ГЛАВА 24

Света не захотела выходить из отделения, не дождавшись меня. Поэтому в морозную снежную ночь мы вывалились вместе: в обнимку, с улыбками до ушей — два влюбленных идиота, которым все равно, через какие огонь, воду и трубы лезть, лишь бы за ручку. Как дети, ей-богу. Малолетние. И… Да и черт с ним. Ну и что, что выглядит это несолидно. Зато я наконец чувствую себя целым. Укомплектованным. Наполненным. Без вот этой вот проклятой тянущей внутри пустоты, что никак не хотела меня отпускать после смерти матери. Я ведь и помню ее уже плохо. Только какие-то смутные образы, иногда звуки, запахи, мотивы старых мелодий напоминают иногда тот забытый период абсолютного счастья, в котором ребенком купался я.

И сейчас: вот ведь она — моя совершенная гармония с этим миром, с этой Вселенной. Светится в любимых глазах, тает хрупкими снежинками на длинных, дрожащих ресницах, полыхает румянцем на щеках, манит пухлыми губами…

— Блин, ну ладно вам. Тут вообще-то дети присутствуют, — пробухтел нарочито недовольный басок. Дитя. Угу. Почти с меня ростом.

— А дети должны в это время в кроватках сопеть и пузырики пускать, — тем же тоном проворчал я, только крепче прижимая к себе смутившуюся Светулю.

— Дэн, сыночек, я тут вот тебе хотела… — заерзала она неловко в моем хозяйском захвате.

— Масяня, поздно, — сделав трагичную физиономию, уронил детинушка, но, получив от своей девушки локтем под ребра, тут же фыркнул, разулыбавшись. — У меня, если ты помнишь, есть два зорких глазика, два внимательных ушка и две вполне себе обонятельные сопелки, периодически чувствовавшие несвойственный тебе мужской парфюм. Кароч. Сама меня всю жизнь учила, что, мол, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Или ты думала, что дурака вырастила?

— Не дурака? — переспросила Света, становясь равномерно розовой.

— Кхм, ну, собственно, не все, допустим, твои знаменитые глазоньки узрели самостоятельно, — прыснула сдерживавшаяся все это время Настена. — Или ты тоже думал, что я тебе квартиру снимать предложила просто так?

— Это заговор? — изумился Дэн, уставившись на свою рыжулю.

— Это женская солидарность. Молчаливая, но от этого не менее действенная, — улыбнулась девушка, подмигнув вконец заполыхавшей от этих слов «почти свекрови».

— Так, дети. Баста. Распоясались. Засмущали мне мать окончательно, — не выдержал и я детского психологического прессинга. — Так. Вкратце: ситуацию разрулили. Больше тебя этот… э-э-э…

— Да ладно вам, Максим Владимирович, смущаться, называйте как есть — придурок. Он точно свалил в туман?

— Надеюсь, что точно. Но кое-что я дополнительно проконтролирую. Так что не волнуйся.

Еще как проконтролирую. Не приведи бог опять сунется, и я больше не стану корчить из себя законопослушную няху, пну далеко и надолго, пофиг, какими средствами. Мне и так с ним в одном городе тесновато, слишком велико искушение продолжить воспитание. Ведь такая гадость, не прицепившись к моей Свете, может найти другую уязвимую для него женщину. Не мое вроде дело, но… все равно буду одним глазом поглядывать.

— Да я о себе не особо и волнуюсь, — беспечно фыркнул парень. — Мне за Масяню страшнее было, чем за себя.

— И за маму тоже не переживай. За мной не пропадет.

— За нами, — поправил детинушка, многозначительно подергав бровями.

— За нами, сынок, — серьезно «пошутил» я.

В течение пары секунд в декабрьской ночной темноте висела звенящая ожиданием тишина, разбавляемая лишь грохотом крови в моих ушах. Поймет? Примет? Или отшутится, лишь продлив Светины сомнения и страхи? И так уже вон засопела настороженно.

— Ловлю на слове… батя, — качнув головой, как бы в недоумении от произнесенного им самим, Данила медленно протянул мне руку. — Понедельник, среда, пятница, в восемь вечера, фитнесс-клуб «Энергия». Мне нужен спарринг-партнер. Крутой. Как ты.

— Тогда до завтра. Точнее, сегодня до вечера, — ответил, придержав попытавшуюся вскинуться Светочку и протянув руку для первого с ее сыном рукопожатия.

