ГЛАВА 23

Я ощущала себя навеселе. Пузырем с содержимым легче воздуха. Земли не касающейся, пусть и провела последние сутки, почти не отрываясь от простыней. Под Максом, укутанная в его руки, наверное, чтобы просто не улететь под потолок. Я — Джон Картер на Марсе. Могу не ходить, а совершать прыжки на сто метров ввысь и все такое. Потому что счастлива.

Такое потрясающее чувство легкости, свободы, головокружения и сразу же защищенности, созданной не собственными силами, а идущей извне. Это как… господи, неудачница я по жизни, мне и сравнить-то не с чем, впервые же. Конечно, общность, контакт со своим ребенком — это тоже потрясающая форма единства с другой живой душой, но вот когда то же самое ощущаешь с мужчиной — это совсем иное измерение. Вот, видно, какое оно в лицо — простое бабское счастье. А я, дура, и не знала. Влюбленной была вроде, а вот этого самого так и не испытала.

— Если бы я так до безобразия не хотел прихвастнуть тобой, выйдя в люди, то черта с два дал вылезти из постели, — проворчал мой Шереметьев, беспардонно мешая мне одеваться.

Совался облапать и поцеловать каждую часть тела, которую я облачала в ткань. А я хихикала, ну ей-богу, как самая настоящая дурочка, наслаждаясь тем, что выходило и щекотно, и приятно, и на душе так тихо-тихо, тепло-тепло.

— Можем и не идти, — пожала я плечами. — Закажем всякие вкусности домой. Или, хочешь, сама приготовлю?

— Нет уж. День рождения у меня, так что я, как капризный новорожденный желаю первое настоящее свидание. Цветы, ресторан, обжимания на грани приличий в такси, поцелуй на прощанье у подъезда, который внезапно превратится в бурную ночь.

— Какие цветы предпочитаешь? — подколола я его.

— Любые, кроме роз цвета прыщей на бледной заднице всяких лощеных индюков, — фыркнул Макс, в который уже раз накрыв ладонью мою грудь. — Свет мой, а тебе домой обязательно?

— Макс, а в ресторан я прямо так тебя и поведу? — указала я на свой походный вид.

— Водить по ресторанам в нашей семье тебя буду исключительно я, — куснул он меня за шею. — Сейчас же можно все по интернету заказать. Как насчет платья и всего остального?

— Любимый, тебе тут не столица. Да и надо мне домой заскочить.

Спорить больше мой невозможный мужчина не стал, только пару раз продефилировал по комнате голышом в приподнятом настроении, якобы что-то разыскивая, и вскоре уже стоял одетым, с моими сапогами в руках.

На подъезде к дому я немного занервничала. Не пригласить Макса со мной подняться — это форменное безобразие, что никак не укладывалось в нашу новую общую формулу жизни. Но Дэн мог быть дома, а портить такой день их стычкой тоже ой как не хотелось. Однако Макс с улыбкой заявил, что ему как раз нужно кое-куда смотаться, и он подъедет через час. Я заподозрила, что он просек мои метания и просто решил снять повод для них с повестки дня. Устыдилась и восхитилась одновременно, да настолько, что, поднимаясь домой, шмыгала носом и терла глаза. Как мне так могло повезти? Вот за что? То есть… он у меня вообще настоящий? Вдруг сейчас проснусь, и ничего такого и в помине нет?

Дома было пусто, хоть чайник на плите был еще теплым, а миска Стасика полной. Значит, дети отчалили совсем недавно. Я даже постояла минуточку на кухне, прислушиваясь к себе и понимая, что прежней паники от факта, что мой сынуля взял и вырос и теперь готов пробовать жить отдельно, уже не ощущаю. Эх, эгоистка я, видимо, да еще какая. В его отъезде меня пугало больше, очевидно, как я буду одна, а не что его первая попытка самостоятельности может обернуться крушением иллюзий или надежд. В конце концов, всем бывает столько лет, когда вот оно, пора. Правда, иногда это время сильно разнится, а кое-кто так на подобный эксперимент никогда и не решается. И не у всех получается с первого раза, бывают ошибки, разочарования, просто сам взгляд на жизнь меняется. Был бы цел, а для всего остального: пожалеть, приютить, дать подзатыльник, прочистить мозги у него всегда была, есть и буду я.

