ГЛАВА 25

— С Наступающим вас, Светлана Николаевна. — Полный яда голос Самойловой звучал в моей голове почти всю дорогу до квартиры Макса. — Не поделитесь своим бесценным опытом в том, как сохранить работу в столь радикально изменяющихся реалиях развития нашего предприятия? Так удивительно, что столько достойных трудолюбивых людей вылетело от нас по сокращению, а вы прямо процветаете как при старом руководстве, так и при новом. Владеете особыми практиками умиротворения начальственного гнева, как я погляжу. Жаль только, что настоящим профи это вряд ли подойдет. Да и как ни крути, СТАРОЙ гвардии всегда приходит на смену молодая — закон жизни.

Была пара секунд, когда чуть не включилась моя извечная неуверенность и даже нечто вроде стыда, нашептывая, что вот и стартовало то самое, что я предвидела с самого начала. Но теперь во мне появился неожиданно незыблемый фундамент для чего-то нового, прежде неизведанного, на который оперлась и встала в полный рост злость. Что эта нахалка себе позволяет? Думает, я сглатывать ее гадкие намеки стану, оскорблюсь, начну увиливать или виновато прятать глаза? С какой стати? Разве наши отношения с Максом — это нечто чего стоит стыдиться? Как бы не так. Она или любая другая и не подумала бы этого сделать. Стыдиться того, что между нами родилось и набирало силу, — это все равно что предавать и себя, и любимого, сразу позволить чужим домыслам опошлить и изгадить наши чувства. За любовь не может быть стыдно, ее не нужно прятать как что-то недостойное, впрочем, как и чрезмерно выпячивать, пытаясь пробудить чужую зависть и придать себе дополнительную уверенность. Мне не нужно ни того, ни другого, я ведь решила, что она у меня уже есть, как состоявшийся факт, и ни в чьем одобрении или оценке не нуждаюсь. А вот защищать от гнусных миазмов чужого испорченного восприятия готова. Разве можно по-другому?

Да, я отыскала в себе прежде почти несуществующее месторождение стервозности и язвительности, отбрив мерзавку заверением, что методы старой гвардии весьма условно молодой и так спешащей на смену не освоить, потому как подход ко всему недостаточно глубокий, не глубже грязной лужи на асфальте. У самой от такой неслыханной для себя резкости, да еще и с налетом откровенной пошлости аж вся спина мурашками покрылась, и долго держался во рту привкус какой-то желчной гадости.

Неспроста и в душ понеслась сломя голову, но, с другой стороны, внутри вдруг стало как-то легко и торжественно, что ли. Я ведь предвидела возможные нападки на наше счастье, и вот — взяла и сама отбила первую. На самом деле, на пару секунд возникло совсем не взрослое желание подняться навстречу возвращавшемуся господину Шереметьеву и шокировать всех нашим затяжным поцелуем, чтобы челюсти рухнули и глаза вылезли из орбит. Господи, вот сколько мне лет после такого? Или все дело в том, что не было у меня в юности для подобных эскапад ни поводов, ни времени, ни желания. Да вообще не подозревала в себе склонность к фейерверкам и провокациям, но стоит только вспомнить, как скакала резвой козочкой, когда Макс воспитывал бывшего, и чуть не улюлюкала, подбадривая. Ну чисто дикарка, первобытная женщина, наворачивающая круги возле своего самца, одерживающего победу. Живешь так, живешь и не знаешь о себе, считай, ничего. А потом приходит… или возвращается в твою унылую жизнь ОН, и вот ты впадаешь в какое-то детство, или поднимают голову какие-то древние инстинкты, что делают тебя способной не только одобрять и поддерживать разные безобразия, но толкают и самой их вытворять и при необходимости бросаться грудью на защиту своего.