В машине по дороге домой мы не разговаривали. Только сидели, тесно прижавшись и крепко сжимая друг другу руки. Кажется, у нас появилась первая общая традиция. Держать и держаться в ответ. Мелочь вроде, но когда вот так, не сговариваясь, жест на уровне инстинкта какого-то… то это мелочь важная. Да и ни к чему сейчас были слова. Моей золотинке надо было переварить все произошедшее. Мне, если честно, тоже.

Вот так живешь себе бобылем, страдая от одиночества и неприкаянности, и тут вдруг в один момент обретаешь не только любимую женщину, но еще и великовозрастного сына, планирующего недетский мордобой три раза в неделю, да еще заодно и невестку, похоже, ту еще проныру и пролазу. И характерного такого кота в придачу…

Йес-с-с-с. Бинго. Да. Да. Да.

— Что? — встрепенулась моя пушинка, видно, слегка задремавшая на моем плече во время поездки.

— Приехали, говорю, свет мой. Домой приехали, — мазнув губами выбившуюся прядку, прошептал я, расплачиваясь с водителем.

И у меня скоро реально щеки треснут улыбаться.

В квартире снова сам разул и раздел мою окончательно захапанную в единоличное владение стесняшку, не обращая внимания на ее бубнеж про «сама могу». Отвыкай быть самостоятельной, свет мой, мне же до безобразия необходимо быть тем, в ком ты станешь нуждаться. Для всего, блин. Чтобы прямо до состояния «без тебя вообще не могу».

— Есть хочешь? — спросил ее, решая, куда свернуть в коридоре.

— Чаю только. — Света потерлась макушкой об мой подбородок. Стоит побриться, у нее кожа чувствительная до невозможности. — Давай я сама?

Хотел возразить, но потом согласился. Пусть осваивается побыстрее, привыкает хозяйничать. Да и, на самом деле, хватит уже ей на два дома разрываться. Разве не логичнее было бы оставить ребенку привычную ему квартиру, а самой полностью перебраться ко мне? Пока так. А там, в ближайшее время, надо будет подумать над тем, как бы расшириться. Дом махнуть, что ли? А что? И детей всех будет где разместить — хоть каждому по комнате огромной, да запасных парочку, своих-то тоже успеем, если постараемся. И самим будет где уединиться так, чтобы процесс производства новых Шереметьевых никого не смущал, и гостям пару комнат, да даже тому же бандюгану Стасу будет где порядки наводить…

— Я в душ бегом.

Обмылся с курьерской скоростью, поскреб бритвой щеки и подбородок, будто кто с секундомером засекал, и пошлепал босиком в кухню, где застал давно закипевший и вырубившийся чайник и Светулю, сладко посапывающую прямо за кухонным столом, с рассыпавшимися по темному дереву столешницы золотистыми кудряшками. Стоял и пялился, как дурак, а самого перло, как под кайфом, ей-богу, аж до судорог в горле.

Поднял ее на руки, завозилась сонно, но глаз не открыла, а мне бальзам на душ — значит, доверяет. Залез в кровать, укрыл нас обоих. Уже почти отрубился, но вдруг аж подкинуло, торкнуло осознанием — какой же я везунчик. Человек, которому всего достаточно, у которого все есть. А чего нет, то будет, а если и не случится этому быть — то никаких и сожалений.

Офигенское ощущение.

***

— Макс. Мы проспали. Блин. Макс. Господи, ну что за верзила вымахал… Убери свою лапищу, я же вылезти не могу…

Какая-то муха зудела в уши и вошкалась под руками, пытаясь отобрать что-то теплое и мягкое, во что я вцепился мертвой хваткой и не хотел отпускать, как не хотел выплывать из глубин сумасшедше приятного сна — розово-золотистого, со всполохами яркой зелени и каких-то серебристых с нежно-голубым фейерверков. Ага. Вот такой вот сон — сплошь цветовой и на уровне подкорки — счастливый. А меня будят. Ну что за несправедливость всемирная? А кто, кстати, осмелился вытащить меня из счастья?

Взгляд открытого правого глаза наткнулся на наглую блондинистую прядку, ерзающую прямо возле носа и щекочущую до чиха.

— Боги мои, боги, сколько же ты весишь? — продолжал бухтеть мушиный голос, заспанный и такой родной, что захотелось… А чего мне захотелось? А правильно — вот этого. Того, чего все нормальные мужчины по утрам хотят. Особенно когда под боком нагло и бесцеремонно ерзает такая вот…

— Макс. Не. Не-не-не. Мы проспали.