Подхватив обратно свою летательно-порхательную волну, понеслась в ванную. Я сто лет в принципе на свидания не собиралась, а уж так быстро и на столь несравнимо важное вообще никогда.

Но предвкушение работало как самое настоящее высокооктановое топливо, на котором я носилась как угорелая, так что умудрилась собраться на десять минут раньше возвращения Макса. Присела на диван, с которого на меня со вселенской печалью и оттенком осуждения взирал развалившийся Стасик.

— Все же будет хорошо? — обратилась я к нему и сама же и ответила, потягиваясь погладить: — Естественно будет.

В ответ, само собой, заработала недовольное фырканье и «не трожь королевскую особу, недостойная» взгляд, но настроения это не испортило, и открывать дверь я мчалась разве что не в припрыжку.

Первое свидание господин Шереметьев организовал, как и задумал, — идеально классическим. Макс в роскошном костюме и белоснежной рубашке, что столько дней были моим натуральным искушением на работе. Улыбающийся так, что мое сердце забарахталось, утонув в этой улыбке, и одаривший меня комплиментами, но не забывший стиснуть мою ягодицу и прошептать на ушко непристойность, так что все тело загорелось. Совсем не огромный, но поразительно стильный букет из белых орхидей и синих цветов неизвестного происхождения имел место, но мы просто взяли и оставили его дома. Ресторан тоже был, но кто бы спросил меня об интерьере или кухне — ответа бы не получил. Я совершенно не помню, какого цвета скатерти лежали на столах и что мы ели. Я понятия не имею, видели ли нас там знакомые и не понеслись ли уже по городу слухи.

Там был мой Макс, который смотрел на меня, говорил со мной, любил меня глазами каждую секунду и без единого слова обещал делать это и во всех возможных смыслах после. И в эту невозможную в моей жизни идиллию вдруг ворвался посторонний звук — такой противный, дребезжащий, тревожный, царапающий сердце странным предчувствием беды — зазвонил мой телефон.

— Мам, привет. Мам, тут… Ты только не волнуйся, мамуль…

Ну вот. Предчувствия оправдываются. Дэн меня называет мамой?

— Дэн, сынок, что такое? — его напряженный тон напугал меня уже всерьез.

— Ма… — странно осекся он. — Мам, ты скоро домой вернуться планируешь?

— Дэн, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

— Ну пока-то вроде и ничего, но вероятность имеется, — ответил он, и я услышала на заднем плане звонкий голосок Насти и чей-то совершенно посторонний бубнящий бас.

— Сын.

— Да мы за барахлом заскочили, а тут какой-то мутный тип в дверь звонит. С каким-то галимым тортиком и бутылкой. Спросил тебя и это… он заливает, что мой отец и что ты все восемнадцать лет запрещала ему видеться со мной.

Что? Какого?..

— Дэн, я скоро буду.

— Угу. А то я даже не знаю, как на него реагировать.

Только взглянув единожды на мое лицо после разговора с сыном, Макс достал телефон, вызвал такси, подозвал официанта, расплатился по счету, довел меня до гардероба и накинул на плечи шубейку. И только усевшись в приехавшую машину и крепко обняв меня за плечи, велел:

— Рассказывай.

— Макс, я, честное слово, сама в шоке. Это на самом деле может быть биологический родитель моего Дэна. Но ни о каком запрете на свидания речи быть не может в принципе. Он развелся со мной, еще когда я была беременна, он сына ни разу не видел и не желал видеть. И я совершенно не понимаю, что могло его подвигнуть на такой… закидон.