Божечки, как же я Макса целовала в душе. Сама, жадно, упиваясь, захлебываясь от каждого его вторжения в меня, шалея от того, что мой. Цеплялась за широкие плечи, дрожа и толкаясь навстречу, нуждаясь в том, чтобы захватить его всего, больше, быть заполненной до краев, потому что без моих извечных сомнений и страхов во мне стало так много свободного, нерастраченного, готового любить, хотеть, гореть для него. Как же я без этого жила? Каким местом думала, собираясь отказаться, отталкивая, строя защитные стены вокруг души, обжуливала сама себя, отдавая сердцу невыполнимые приказы не влюбляться, не утонуть в нем. Да уж, руководитель из меня тот еще, нечего и дергаться. Ведь какой же это кайф, оказывается, быть ведомой. Не кем попало, а любимым. В удовольствии, в чувствах, в решениях, в том, куда ехать на тот же отдых. Ведь какая мне, к черту, разница, куда мы там поедем, суть в том, что вместе, что решил, выбрал, все организовал, а мне вот, обалдевая от непривычки, остается просто брать что дает и наслаждаться. И никакого бунта внутри, только желание благодарить и восхищаться, не стесняясь того, что раскисаю, плыву в его руках и не ощущаю нисколечки потребности рявкнуть себе: «Соберись, тряпка.»

Да не хочу я больше собираться, не хочу быть твердой и за все ответственной. Ну и пусть тряпка, вся промокшая и к нему одному прилипшая, зато тряпка счастливая, не одиноко торчащая под всеми ветрами несгибаемая палка.

— И что? Возражения будут? — пробормотал Макс, оттащив меня расслабленную, с еще не способными открыться глазами в постель и укрыв нас обоих одеялом.

— Против чего?

— Против Кубы.

— В смысле? — не поняла я и нахально перелезла на него, распластываясь на груди, как выброшенная на берег медуза.

— Почему не Канары, например, — хмыкнул Макс.

— Возражений не будет, будут долгие бурные изъявления благодарности, — коварно улыбнулась я и стала целовать его подбородок, постепенно спускаясь по шее к груди и сразу же ощущая отклик под своим животом. Пусть я из старой гвардии и он уже вроде как не подросток, но мне такого в молодости и не снилось.

— Настолько бурные и долгие? — вмиг осипнув, уточнил заерзавший господин даритель путешествий. — Тогда я думаю, что скоро мы объездим весь мир.

***

Вы представляете себе вообще, что такое прилететь из минус двадцати двух в плюс тридцать четыре? Прямым рейсом? То есть садишься в самолет морозной предновогодней ночью, в пургу и метель, а прилетаешь солнечным утром, в «аццкое» пекло, которое придавливает тебя прямо на трапе самолета.

Нет, ну, многие, конечно, представляют. А я вот раньше как-то даже не удосуживалась задуматься на эту тему: как, блин, переодеться в туалете самолета? Из сапог и джинсов с утепленной подкладкой — в легкий сарафан и шлепки.

Благодаря опытности в этом деле господина моего Шереметьева, который вовремя меня разбудил и оправил заниматься этими, прямо скажем, сложными акробатическими экзерсисами, я, в отличие от некоторых пассажиров, была готова к выходу из пространственного тоннеля Москва-Гавана. Ну, как скажем, готова. Почти. Так-то я умом понимала, что меня может ждать, но вот реальные ощущения этой сногсшибательной разницы в температуре, яркости красок, сочности запахов и вкуса воздуха погрузили меня в странное состояние какого-то забытого, абсолютно детского чувства предвкушения чуда, сказки, волшебства.

И волшебство взяло и… случилось.