По моим рукам звонко зашлепали крохотные ладошки. Это что за бунт на корабле? Сгреб всеми четырьмя конечностями и прихватил губами загривок. Че-е-ерт, как же ты пахнешь, муха моя зудящая. Какой же неописуемый кайф — вдыхать эту квинтэссенцию утреннего домашнего счастья. Какой кофе? Какой чай? Какие амфетамины? Зачем, когда есть вот это.

— Все. Я проснулся, — заявил я, открывая оба глаза, но не отрывая руконог от любимой.

— Макс.

— Я слышал. Мы проспали. Но это неважно. У тебя отгул или отпуск, заявление на которое я подписал буквально в пятницу вечером, и оно так и лежит у меня на рабочем столе. А я… А я начальство — мне можно задержаться. Ты вообще-то помнишь, что сегодня корпоратив?

— Не хочу-у-у, — заныла моя скромняха, не посещавшая, как мне упомянул как-то Нилович, никаких общественных вечеринок и празднеств.

— Ну, тебе-то, возможно, и разрешено было игнорировать всеобщее веселье, а мне, увы, никак. По крайней мере, приветственное слово я произнести обязан. А ты, как мой помощник, это слово мне напишешь. Вот тебе твое задание на сегодня. Речь должна быть не более чем на три минуты, но при этом содержать упоминания наших основных достижений за прошедший год, наши цели на будущий и, собственно, само поздравление и пожелания. Все понятно?

— Разрешите выполнять, мон женераль? — лукаво улыбнулась помощница, лежа на моей груди и рисуя пальчиком замысловатый узор. Ага, да, можно еще чуть ниже?

Через полчаса, оторвавшись наконец от своей золотистой пряной карамельки, я за десять минут собрался на работу и, стоя уже перед самой дверью, давал последние наставления:

— Свет мой, пожалуйста, на полчаса мы с тобой должны там появиться. Просто сказать приветственный спич, чокнуться бокалом с замами, разворошить особо замысловатый салат и свалить домой.

— Максим Владимирович, а без этого никак? — попыталась было состроить глазки хитрованка, пользуясь своей невыносимо притягательной растрепанностью. Но я был неумолим. Ну, почти.

— Свет мой, пора бы народу потихоньку привыкать видеть нас везде и всюду вместе и рядом. Всего тридцать минут для первого совместного выхода. Да они даже не сразу и поймут все. И тут же домой, в постельку. А завтра… Завтра у меня для тебя будет ма-а-аленький такой сюрприз.

— Макс, ты слишком плохо думаешь о наших девушках. У них настолько наметанный глаз, что они все все поймут, как только увидят нас рядом.

— Разве это плохо? Ты стесняешься меня?

— Нет, Макс, не в этом дело. То есть да, я немного стесняюсь, но не тебя, ты не подумай. Я… Мне чуть-чуть страшно.

— Чего ты боишься?

— Перемен в жизни. Макс, с тобой их пришло так много, что я… меня как будто затягивает водоворотом, и я совершенно теряю контроль над всей своей жизнью. Нет, нет, не уговаривай. Умом я все понимаю — надо просто решиться. Но вот тут, — и Светочка прижала ладонь к груди, — вот тут все трусится и екает, понимаешь? Я буду. Только мне домой надо будет заскочить, чтобы переодеться и подготовиться, хорошо?

— Хорошо, свет мой. До вечера. Я буду скучать.

— А я уже скучаю, — прошептала любимая, встав на носочки и прижавшись ко мне всем телом — таким одуряюще мягким, податливым и манящим, что я чуть было не забил на работу до самого обеда.

***

В такси по дороге на рабочее празднество Светуля держалась почти молодцом. Ее нервозность выдавали только чересчур румяные щеки, к которым она то и дело прикладывала ладони, рассеянный взгляд да ответы немного невпопад. Если я что-то и успел узнать о моей женщине, то это значит, что она едва ли не на грани паники. Какой-то части меня было ее жаль, но ни о какой «поблажке» и отсрочке демонстрации наличия между нами особых отношений не могло быть и речи. Я сторонник радикально-хирургических мер. Раз — и нет проблемы. Потому как по ее привычной схеме мы уже пробовали, тайных влюбленных из себя корчили. И вот сюрприз — ни одному из нас это не пришлось по душе, поскольку начало придавать отчетливый налет пошлого и постыдного всему этому «тайному». Так что нет. Никаких пряток и увиливаний.

И, едва мы вышли из такси, я обнял мою бояку за плечи и увлек к крыльцу, невзирая на ее тихое кошачье шипение и одеревеневшую спину.