— Хм, ну, возможно, причиной послужил недавний репортаж о Дэне по центральному телевидению? Все-таки чемпион Европы среди юниоров, такое звание — достаточно веский повод познакомиться с собственным сыном. Ты так не считаешь?

— Ну, мне сложно залезть в ту голову…

— Он же у тебя был боксером?

— Был. Да. А откуда ты…

— Прости, любимая. Но волей-неволей я кое-что узнал о твоем неудачном замужестве. И даже немного больше, чем просто о замужестве. Твой бывший муж… э-э-э… боксером-то он был, но не самым успешным. И он решил, что на тренерском поприще он достигнет известности при помощи юных спортсменов, добившихся олимпийских высот под его чутким руководством. А тут такой фортель фортуны — брошенный им еще до рождения сын становится чемпионом Европы по тай-боксу. Причем без его участия. Это надо срочно исправить.

— Нет… — рявкнула я разъяренной тигрицей так, что бедный водитель с перепугу аж вильнул, чуть не въехав в зад какому-то бедолаге. — Я его и близко не подпущу.

— Спокойно, свет мой, не стоит оно того, чтобы создавать аварийную обстановку на дороге, — погладил мои побелевшие костяшки Макс. А я и не заметила, что кулаки сжимаю, словно готова броситься в драку сию же минуту. — Боевая ты моя золотинка, поутихни чуть, разберемся мы во всем.

Взглянув на него с благодарностью, я внезапно заметила, как опустились уголки его губ, проявляя едва наметившиеся морщинки вокруг рта, и как нахмурен лоб. И меня как пыльным мешком ударило. Это как же я сейчас при нем среагировала? Прямо как его бывшая, Джесс, что бешено сопротивлялась любому его общению с детьми, вела себя как настоящая стерва, отнимая его отцовские права, издеваясь и выматывая нервы. Я, я теперь в его глазах такая же стерва.

— Макс, прости, я не знаю, как воспринимать эту ситуацию. Ты понимаешь, он… Бывший который… Он ведь ни разу за эти годы не позвонил, не пришел, не прислал ни поздравления ребенку, ни игрушки, ни-че-го. Ни он, ни его родители, которые… Ох, да что там говорить.

Мой невозможный мужчина только погладил снова мою руку и прошептал у виска:

— Свет мой. Все будет хорошо. Верь мне. Он не сделает ничего плохого ни тебе, ни нашему Дэну.

— Нашему?

— Ну, раз ты моя, то Дэн — наш.

— Я понесу чемоданы, а ты понесешь меня? — печально усмехнулась я, потершись щекой о его руку.

— Ты и так их несла слишком долго в одиночестве. И вот это точно надо исправлять как можно скорее.

— Приехали, уважаемые. Выходить будете? — хмуро вопросил таксист, явно уже пару минут стоящий возле моего подъезда. А я и не заметила.

Я взлетела на свой этаж разозленной осой. Дверь в квартиру была открыта, а на кухне слышались мужские голоса:

— Малой, ты молодец, конечно, скорость неплохая, шаг легкий. Но вот удар левой тебе еще надо ставить. Я займусь этим. Ты вообще знаешь, что твой батя — тренер? Заслуженный причем. Знаешь? Нет? Понятное дело. Мамашка-то твоя небось ни разу и не рассказывала обо мне, да? Ну да, она такая. Вишь ты, го-о-ордая она. Оби-и-иделась, понимаешь. И ведь ни словечка не молвила про такого замечательного сына. А я, между прочим, право имею. Потому что я папка твой. Главное, сын — чемпион, а она мне даже и не сказала. Но мы это исправим. И на вид ей поставим, да? Что такое? Женщина должна знать свое место. Да, Машка?

— Вообще-то, это Настя.

— Ой, сегодня Настька, завтра Машка, дело-то такое, молодое, — глумливо загыгыкал бывший… нет, самый что ни на есть настоящий — в смысле настоящего времени — козел. Козлище.

