищение. Вы берите баранки, они сладкие, вкусные.
— Спасибо. — Я все-таки взял предложенное угощение и пригубил напиток, пользуясь только одной, свободной конечностью.
Жора не обманул. И чай, и домашние бараночки действительно оказались очень вкусными. И именно в этот момент, прихлебывая душистый краснодарский, меня снова накрыло осознанием: Алекс. Больше. Нет.
Ищи — не ищи, ее просто больше нет с нами.
И я уже никогда не услышу ее хрипловатый смешок, не почувствую на плече сухую крепкую ладошку, не потру радостно руки, одержав редкую победу в словесной перепалке, не докажу ей свою правоту в отношении наших биржевых тактик и стратегий.
Алекс нет.
Я снова осиротел. Как двадцать с копейками лет назад, когда папа, пряча глаза, говорил, что мама в больнице, что к ней нельзя, что она устала, что ей надо больше отдыхать. А потом, в один прекрасный день, няня помогла мне надеть черный костюм, дала какое-то резко пахнущее лекарство и отвела за руку вниз, к ожидавшему отцу, одетому тоже во все черное. И мы поехали на кладбище…
— Макс, любимый, я здесь, я рядом, посмотри на меня. — Тихий шепот заставил вынырнуть из мрачных детских воспоминаний. — Мне Марина написала, потому что твой телефон недоступен. Папе лучше. Ему даже разрешат на Рождество — которое наше, православное — выйти на вечер из больницы и отметить его с семьей.
— Это очень хорошо.
— И Генерал тоже писал, я тебе забыла сказать. Нам тридцать первого утром пришло сообщение, что мы выиграли первый тендер, ну, тот, который местный. Помнишь?
Я помнил. Вроде.
— Угу. Замечательно.
— Макс, а еще я люблю тебя. Давно уже люблю. Мне кажется, что всегда любила.
Я медленно повернулся к своей рыбке золотой, позволяя свету и теплу от ее слов просочиться сквозь вновь начавшую меня душить липкую пелену черного отчаяния. Она сидела рядом и смотрела прямо в глаза.
— И я… — она нервно пожевала губу, но потом упрямо вскинула свой острый подбородок и почти свирепо рявкнула: — И я предлагаю тебе на мне жениться. Понял?
— Предлагаешь? — сглотнув, уточнил я, чувствуя горячую щекотку в уголках глаз.
— Да. Нет. Настаиваю, — уже гораздо тише ответила Светуля, теряя часть своего боевого пыла.
— А если я… — не знаю зачем поддразнил я.
— Ты не посмеешь, — охнула она, краснея.
— А вдруг…
— Я тебя стукну больно сейчас, — пригрозила моя валькирия, действительно сжав кулаки.
Улыбка прорвалась сквозь душевную боль, опять начав склеивать кровоточащие трещины внутри, и я обнял любимую за плечи, поцеловал в висок.
— Ну, в таком случае я окажу себе честь и стану твоим мужем. А ты уже забирай давай скорее мои сердце и руку. А то они мне последнее время совсем лишними стали.
— Забираю и обязуюсь хранить и оберегать их, — согласилась она со счастливым и облегченным вздохом, прижимаясь ко мне плотнее, заверяя, что ничто не разбилось безвозвратно.
Следующие несколько недель смазались в моей памяти размытым пятном чего-то серого, мрачного, бессонного. Я торчал в лондонском офисе, отпаивал истерикующую Джесс, которая уже через два дня после своего заявления рыдала на моем плече, прося прощения и обвиняя себя во всех грехах. Исчезновение Алекс вызвало резкую негативную реакцию на всех биржах, и кроме организации поисково-спасательных операций я еще вынужден был заниматься разгребанием завалов финансовых. Кое-что в чем потерял, кое-где, помня уроки тещи, смог даже заработать, как бы гадко это ни звучало.
Заместитель Николаса все это время просто жил на островах Французской Полинезии — самой близкой твердой суше к месту происшествия.
Через полторы недели мы нашли первые свидетельства катастрофы — обломки самолета, которые нашими безопасниками были опознаны как части самолета Алекс. Еще через неделю был поднят и расшифрован черный ящик, и мы услышали последние слова Алекс и Ника.
«Госпожа Гордон, впереди грозовой фронт».
«Ники, просто делай что должен».
«Вы пристегнуты, Алекс?»
«Ник. Я в полном порядке, как всегда. Откуда эта нервозность в твоем голосе?».
«Я один. Это была ошибка. Я могу не справиться».
«Ник, ты лучший. Я верю в тебя».
«Черт. Алекс. Что ты делаешь?»
«Почему я должна как дура сидеть в салоне и не понимать, что происходит? Я буду сидеть в кресле второго пилота».
«Алекс. Пристегнись немедленно.»
«Ник, Боже, что это?»
«Это грозовой фронт, моя леди».
«Мы выберемся из него?»
«Я сделаю все, что в человеческих силах».
«Ах, Ники. Человеческие силы иногда заканчиваются. Скажи, эта штука — ну, черный ящик, она нас сейчас записывает?»
«Да, моя Леди».
«Тогда я надеюсь, что она успеет записать кое-что. Итак. Джесс, дочка, я тебя люблю. Честно. Я всегда тебя любила, но никогда не могла этого до тебя донести. Или не умела. И я прошу у тебя за это прощения. И очень тебя прошу не держать на меня зла. Если я прошу слишком много — прости меня еще и за это. Теперь малыш Макс. Макс, тебя я тоже люблю. Ты — моя надежда, и я верю, что лет через двадцать твои сыновья и мои внуки снимут с твои плеч тот груз, который я взвалила на тебя. Прости меня за это и попроси свою Светочку не обижаться на старуху, которая даже из могилы, похоже, будет занимать драгоценное время ее мужа. Надеюсь, вы уже приняли это судьбоносное решение? Хотя, наверное, только вы и не видели, что другого выхода у вас и нет. Собственно, и все. За всю свою долгую жизнь я нажила только двоих родных людей, которым надо успеть сказать последнее прос… Ники….. Ники… Что это??? Бож….»
На этом запись обрывалась.
Спустя шесть месяцев все поисковые работы были свернуты. Алекс и Ника официально признали погибшими. На кладбище появились две пустые могилы с их именами на обелисках. Острая боль потери превратилась в печаль.
Алекс не исчезла для меня по-настоящему. Да и никогда уже не исчезнет — слишком много меня было в буквальном смысле этого слова вылеплено ее руками. Слишком много ее жизненных уроков уложено в моей голове. Слишком много принципов госпожи Гордон впитались на подкорку. Да и вообще, как можно забыть Алекс, если…
— Ма-а-акс, иди скорей, тебя Алекс зовет.
Я потянулся к животу любимой и положил на него руку. Изнутри требовательно стукнули. Раз, другой, третий.
— Привет, Алекс. Как же я рад буду тебя увидеть совсем скоро.