Волшебство было во всем: в улыбках дежурящих на улицах полицейских, которых прямо-таки распирало счастье, когда Макс обращался к ним с каким-либо вопросом, в готовности местных жителей проводить нас лично туда, куда нам надо, в искренней радости таксиста, немного говорящего по-русски, который доставлял нас от аэропорта до отеля, и, узнав, что я в Гаване в первый раз, провез нас до места назначения по самой длинной из всех возможных дорог, рассказав при этом массу уморительных историй про город (кстати, не взяв при этом ни доллара сверх означенной в самом начале суммы за трансфер), в узких улочках старого города, безопасных даже ночью, в особой атмосфере знаменитого «Бодегита дель Медио» и, разумеется, в изумительных голосах музыкантов, развлекающих клиентов любого, даже самого маленького ресторанчика Гаваны…

Сказать, что я была очарована этой страной и ее жителями, все равно что не сказать ничего. Я буквально влюбилась в них, с моего лица не сходила глуповатая улыбка, а глаза, похоже, были круглыми, как блюдца. Наверное, кто-то из искушенных путешественников, объездивших весь земной шар от и до, усмехнулись бы саркастически, мол, фигня, а не поездка — никакого шоппинга, никакой люксовости, никакого эксклюзива, почти «совок». Да и плевать. Ну, так уж случилось, что для меня это была вообще первая поездка за рубеж. У меня и паспорт-то был получен не так давно — думали, что я буду сопровождать Дэна на чемпионат Европы, да не срослось. А визы никакой и не было. Никогда. Поэтому, когда Макс объявил, что мы летим на Кубу, у меня был только один вопрос — а что туда надо брать?

Оказалось, ничего. Ну, кроме купальника и пары сарафанов. Все дело было в том, что сразу после Гаваны, то есть буквально через пять дней, нам предстояло взойти на борт огромнейшего морского круизного лайнера «Hаrmоny оf thе Sеа», который Алекс арендовала на неделю празднеств, посвященных ее семидесятилетнему юбилею. И уже все, что надо приобрести для недели бесконечных вечеринок, можно и нужно будет купить на самом лайнере. Ибо Алекс — боги, ну что за женщина, — договорилась с несколькими самыми модными домами Европы о показе летних коллекций с последующей распродажей для ее специальных гостей. А надо сказать, что все ее гости были абсолютно «специальными»: от именитых актеров и певцов, о которых я только читала либо смотрела репортажи по телевидению, до знаменитых бизнесменов и политиков, ну, собственно, тоже знакомых исключительно благодаря средствам массовой информации.

Самое интересное же заключалось в том, что в отличие от себя вчерашней — вечно сомневающейся, неловко мнущейся и боящейся даже малейшего намека на публичность, сегодняшняя я совершенно не стеснялась ни себя, ни своего внешнего вида, ни своего подзабытого без практики языка. Какая мне разница, кто и что обо мне подумает, если у меня теперь есть самое главное — любовь МОЕГО мужчины. Нереального, невероятного, невыносимого, невозможного моего Макса Шереметьева.

О том, что на Новый год полагается послушать куранты и загадать желание под их бой, мы даже и не думали и спохватились уже ближе к полуночи по Гаванскому времени. Макс кинулся разыскивать шампанское, а я судорожно прикидывала, какой из имеющихся двух сарафанов больше подойдет для случая отмечания Нового года в тропиках — короткий синий или длинный бежевый. Макс очень быстро решил эту проблему, вернувшись с бутылкой запотевшего шампанского.

— Этот Новый год ты будешь встречать голой, — безапелляционно отрезал он, выхватив одежду из моих рук и закинув тряпочки куда-то на верх старомодного деревянного гардероба. — И, следуя хорошей, на мой взгляд, примете, весь этот год так и проведешь — голая и в моих объятиях.

— Только этот год? — притворно опечалилась я.

— Хм, действительно, что это я. Значит, заводим новую семейную традицию: вне зависимости от жизненных обстоятельств и мест отмечания Нового года, встречать мы его с тобой будем голыми, — предвкушающе ухмыльнулся Максим Владимирович, медленно стягивая с себя штаны.

И да, к установлению этой самой традиции он был готов более чем. Господи, меня перестанет когда-нибудь вот так накрывать одновременно и смущением, и ликованием при взгляде на него, так откровенно заявляющем о наличии постоянного влечения ко мне и словом, и де… телом, как говорится. Нет, не хочу, чтобы это прошло, пусть так и будет, чтобы и в краску, и в жар, и внутри все тянет и жаждет.