— Что здесь происходит? — сипло спросила я. Горло перехватило при взгляде на того, кто в мои восемнадцать так болезненно разбил розовые очки влюбленности в него и весь мир. Разбил в буквальном смысле, вместе с ребром, треснувшим от знаменитого удара левой. Изменился ли он? Внешне да — обрюзг, заплыл, поседел, хотя, казалось бы, еще и сорока нет мужику. Внутренне — наверное, нет. Как был самодовольным хвастуном, часто выдававшим желаемое за действительное, так и остался.

— О. Светка явилась. И где же ты шарандалась, такая расфуфыренная?

— Мужчина, вы ничего не напутали? — совершенно спокойно, удивляясь сама себе, уточнила я.

— Ох ты, осмелела, смотрю, за это время.

— Или повзрослела достаточно для того, чтобы посмотреть на тебя еще раз и снова удивиться своей глупости. — Я расстегнула шубку, которую без слов принял Максим.

— А, да ты с хахалем. Поэтому такая дерзкая? — и, обращаясь как бы одновременно ко всем и ни к кому, добавил: — Ни стыда ни совести у бабы — ребенок в доме, а она мужиков водить вздумала. Ты давай, мил человек, шевели поршнями-то. Не видишь — семейный ужин у нас намечается.

Пожалуй, именно на этой фразе у Максима закончилось терпение.

— Дамы, мне кажется, наступил этап кратких, но эффективных переговоров. Исключительно в мужской компании. Думаю, вам обеим не помешает рюмка хереса, пока мы с джентльменами выкурим по сигаре.

Почему я в тот момент послушала его? Почему Настя в ту же секунду вспорхнула с табуретки, стоявшей рядом с Дэном, и, схватив меня за руку, утащила в комнату? Да бог его знает. Вот так нам захотелось. Просто взять и беспрекословно послушаться мужчину, которого хотелось слушаться.

Но.

Дамы были бы не дамами, если бы, громко процокав до моей спальни, не вернулись бы на цыпочках обратно, приникнув ушами к щелочке в неплотно закрытой кухонной двери.

— Дэн, ты лично знаком с этим дурно воспитанным мужчиной средних лет? — на удивление спокойно обратился Макс к моему сыну.

— Ни разу не видел раньше, — после секундной запинки ответил сын.

— Может, ты узнал его голос? Возможно, он звонил тебе на протяжении последних восемнадцати лет на регулярной основе? — тоном завзятого адвоката продолжил допрос господин Шереметьев.

— Никак нет, Максим Владимирович. Голос не слышал ни разу. Я бы запомнил. Память-то у меня отличная, — отрапортовал понятливый дитятко.

— А как он, позволь уточнить, проник в вашу квартиру?

— Э-э-э, обманным путем, я бы сказал, — судя по голосу, явно сдерживая смех, ответил Дэн. — Сказал, что он мой отец.

— А на самом деле?

— Да в глаза я его не видел. Был бы отцом, разве пришел бы первый раз сейчас, а не восемнадцать лет назад?

— Э, малой, тормози, тормози. Я ж те сказал, что это мамашка твоя украла тебя у меня. Можно сказать, лишила радости отцовства, — запротестовал «заслуженный», а вернее «заслуживший» уже ну хоть какую-то кару небесную.

— Да ладно. А мне она сказала, что развелась с вами, потому что вы избили ее, беременную мной. По факту, вы подняли руку и на нее, и на меня.

— Да ладно тебе, Данилка. Так уж прямо избил. Ну, поучил уму-разуму маленько. Это ж баба, ее ж к порядку по-другому не приучишь.

— Вы говорите о моей матери. Смените тон.

— Ты че, на батю голос повышаешь, щенок? Я те щаз…

— Дэн, остановись. — Неузнаваемый голос Макса прошелестел наждачкой. — Вполне возможно, экспертиза ДНК покажет, что этот павиан действительно является твоим биологическим отцом. Так что не стоит.

— Максим Владимирович, а дети могут отказаться от родителей, которые отказались от них?

