ГЛАВА 22

Всю дорогу до моей квартиры я старался сосредоточиться на Светочке, чтобы хоть как-то отвлечься от общей дикой моральной усталости и упорно стоящего перед глазами бледного осунувшегося лица отца. Но усилия шли прахом. Отвлечься от такого нельзя, особенно когда это питается интенсивным чувством вины. Как так вышло, что подобное прошло мимо меня? Ну, то есть так плохо все стало не в единый же момент? Были ведь признаки, с чего-то же все началось? И если бы я не погружался так в себя, в работу, в бесконечные проблемы бизнеса и бывал бы у отца чаще, то…

Черт. Черт-черт-черт. А ведь он звонил. Сам ведь звонил, намекал ведь. Спрашивал, почему папой не называю. Как. Как я мог не догадаться? Как я мог пропустить столь явный сигнал. Какой из меня на хрен добрый сын, если я не заметил таких очевидных вещей, происходящих с собственным отцом.

Нет, понятное дело, возраст остановить невозможно, а болезнь предотвратить сложно, да и не врач я — чего уж тут гонять в голове эти «если». Но заметить раньше, повлиять на этого упрямца, ведь наверняка запустил из-за вечной занятости, мог? Мог. А Марина… А что Марина — она молодец, чудесная жена, любящая, но не тот человек, который способен заставить что-то сделать родителя против его воли.

Дернул в очередной раз головой, осознав, что такси остановилось перед подъездом, и глянул на притихшую Свету, все время пути державшую меня за руку, настойчиво поглаживая и даже разминая, от чего тепло струилось от места нашего контакта по всему телу.

— Прости, я сегодня поганая компания и жутко невнимателен.

— Если пытаешься намекнуть на то, чтобы я ехала домой ожидать, когда ты будешь в лучшем расположении духа, то такие намеки понимать отказываюсь, — неожиданно твердо ответила моя вечно в чем-то неуверенная девочка и сама вытащила меня из теплого салона на пронизывающий уличный ветер. — Хочешь побыть один — скажи прямо. Причем несколько раз и настойчиво, потому как мне кажется, это не то, что тебе нужно сейчас.

— Не дождешься, — буркнул, подталкивая ее к входным дверям.

— Я извиниться хотела. — Моя заноза опустила глаза, прикусила краешек нижней губы. — За то, что детьми тебя упрекнула. У меня никакого права…

— У тебя на меня все права женщины, на совместных детей с которой я рассчитываю. И я сказал тебе об этом прямо. Так что ты имеешь право знать, каким отцом я способен стать. А как лучше это выяснить, если не на наглядном примере? Так что все правильно. Только… — я отвернулся, уставившись в небо, с которого сыпалась мелкая колючая снежная крупка, — только давай чуть погодим с этим всем?

— С детьми? — Света вскинула глаза почти испуганно, став вдруг опять той самой, готовой отступить в любой момент. — Все верно, тебе сейчас и своих за…

— Прекрати, — Я уткнул ее лицом в свое плечо, в зародыше давя этот поток неуверенности и сомнений. — Не с детьми погодим — тут уж как судьба распорядится. А только с выяснением любых отношений. И вообще разговорами. Мне с тобой просто нужно побыть и помолчать рядышком.

— Ну, это легко, — улыбнулась Светлана.

В прихожей она попыталась было командовать:

— Давай ты в душ, а я поесть и чайку…

Но я пресек это самовольство и, стянув с нее шубейку и скинув свое пальто, молча утащил ее в ванную.

Опустился на колени, все так же без единого слова разувая ее и небрежно вышвыривая обувь прочь. Стянул разом всю одежду ниже пояса, нырнул носом в ямку пупка, вдыхая-вдыхая, упиваясь чувством успокоения и видом крошечных пупырышков, появившихся на нежной коже. Как же я запах ее люблю, сил нет описать. Вечность бы не отрывался, как маньяк какой-то, ей-богу.

Светочка запустила пальцы мне в волосы, массируя кожу головы, и прошептала что-то про неправильное раздевание. А мне и так нравится. Стал снизу вверх расстегивать пуговицы на ее блузке, продолжая все так же тереться колючими щеками и носом, постепенно поднимаясь, вдыхать, напитываясь каждым нюансом. Под грудью, между грудей, ямочка между ключицами, изгиб между шеей и плечом, за мочкой уха. Когда добрался до ее губ, Светочка дышала рвано, с тем самым тихим всхлипыванием, от которого просто тащусь.