— Ну раз так, то давай приступим. — Пришлось прилагать немалые усилия, чтобы мои губы не расползались в дурацкой улыбке, а дело-то нешуточное — семейные обычаи на годы вперед устанавливать, тут серьезный подход нужен, вдумчивый, без спешки.

Пока Макс откупоривал бутылку, я, чуть не крадучись, обошла его со спины и прижалась, потерлась обнаженной грудью. Просунув руки между нами, сжала его ягодицы, не сдерживая сладкого вздоха. Когда тебе в жизни вдруг достался мужчина с таким телом, то усмирять свое им восхищение глупо, да и нереально. Хочется тискать и кусаться, как немного одичалая самка, — значит, отказывать себе не стоит. Особенно, когда по хитроватому и жаркому блеску глаз тискаемого прекрасно видно, насколько ему нравятся мои домогательства.

Пробка поддалась, и Макс развернулся ко мне, подавая оба бокала. Обхватил за талию, приподнимая, и перенес к кровати.

— За нас? — предложила я, передавая ему шампанское.

— За нас, — согласился он, — за нашу семью отсюда и до навсегда.

Первый поцелуй вышел со вкусом игристого вина и тут же ударил горячим хмелем в голову, закружил ее, наполнил меня дразняще-щекотным воздухом, будто я и сама сразу стала сосудом с хаотично мечущими пузырьками. Встряхни меня посильнее — и случится громкий ба-бах. Хотя он однозначно случится, потому как встряхивать мой мужчина умел, любил и практиковал.

Оплела моего любимого руками, потянула на себя, нуждаясь в его близости, в тяжести надо мной, уже такой знакомой, но желанной до тянущей боли внутри, до щемящей светлой тоски в груди. Как так вышло, что Макс не просто затронул что-то глубоко во мне, а будто весь в меня проник, переселился, обнажив изнутри перед собой, сконцентрировав на себе все настолько, что от интенсивности этого хоть кричи? Любое прикосновение, слово, взгляд как прямиком по моим нервам, душе и остро, и сладко, но никакого тебе надрыва, словно и я в ответ забралась куда-то в него, туда, где уют, защита и спокойствие.

— Люблю тебя, невозможный мой, — прошептала в губы между рваными вздохами и поцелуями.

Макс на мгновение замер, напрягаясь надо мной, и как будто тут же температура его кожи подскочила, а новые поцелуи стали едва ли не свирепыми, поглощающими и требующими уничтожения моей сдержанности окончательно, хоть и так от нее ничего уже не осталось.

— Люблю тебя, — простонала, выгибаясь под лаской его жадного рта на моей груди.

— Люблю… ох, — захлебнулась вскриком от извечного шока-счастья от вторжения Макса и грохнувшего за окном первого взрыва фейерверка.

Хаотичные разноцветные всполохи заметались по стенам, так похожие на искры моего удовольствия, даримые Максом.

— Вот так, да, — сдавленно проворчал он, прогибаясь в спине и делая простое проникновение каким-то немыслимым совершенством. — Слышишь, свет мой? Вот так же у меня в башке каждый раз… каждый, когда я в тебе… с тобой. Ты мой взрыв мозга.

***

Дни в Гаване, так же, как и ночи, пролетали стремительно — проносились перед глазами ярким калейдоскопом наполненных безумными красками картинок, хотя в солнечной столице острова Свободы мы просто гуляли. Гуляли с раннего утра и до обеда, всю жаркую сиесту предавались не менее жаркой любви, потом, после шести вечера снова шли нагуливать и аппетит, и впечатления. Знакомились с местными жителями, разговаривали с прохожими, полицейскими, барменами, танцевали под звуки музыки, льющейся с балконов домов, выходящих прямо на знаменитую гаванскую набережную Малекон, подпевали «ла-ла-ла» группам, играющим в каждом самом крохотном, ресторанчике, пили ром и даже выкурили одну на двоих крепчайшую сигару «Cоhibа», тайком проданную нам седым кубинцем, явно подрабатывающим ворованными с фабрики сигарами. Возвращались в отель уставшие до чертиков и настолько же до чертиков счастливые. И в номере тоже болтали не умолкая, рассказывая друг другу все, что взбредало в голову.