— Ну, суд не может обязать тебя любить биологического родителя, но может попытаться обязать платить ему алименты в случае его инвалидности и потери работоспособности.

— Ты че буровишь, юрастик? Какая инвалидность? Жить надоело таким красивым? Так я сейчас поправлю. — Наглый тон сопровождался скрипом табуретки, явно отодвигаемой от стола.

— О, где-то это я уже слышал, — хмыкнул Макс. — Это у вас, Дэн, семейное?

— Не приведи господи. Случайное совпадение, Максим Владимирович, — повинился сынуля, скорее всего припомнив эпохальную битву титанов в ночном клубе. — Секундочку, я вот эту кружечку уберу подальше. Это мамина любимая. И вообще, я считаю, что на счет раз-два-три надо открыть дверь, выйти всем из любимой маминой кухоньки, а еще лучше из любимой маминой квартирки и продолжить беседу за ее пределами. Правда, мамуль? — прикрикнул сына.

— Настя, назад, бегом, — скомандовала я, услышав сыновнее нарочито протяжное «Р-р-раз».

Господи. Я всю жизнь была кроткой, милой, спокойной, миролюбивой девочкой, девушкой, женщиной. Я постоянно сглаживала конфликты, зарождающиеся в пределах моей видимости и слышимости, страшно не любила спорить, дискутировать, в общем, наверное, это и называется трусостью. Когда сын изъявил желание заниматься боксом, я была против, умоляла его, уговаривала заниматься плаванием, шахматами, легкой атлетикой, да чем угодно. Но сын настоял. Мужик, че. И смотреть на то, как он дерется, я научилась далеко не сразу. И каждый бой воспринимала как тяжелейшее испытание для собственных нервов.

Но сейчас…

Я страстно хотела, чтобы человек, испортивший мою жизнь, понес наказание. Чтобы он на своей шкуре испытал то, что пришлось по его милости пережить мне.

Я ЖАЖДАЛА крови. Я МЕЧТАЛА услышать хруст ломаемого носа и стук выпавших на пол выбитых зубов. И самое главное, странное и удивительно прекрасное — я ни на секунду не сомневалась в том, кто выйдет победителем в этой схватке.

И господь услышал мои молитвы.

Может, козлище и был когда-то боксером. Возможно, он на самом деле где-то подрабатывал тренером. Наверняка он мог шугануть сопливых подростков или пьяненьких бомжиков. Против Макса у него не было ни единого шанса.

А я… Я ощущала себя прелестной Натальей Гончаровой и Авдотьей Истоминой, Рейчел Джексон и Анной Бинетти, прекрасной дамой на рыцарском турнире, изящной ланью и невинно чистящей серые перышки уточкой, — словом, женщиной, наблюдающей за схваткой сильнейших самцов, из которых ОНА выберет того, кто ей по нраву.

Вы думаете, что уличная драка отпугивает мирных обывателей?

Как бы не так.

Возможно, в это время по телевизору не шло ни одного популярного шоу, не крутилось ни одного из надоевших уже до оскомины сериала, не показывали ничего достойного внимания моих соседей. И поэтому выкатившаяся из подъезда куча-мала привлекла массу самого живейшего внимания. В зимних сумерках засверкали десятки голубоватых светлячков — «сам-себе-режиссеры» снимали очередной сюжет для личных каналов ю-тьюба, заранее предвкушая тысячи лайков и просмотров. И хотя происходящее на глазах больше напоминало избиение младенцев, мне ни капельки не было жаль небритого «младенца».

Макс его не бил. Увы мне, кровожадной. Он его воспитывал. Знаете, как воспитывают нагадивших в хозяйский ботинок котят? Тыкают носом. Вот и Макс тыкал. Как бы бывший — даже мысленно я не хотела произносить его имя — ни крутился, как бы ни пыжился, каждые две-три секунды он получал… по попе. Ну, иногда подзатыльник. Иногда по ушам. По рукам, что распускал вечно. Пару раз отхватил хлесткие пощечины — вроде даже не больные, но совершенно точно унизительные. Пару раз Макс оглянулся на меня, как будто даже что-то переспрашивая. Что-то. Собственно, я потом даже припомнила, что именно он переспрашивал. Совсем капельку мне, конечно, было стыдно за то, что я орала: «Наподдай ему, Макс.» Ну да. Каюсь. Но только перед Максом. Потому что надо было кричать разборчивее, а то он отвлекся и чуть не пропустил подленький хук с левой. Но не пропустил. Успел.