— Не трусь, — прошептал, широко улыбнувшись первым же попавшимся сослуживцам, что устроили перекур на свежем воздухе.

Естественно, все взгляды буквально приклеились к моей руке на Светочкином плече, да так крепенько, что я даже чуть вызывающе поднял бровь, перехватывая визуальный расстрел особо настойчивых. И вздохнул с облегчением, когда золотинка вся подобралась, как будто становясь повыше ростом, и ответила на приветствия звонким уверенным голосом и невозмутимым взглядом. Может, моя Светуля и мышка-трусишка временами, но, когда действительно нужно, превращается в настоящую львицу.

Дальше — легче.

В банкетный зал мы входили уже с совершенно настоящими улыбками, и под моей ладонью, придерживающей ее спину, больше не ощущалось прежней скованности. Так что, выходя для произнесения речи к торжеству, я оставлял ее уже абсолютно спокойно, уверенный, что двойной квест «уясните все — мы пара» и «небо не упало на землю, родная» мы преодолели успешно. Да, на нас глазели, но этим все и ограничилось.

Но я немного поторопился с выводами.

Пока я толкал безупречно написанную Светочкой мотивационную речь, честно пытаясь смотреть еще куда-то кроме одной единственной женщины в этом зале, к нашему столу продефилировала Яна Самойлова, руководитель отдела рекламы, и, скалясь в ослепительной улыбке, что даже с моего места отдавала чистой отравой, усадила свою круглую задницу на стул. И внутри заскреблись раздражение и тревога. Дамочка была из разряда «сделала себя сама», причем во всех возможных смыслах, начиная с должности, которую она, по моим сведениям, выгрызла, «уйдя» по собственному желанию бывшую руководительницу отдела, и заканчивая волосами-губами-скулами-пятой-точкой-грудью, которую она весьма недвусмысленно совала мне практически в лицо при каждой возможности, не стесняясь намекать на, ну, скажем так, симпатию со своей стороны.

В общем, близкое присутствие этой хищной особи рядом с моей помощницей мне категорически не понравилось, и явно не зря. Покачивая бокалом, Яна склонилась к уху моей золотинки и что-то проговорила, сверкнув нехорошим взглядом в мою сторону, и улыбка на лице Светочки померкла, она оторвалась от наблюдения за мной, повернувшись к непрошеной гостье. А когда заговорила в ответ, заулыбавшись снова, то это скорее уж напоминало угрожающий оскал моей львицы, и ее прямо-таки окутала аура напряжения, а подбородок горделиво вздернулся, отчего я вмиг потерял мысль. Уже готов был плюнуть на речь и рвануть к столу, но Яна, опередив мой порыв, ретировалась, возвращаясь за свой стол, впрочем, тут же принявшись что-то щебетать соседкам, нарочито демонстрируя безупречную работу своего стоматолога во все тридцать два. И ее товарки стали коситься на мою воительницу, чрезмерно громко и вызывающе хихикая, начав мне напоминать стаю спевшихся гиен. Так, с меня хватит.

Закруглившись с общественным, я решил полностью сосредоточиться на личном.

— Что? — спросил, усаживаясь теперь не просто рядом, а специально пододвинув свой стул к ней, и, расположив руку за ее спиной, принялся выводить круги на обнаженном плече.

— Ничего, — с какой-то порывистой легкомысленностью откликнулась Света. — Ничего такого, что имело бы значение и как-то влияло на нас.

— То есть у нас все хорошо? — выдохнул я с облегчением.

— У нас все прекрасно.

— Хочешь уйти?

— Побудем еще полчасика.

Отбыв повинность, мы позволили себе сбежать из гремящего музыкой зала, направившись к гардеробу.

— А вы что думали? — с чрезмерной громкостью уже хорошо выпившего человека вещала Самойлова, стоявшая в коридоре к нам спиной. — При старом начальстве вон сколько держалась и в любимицах ходила и при новом осталась просто так? Ходит такая, глазищами лупает, овца-перестарка, а за закрытыми дверями небось такое творит — вам и не снилось. Стресс, блин, начальству и так и эдак снимает. Вот только еще могу понять, что ее Генерал наш держал, ему-то старому много ли надо, а Максимушка…

Ее собеседницы уже давно узрели нас и едва не ломанулись прочь, тараща на Яну перепуганные глаза, но до подпившей рекламщицы все доходило постепенно. Она очень медленно повернулась на каблуках, следуя за направлением взглядов коллег, и вот тут лицо у нее вытянулось и побледнело, несмотря на весь слой штукатурки.