— Скучал, — пробормотал у ее рта и поцеловал, захватил, не снимая пробу, а сразу требуя полный глоток ее сладости. Хотелось именно пить, большими глотками, но медленно, смакуя, не торопясь и не выпуская на волю вечную жадность по ней.

Она сегодня мое умиротворение, обещание, что все будет хорошо, как бы там ни пошло, заверение, что этот холод и мрак на душе — явления временные, обязательно проходящие. Она ведь действительно мой свет, иногда страстный, иногда робкий, так долго недостижимый, но теперь такой щедрый на ласку, осязаемый, черпай горстями — не вычерпаешь.

Мы целовались и целовались, под струями душа, намыливая друг друга, вытираясь, будто нарочно медлили, позволяя возбуждению вызревать постепенно. Добравшись до постели, я снова пустился по долгому пути, исцеловав пальцы ее ног, свод стопы, круглые колени. Долго-долго оглаживал ладонями бедра, просто уткнувшись в низ ее живота, наслаждаясь даже этой неподвижностью и скользящими прикосновениями ее рук на моих плечах, голове, спине. Как же охренительно хорошо даже просто вот так. Но тело все же налилось голодом, требуя большего, напоминая, что нет лучшего подтверждения торжества жизни, чем акт ее творения.

Как так вышло, что одно только предвкушение проникновения именно в эту женщину лучше всего секса, что был у меня до нее? И на кой черт он тогда вообще был, если я и вспомнить ничего не могу, словно лишь сон приснился, легко смазывающийся, теряющий четкость, стоит проснуться? А с ней… трясет, обжигает, болит, дурманит, насыщает и тут же пробуждает новый голод, сильнее прежнего.

— Ма-а-акс, — всхлипнула Света, принимая меня всего, обволакивая, выжимая все дурное одним только тесным жарким захватом своего тела. — Любимый мой.

Позвоночник прострелило, в башке совсем поплыло, мышцы бедер и поясницы будто кто поджег от мощи сокращений. Твой, милая, твой, был твоим всегда, потому что, видно, на свет этот для тебя одной явился. Давай же, кончи для меня, освободи, взорви, потому что мне так тебя не хватало эти дни-часы, оголодал по тебе.

Взгляд моей золотинки остекленел, всхлипы превратились во вскрики, толкая меня к самому краю. Ногти впились в спину, и ее забила роскошная, уносящая меня следом дрожь, на которую я смотрел и смотрел, содрогаясь и улетая сам, впитывал ее оргазм до последней опьяняющей капли, позволяя ему омыть меня изнутри и снаружи.

Руки подломились, и я упал на нее, здоровый жлобина, но Светочка приняла мой вес, обвив руками и ногами и не позволив сдвинуться ни на сантиметр. Дыхание успокаивалось, сердце больше не грохотало в ушах, в душе наступила благословенная тишина, в которой я вдруг смог спокойно говорить.

— Джесс… Джесс не такая уж и плохая. На самом деле. Она просто… Избалована. И в некоторой степени в этом виноваты и мы с Алекс. Наверное. Но… Прости, мне сложно говорить о той части моей жизни, что была между тобой и… тобой. Я не… Я не знаю, как сказать это прямо. Но… Мне иногда казалось, что Джесс привлекла меня только тем, что была немного похожа на тебя. В самом начале. Такая же фигурка, волосы, голубые глаза. И поначалу она казалась мне такой же чистой и светлой, как и ты. Да и помогла мне выпутаться из одной очень неприятной ситуации. Я был ей очень благодарен и видел в ней пусть смутное, но отражение своей первой самой яркой любви — тебя. — Я подтянул расслабленную Лану на себя, охватив ее руками и ногами. Когда-то надо решиться и сказать все. А потом уже вместе принимать решение. О нашей с ней совместной жизни.

— То, что мы не сладим с Джесс, Алекс поняла сразу. А я пытался как-то наладить контакт, находил компромиссы, искал взаимопонимание. Но… Наверное, я не слишком был в этом заинтересован. А Джесс… А самой Джесс всю ее жизнь не хватало маминой любви. И, как она потом мне прокричала в один из последних скандалов, я был всего лишь попыткой привлечь внимание матери к ее персоне. А получилось совсем наоборот. Алекс больше обращала внимания на меня, чем на Джесс. В общем, все сложно. — Лана судорожно всхлипнула на моей груди, и я нажал оглаживать ее спину обеими руками, одновременно потираясь носом о ее макушку и вдыхая умопомрачительно умиротворяющий запах СВОЕЙ женщины.