А потом нас замели.

Опять.

Только Дэн с Настюшей успели спрятаться в подъезде. А нас троих забрали все в то же знакомое отделение. С тем же самым грустным дежурным, загрустившим еще больше при виде Макса.

— Опять вы, господин Шереметьев. Мне из-за вас и в прошлый раз прилетело, опять прилетит? — печально вздохнул он, заполняя рапорт.

— Новый год же на носу. Пора чудес. Чтобы не прилетело ничего лишнего, товарищ лейтенант, надо загадать желание, — посоветовал довольно улыбающийся Макс.

— Шереметьев, значит, — проварнякал из своего угла обезьянника бывший. — Сынок мэрский. То-то и смотрю, рожа мне твоя знакомой показалась.

Я, нахмурившись, зыркнула на него, но Макс небрежно дернул головой.

— Игнорируй, и оно рассосется само собой, — шепнул мне он. — Смотри только на меня.

А я с удовольствием от него вообще бы не отрывалась. И плевать, что наверняка пялюсь на него, как ошалевшая от любви фанатка на своего вдруг снизошедшего к ней и заявившего о тайной влюбленности кумира. И глупая улыбка никак не хочет стираться, несмотря на то что вроде учреждение серьезное и обстановка не располагает. Да и ответная улыбка моего героя сразу бы сбила весь строгий настрой, даже сумей он как-то появиться.

— Думаешь, с рук тебе все сойдет, мажорчик? — не унимался гаденыш. — Папашка отмажет? А обломайся. Вам, захребетники народные, сейчас не девяностые. Я на тебя заяву мигом накатаю. А еще и в прокуратуру потом. И на президентскую линию еще — про произвол на местах. Да ты не знаешь, с кем связался.

— В данном случае точнее будет выбрать слово «вляпался», — невозмутимо и не оборачиваясь ответил Макс. — Судя по консистенции вашего внутреннего содержимого в это можно исключительно вляпаться.

— Чего? — Вид у недопапаши был такой, будто всего смысла он не уловил, но понял, что его оскорбили. — Да я заслуженный тренер. Я тебе такой… этот… общественный резон устрою, что заманаешься отмываться.

— Резонанс, — не удержалась и поправила я.

— Его. А ты, Светка, дура набитая. Я же тебя пожалел, по-хорошему хотел, по-людски. Пацану отец нужен, ради него и жить с тобой согласился бы, если бы не кочевряжилась.

Ой, смотри, какой благодетель выискался.

— Если вспомнить, кому тут только что навешали по соплям, эгоистичный и скандальный пацан здесь только ты, — прошипела, хоть Макс и покачал головой с видом «забей». — А я сына вырастила Мужчиной. И жить намерена исключительно только с Мужчиной. А ты себе поищи кого-то соответствующего уровню твоего умственного развития.

Черт, ведь правда не стоит он ни слов, ни нервов моих, но как же хочется высказаться.

— Да чего мне искать, за мной и раньше, и сейчас бабы табунами бегают. — Ага, только если они безмозглые кобылы без чувства собственного достоинства и самосохранения. — Даже малолетки липнут.

— Вот тут охотно верю, — фыркнула себе под нос. Только пока еще мозги не наросли, можно на тебя повестись, по себе знаю.

— Возомнила она о себе, — перло дерьмо из этого оратора. — Думаешь, надолго нужна этому хлыщу расфуфыренному? Лет тебе сколько, не забыла? Вырядилась, марафет навела, а умой тебя — и что?