— Так что там Максимушка? — злорадно поинтересовалась Светочка, как-то особенно по-хозяйски беря меня под руку.

Естественно, ничего, кроме невнятных заиканий, из только что сильно болтливого рта Самойловой не вышло.

— Госпожа Самойлова, вы будете первой, кого я хотел бы видеть в своем кабинете сразу после праздников, — сухо сообщил я и увел свою занозу, жестом остановив ее попытку прошипеть что-то там про «оно того не стоит». Нет уж, есть вещи, которые я могу спускать людям, но, когда это касается близких, способен быть редкостной сволочью. Тем более когда меня прямо-таки упрашивают проявить эту чудную часть моей натуры.

Света крепилась и улыбалась, пусть и несколько натянуто, всю дорогу до дома. Но я прекрасно видел, что та неловкая ситуация на корпоративе ее здорово задела.

Ну, тут дело-то такое — не станешь же всем и каждому объяснять долгую и запутанную историю наших с ней отношений, верно? О нашем со Светланой давнем знакомстве, очевидно, мало кому известно. Так что моя непробиваемая честняшка кое-кем была воспринята как расчетливая сучка-карьеристка или того хуже. Возможно, если бы это были не она и я, я бы тоже так подумал. И это, с учетом ее характера, безусловно, испортило ей настроение. А значит что? Верно. Значит, самое время поднимать это настроение.

— Свет мой, — тихо прошептал в розовое ушко в тесноте прихожей.

— М-м-м? — несколько рассеянно вопросила она, расстегивая свою куцую шубейку. Блин, ни в какую не хочет слетать на выходные в Москву и приодеться. Что за женщина?

— У меня для тебя есть подарок. Предновогодний.

— Предполагается, что после него будет еще и новогодний? — приподняла бровь догада моя.

— Угу. Только они будут очень разные, — кинул я «крючочек» в надежде на то, что рыбка клюнет и переключиться в думах своих на нечто более приятное, чем бабские ядовитые шепотки.

— По размерам? — удивилась Светуля.

— По степени материальности, — загадочно улыбнулся я.

— И? — уже в явном нетерпении блеснула глазами любопытина.

— Сперва чай и душ.

— Чур, я первая в душ, — метнулась передо мной золотинка, чуть не на ходу выпрыгивая из сапожек. Блин. Просто как-нибудь утром встану пораньше и выброшу на фиг всю ее эту истоптанную и изношенную хрень. Никуда не денется. Пойдет со мной на шопинг. Стеснительная какая. И начнем мы с ней вообще с магазина нижнего белья. Уж я-то там разойдусь, не помилую.

— Ма-а-акс, — заныла, едва успев включить воду, Светлана. — Ну расскажи про подарок, ну расскажи-и-и.

— Ты че, такая любопытина, что утерпеть не можешь? — Я просунул голову в ванную комнату, любуясь очертаниями гибкого тела за стеклянной перегородкой. Она и правда думает, что будет купаться не просто первая, но и в гордом одиночестве?

— Ну Ма-а-акс, я про что угодно не любопытная, кроме подарков. Меня Дэн всю жизнь обманывает одинаково: мол, прости, мамуля, в этот раз будешь без подарка, потому что денег у меня совсем нет, честно-честно. И я каждый раз ведусь. А ты уже спалился, так что говор… ой, блин. Руки у тебя ледяные. Убери, — взвизгнула рыбка золотая, пытаясь увернуться из моего захвата.

— А ты согрей, — лизнул я шею, не убирая рук с груди. — А я тебе за это расскажу про подарок, — слегка развернул в своих руках и нежно прикусил горошину соска.

— Это шанта-а-аж, — томно прошептала искусаемая.

— А то, — беспрекословно согласился я. — Бессмысленный и беспощадный, как русский бунт. — Согреешь — скажу. Не согреешь — все равно скажу.

— А если так? — Она закинула ногу на мое бедро, как-то так ловко пристроив себя, что нетерпеливая часть меня, подскочившая в полную боеготовность, еще когда я только касался губами ее уха, тут же узрела свет в конце тоннеля и стремительно ринулась занимать положенное ей во веки вечные место.

— А-а-ах, — всхлипнула завоеванная мною и давным-давно завоевавшая меня самого. — Еще, пожалуйста.

— Сколько угодно, свет мой. Про подарок говорить сейчас?

— На фиг твой подарок. Тебя хочу. Еще.

— А я все равно скажу. Завтра мы с тобой летим на Кубу. На пять дней. Отмечать первый наш с тобой Новый год.