— Понимаешь, Джесс не совсем уж негодяйка. Она жертва, скорее. Просто жертва, которая отказывается видеть очевидные вещи и продолжает упорно использовать детские манипуляции. Но ладно бы просто сама Джесс. Дело в том, что она категорически против моих встреч с сыновьями. Она до истерики боится, что они разлюбят ее и уйдут жить ко мне. И я ничего не мог поделать с ее желанием оградить детей от моего «ужасного» на них влияния. А пару дней назад, на рождественском ужине, Алекс разрубила этот гордиев узел. Теперь Стив и Иан должны жить со мной четыре месяца в году, ежегодно. Время — каникулы в их школе, а это лето, рождественские каникулы и пасхальные. И вопрос, который не дает мне покоя все это время — как ты меня такого собираешься терпеть всю оставшуюся жизнь, с этими чертовыми проблемами?

Светуля сверху завозилась, нежно провоцируя ни в чем не сомневающуюся часть меня на новый раунд сладких переговоров.

— А ты уверен во всей своей оставшейся жизни? — хрипло прошептала она прямо рядом с сердцем, которое суматошно принялось рваться навстречу ее губам.

— Это единственное, в чем я совершенно уверен, свет мой. Все остальное: работа, увлечения, разборки с членами семейства Гордон — все это может занимать мои мысли какое-то время. Но в сердце моем только ты одна. И без тебя я второй раз не выгребу. Не после того, как я узнал, что рай есть и на земле, если ты в нем со своим человеком.

— А как же…

— Дэн, Шереметьевы, Гордон и прочие? С Дэном, я уверен, я найду общий язык. Папа мой от тебя в восторге, а значит, и Марина тоже будет в восторге. Алекс очень хорошо к тебе относится, и мое положение ее бывшего зятя нисколько этому не противоречит. Единственный затык будет с Джесс и детьми. Но общаться с ней напрямую тебе и необязательно. А со Стивом и Ианом… Возможно, они влюбятся в тебя с первого взгляда, как мы с папой. Возможно, со второго. Но они полюбят тебя. Совершенно точно. Я это знаю. А все остальные? — я пожал плечами, отчего Светулины губы таки мазнули по моей и без того чувствительной коже. — Со всеми остальными мы разберемся. Ты ведь переживаешь, как наши отношения воспримут на работе? Да?

Светик молча кивнула, отворачиваясь от меня и пряча глаза.

— Солнце мое, я даже знаю, что именно тебя беспокоит больше всего — что городок маленький, что работу найти сложно, что тебе надо содержать сына и тетушку. Забудь. Не про обязательства свои перед родными, а про то, что это должна делать ты. Не ты, а мы. Отныне и навсегда. Во всем. Уговор?

— Макс, послушай… Ты еще такой молодой, такой… амбициозный, талантливый… А я…

— А ты? — прошептал я прямо в розовое ушко, так неосмотрительно приблизившееся к моим жадным до всего Светочкиного губам.

— А я… ну, я же старше тебя. Еще лет пять-десять максимум, и ты так и останешься молодым и красивым, а я на твоем фоне буду смотреться старой калошей… Что? Ты что, ржешь надо мной? — возмутилась моя глупендра, разъяренно сверкая голубыми глазищами и чуть ли не осыпая меня из них злыми искрами.

Ну славатехосподи, ты наконец это вслух сказала, родная ты моя, пугливая моя. Добрались мы до самого-самого. Уже и ждать умаялся, когда же ты со мной своим жутким страхом, «проблемой проблем» в наших отношениях поделишься. Ведь как бороться с тем, что даже не озвучено, не произнесено, не материализовано, но при этом все время торчит рядом, прямо как слон в комнате, которого ты, упрямая моя, старательно якобы игнорируешь.

— Боже, какое счастье для тебя, что эти слова не слышит моя, не к месту будь помянутая, бывшая теща, у которой за последние лет двадцать не было ни одного любовника, который не был бы младше нее лет на десять. Она, кстати, считает, что для женщины вредно иметь дело со старыми, как она убеждена, козлами, — я лукаво усмехнулся и ловко вывернулся из-под цыплячьего веса моей гневно пыхтящей сомневалки, нежно прихватив зубами вершинку левого сладкого полушария и с улыбкой услышав легкий стон. — Она, знаешь ли, уверена, что рядом со взрослым мужчиной старше самой партнерши женщина быстрее стареет, утрачивает интерес к жизни… — переместился на правую подружку. — К сексу в том числе. И невольно приравнивает себя к его возрасту. Поэтому молодой муж или любовник — единственно правильный выход: рядом с молодым красавчиком — а я ведь у тебя красавчик, как ты верно заметила, — женщина сама становится моложе и душой, и телом.