— У некоторых людей абсолютно отсутствует способность вовремя заткнуться, — напрягся Макс, стискивая кулаки. — Слышь ты, голубь, заткни свое ворковало, а то отсюда ведь когда-то и выйти придется.

— Макс, не надо, — попросила, оглянувшись на дежурного, что старательно изображал временную потерю слуха. Или такого уже тут столько наслушался, что просто не замечал.

— Прошу зафиксировать факт угрозы физической расправой прямо в присутствии работника органов, — тут же завопил подлый скот. Господи прости, нехорошо так говорить, ведь в моем ребенке половина его генов. И я готова молиться всем богам, чтобы они всегда пребывали в спящем состоянии.

— Продажные вы тут все, — еще больше разошелся бывший, когда дежурный никак не прореагировал на его устную кляузу. — Да я на вас на всех понапишу. Погоны полетят…

К счастью, его бенефис прервало появление наконец освободившегося участкового, что должен был по всем правилам опросить нас по одиночке в кабинете и зафиксировать все сказанное в протоколе.

— Кто первый, господа нарушители общественного порядка? — осведомился он, потерев переносицу с видом «как меня это все заколебало». — Дама?

— Я. Я первый, — рванулся вперед будущий кляузник. — Ну держитесь, я вас сейчас в землю закатаю за групповое нападение на заслуженного человека.

Я с тревогой взглянула на Макса. Понятно, что все разрулится, но ему в нынешней обстановке только еще каких-нибудь трений с законом и нервотрепок с оглаской не хватало. Хорошо же мы начинаем официальные отношения.

— А теперь закрыл рот и послушал, как все будет, если мы сейчас не разойдемся полюбовно, — вмиг став моим злым директором, жестко произнес Макс. — Твои родители развели вас, когда Дэн еще не родился. Факта установления твоего отцовства нигде не зафиксировано. В таком случае твои поползновения к состоявшемуся чемпиону будут рассматриваться как вымогательство и мошенничество с целью получения выгоды. Точно не припомню, но статью 159 и 190 мои адвокаты пришьют тебе намертво, по всей строгости закона. Если же ты, заслуженный су… — кто ты там заслуженный? — попытаешься доказать свое отцовство, то уже совершеннолетний твой сын — а он совершенно точно это сделает, я ему с удовольствием подскажу, как это оформить правильно — подаст на тебя в суд на возмещение всех неуплаченных тобой за 18 лет алиментов. А я ему еще и намекну, что в случае его учебы на бюджетном отделении высшего учебного заведения, твои обязательства по его содержанию продлятся до его 24 лет. Ты же не только заслуженный, но и богатенький буратинко, да? Готов заплатить за примазывание к славе сына, заработанной без твоего участия? Или ты всерьез думаешь, что тут собрались дураки, которым можно на голубом глазу заливать про проснувшиеся отцовские чувства?

Бывший немного увял, хлопая недоуменно и слегка обиженно то на участкового, то на дежурного, которые чрезвычайно старательно отворачивались в другую сторону, делая вид людей, сидящих в совершенно глухом месте.

— Да как же… Да что же это… — растерял весь свой боевой пыл заслуженный козлище.

— А поскольку нынче, совсем недавно, принят еще один закон, регулирующий наказание за клевету на представителей органов власти, то все твои последние пассажи на тему летящих погонов, захребетников, использования служебного положения моим отцом и прочих твоих фантазий аукнутся тебе так, что никакой заслуженности не хватит, чтобы отмыться от устроенного тобой же, как ты там сказал — общественного резонанса. Понятно изложил?

— Да что б вы тут все скисли, ироды, — взвыл окончательно добитый замаячившими перспективами… боже, как вот его назвать, если я даже мысленно не хочу упоминать имени этого придурка. — Я к ним со всей душой, а они. Да подавитесь вы своими чемпионскими титулами, я такого спортсмена выращу, что он вас всех вместе взятых затмит. Вот. Че зыришь? Выпускай меня давай.