— Макс, Алекс реально пригласила шесть тысяч человек? — переспросила я, открыв страничку в интернете с описанием круизного лайнера, куда мы должны были сесть буквально через пару дней.

— Ну, скажем так, «специальных» гостей — порядка трех тысяч, остальные — нечто вроде обслуживающего персонала, того, что нужен в дополнение к экипажу: модели из модных домов, их стилисты, парикмахеры, фотографы, личная прислуга самих гостей. Короче, народу на самом деле будет куча. Но ты можешь не особо париться на эту тему. У Алекс это не первая такая вечеринка, и у нее действует железное правило — все приглашенные имеют право общаться друг с другом без специальных на то разрешений и договоренностей. Если захочешь подойти поболтать с Джорджем Клуни или Вивьен Вествуд, они будут рады тебе хотя бы потому, что ты допущена в круг близких Алекс людей.

— У нашей Мегеры тоже есть свой фан-клуб? — улыбнулась я, невольно вспомнив эту невероятную женщину.

— Даже более того — куча людей мечтают, но не могут в него вступить. Алекс, с одной стороны, очень щедра, а с другой — если ее подставили и обманули хоть единожды, она закроет все двери перед таким человеком. Так что да, ее гости — друзья друг другу. Я тебя познакомлю со всеми, с кем успею.

Нашу неторопливую беседу прервал громкий бесцеремонный стук в дверь.

Мы с Максом удивленно переглянулись. Кто это может быть в такое время? Крикнув просьбу подождать пару секунд, Макс кинул мне белый банный халат, а сам впрыгнул в лежавшую у изголовья футболку. За дверью стояли двое в полицейской форме.

Вежливо козырнув, один из них на ломаном английском спросил у Макса:

— Сеньор Сереметеф?

— Шереметьев, — все так же удивленно поправил сеньор.

— Сеньор, мне очень жаль, но вы подозреваетесь в преднамеренном убийстве. Прошу следовать за мной.

— Что? — выдохнула я, глядя округлившимися глазами на такого же растерянного, как и я, Макса. — Убийстве кого?

— Сеньоры Гордон, сеньора. Мне жаль.

— Какое убийство? — потряс головой Макс. — Я с ней разговаривал буквально часов пять назад.

— Причем тут Макс? — одновременно с ним спросила я.

— Сеньор, сеньора, нам очень жаль, и мы тоже будем рады, если это все окажется большой ошибкой, — покивал головой улыбчивый полицейский. — Но нам в участок пришел факс из Лондреса, что вы, сеньор, единственный подозреваемый.

— Да черт с ними, с подозрениями, — вспылил вдруг Макс. — Что с Алекс? Где она?

— Сеньор, вам надо пройти с нами в отделение, мы больше ничего не знаем, сеньор, — развел руками второй.

— Вы уж как хотите, — решительно влезла я. — Но я тоже пойду с вами. Даже не уговаривайте меня сидеть в номере и ждать неизвестно чего.

— Сеньоры англичане? — зачем-то уточнил полицейский.

— Боже упаси, — замахала я руками. — Сеньоры русские и находятся здесь с вечера 30 декабря. И все эти дни мы провели вдвоем, не разлучаясь ни на мгновение.

— Как карашо, — вдруг возрадовался один из арестующих. — У меня мама русская, из Воронеши. Я тоже пополам русский. Меня зовут Хорхе, а мама зовет Жорой. Вы тоже можно звать меня Жорой. Так что, пошли? — И он, широко улыбаясь, приглашающе махнул нам рукой.