— Макс, — возмущенно воскликнула Светуля, одаривая меня «мы тут вообще-то о серьезных вещах говорим» взглядом, но тут же сдалась, тихонько вздохнула, выгнулась навстречу моим губам и пробормотала: — Это сравнение с Алекс неуместно. Она может себе позволить что угодно…

— Потому что богата и избалована? — фыркнул я, обдув при этом влажную вершинку и про себя торжествующе улыбнулся, уловив дрожь в любимом теле. — Тогда я предлагаю сделать тебя такой же богатой и избалованной женщиной, свет мой. Надеюсь, правда, что ТАКОЙ избалованной ты никогда не станешь, потому что я буду отгонять от тебя всех молодых самцов, что мотыльками будут слетаться на твой свет.

Я нарочно чуть отстранился, как будто собираясь прервать ласку, но цепкие тонкие пальчики тут же запутались в моих волосах и надавили на затылок, нахально требуя продолжения. Ну разве может быть реакция желанней? Но я тебя все же подразню. Самую малость, искушение слишком велико.

— Любимая, я не знаю, как я могу убедить тебя в том, что для меня не будет существовать другой женщины, кроме тебя. Хотя… — я сделал вид, что задумался, и почесал затылок. — Есть, конечно, шанс, что ты сама толкнешь меня в руки молодой соперницы, — я увернулся от летящего прямо в глаз крепенького кулачка, — а может даже двух. — От второго увернуться не удалось. Блин. Ей кто удар ставил? Дэн небось? Я еще разберусь с этим сопляком. — Черт. Светик, больно же. Я же имел в виду дочку. Или дочек. Ревнивица ты моя драчливая.

— Макс, отпусти, — заизвивалась она подо мной, но я нагло воспользовался преимуществом в живой массе, прижав ее собой к месту и уткнув лицо между ее грудей. Попробуй попади теперь, боевой светлячок.

— Ага, щаз, — пробубнил в ее кожу. — Чтобы ты мне во второй глаз засветила? Хорош я буду завтра на собственный день рождения с фингалом.

Светик ахнула, прижав кулачки ко рту.

— Боже, я же помнила, а сегодня забыла. У тебя же завтра день рождения, — краткое оцепенение закончилось, и она взбрыкнула пуще прежнего, словно собиралась сразу ломануться, причем в нескольких направлениях одновременно. — Это же… Надо же…

— Да, свет мой, — удержал я мою резвую на месте. — И я очень хочу провести его с тобой. Только вдвоем. Ты и я. Сделаешь мне такой подарок? Самый лучший для меня.

Светуля резко вдохнула. Притормозила нечто привычное готовое сорваться с ее языка. Выдохнула. Улыбнулась и чуть покраснела. Твою же дивизию, у меня от этой улыбки дух перехватило и свинцовая труба за полвдоха ниже пояса образовалась.

— Конечно. Хорошо, что завтра воскресенье.

— Это точно. Что возвращает нас с тобой к некоторым рабочим моментам. Ты точно хочешь уволиться?

Светочка неуверенно покачала головой.

— Макс, мне страшно так резко менять опять полностью свою жизнь, — честно призналась она. У меня сегодня точно праздник.

— Я понимаю, хорошая моя. Мне тоже будет очень неудобно лишиться в одночасье такого на самом деле незаменимого во многих смыслах помощника. Но я понимаю и тебя тоже — работать в одном помещении с тобой мне сейчас совершенно невозможно без того, чтобы не желать видеть тебя, осязать, обонять, прикасаться к тебе. Но, прикоснувшись к тебе, я уже не могу думать о работе. Что ты скажешь, если я предложу тебе перейти временно на удаленную работу?

Не хочу, как же я этого не хочу на самом деле, но надо, потому что с ней я не мужик и не профи, а пустоголовый подросток с перманентным стояком.

— Ну, это неожиданно и пока непонятно, но я обещаю подумать и сделать максимально удобным для тебя.

— Для нас, свет мой. Для нас.