ГЛАВА 21

Я просто запретила себе посадку на мою обычную мысленную карусель из всяких «если-вдруг-а может». Решилась, значит, решилась.

В конце концов, тетя права в самом главном: это глупо до невозможности — обрекать себя на одиночество, скорее всего, сейчас и гарантированно потом. Хотя бы потому, что оно все же неизбежно. И, боюсь, «тогда», в смысле «потом», будет ощущаться в тысячу раз больнее и сокрушительней после того, как какое-то время было хорошо…

О, прости господи, сколько же в моей голове всяких «было-будет-наверное» и «сейчас-потом-после». Черти ноги сломят. Так что отодвигаем все это куда подальше волевым пинком, иногда и такая, как я, способна на нечто подобное и, цитируя знаменитый мультик, улыбаемся и машем счастливой действительности. Вот только… Кто сказал, что эта действительность все еще счастливая? После последнего происшествия в кабинете и нескольких дней молчания…

Что, если…

Нет, прекратить.

Сейчас я подойду к нему и скажу… скажу…

Ноги вдруг остановились сами собой, и на меня налетел кто-то из вечно спешащих в аэропорту людей. Мы синхронно пробормотали извинения, а я таки зависла, пытаясь сообразить, что же я скажу Максу. Что я готова попробовать… все? Поежилась от видения, как он кривовато усмехается и говорит что-то типа: «Не пробовать надо, Светлана Николаевна, а употреблять и даже злоупотреблять. А если вы только и готовы, что скромно дегустировать, то мне это не подходит».

Что тогда? Ага, подойти и в лоб прямо: «Макс, а давай вместе жить, так и быть, я согласна на ребенка.»

А я уже согласна? Уже толком и не помню, каково это — ходить беременной, и ночи бессонные, и пеленки, и кормления, и купания, и болячки, что в сто раз больнее своих собственных… Боже, это же все у меня было? Было. И тяжело было так, что слов не подобрать. Вот только почему сейчас внутри сладко заныло, словно ностальгия какая-то, как если бы ничего лучше и в жизни не случалось. А ведь и правда. Ведь случился мой Дэн, и это мое главное сокровище… Которое, к слову, выросло и собирается бросить мать доживать старость в одиночестве. Почему так быстро-то?

Тьфу, да что за напасть. О другом же думала. И да, внезапно — ребенка я хочу. Только чтобы теперь не одна, чтобы опять прочувствовать все те радости и горести, первые улыбки-зубы-шаги, но только теперь не так, что и разделить дар этот не с кем. Потому что вот такого, когда вдвоем не надышишься над общим счастьем, у меня в жизни и не было ни одного дня. И умереть, так и не узнав, как это — вдвоем, я не хочу. Не хочу.

Так что подойду и скажу… ничего я не скажу. Обниму крепко-крепко, целоваться полезу, вот прям так, отчаянно, при всех. И пусть Макс делает с этим что хочет. Мужчина же он, а я женщина всего лишь — готова идти, куда поведут, и глупо улыбаться. Право имею, сколько бы это ни продлилось, а все мое будет. О Дэне я ни единой секунды не пожалела, так что тут трусить нечего, как бы там дальше ни пошло, но останусь я не одна. Не одна.

Мои ноги не то что отлипли от пола, на них буквально как волшебные летающие сандалии Гермеса обули, ну или сапоги-скороходы, коль скоро у нас зима и сандалии как-то не по сезону.

В нужную зону прилета я вылетела с нестираемой улыбкой на лице, готовая вершить свою судьбу, делать себя и моего любимого, да, любимого невозможного мужчину счастливыми, и принялась шарить в толпе глазами.

К сожалению, мой кандидат на одаривание благодатью тихого совместного будущего, продиктованного моим озарением, что-то никак не находился, и я отошла к стене, решив набрать его. Конечно, звонок испортит весь сюрприз, а мне так хотелось, чтобы прям как в романтических фильмах, он выходит, я бросаюсь на шею. Сумки-чемоданы падают на пол, мы целуемся, как одичавшие, народ аплодирует… Ага, я сейчас дофантазируюсь. Ну, а с другой стороны, если собралась уже взлетать, так чего уж мелочиться.

Едва различимый в шуме звук знакомого рингтона донесся откуда-то слева, и я уставилась туда, разглядев наконец моего господина Шереметьева. Мое наваждение зеленоглазое, уничтожитель моего спокойно-болотного существования, спасибо тебе за это, родной ты мой чело…

— Макс, слава богу, — Украшением в виде повисшей на шее женщины мой директор все-таки обзавелся. Вот только этой женщиной была не я.

Высокая, идеально стройная, одетая явно и подчеркнуто «от лучших домов» эффектная брюнетка исполняла на моих глазах недавно посетившую меня же фантазию об экспрессивном приветствии, обнимая Макса и утыкаясь в его широкую грудь. А я ведь знаю, помню, как он восхитительно пахнет, если уткнуться вот так же и вдыхать, вдыхать.

Внутри зародилось и стало стремительно нарастать то самое ощущение вакуума, что мне едва удалось изгнать недавно, пока я наблюдала, как господин Шереметьев, приобняв одной рукой красавицу, лица которой мне не было видно, что-то интимно зашептал ей на ухо, в то время как второй извлек из кармана продолжающий названивать телефон. А звонила ему я. Взглянул на экран, нахмурился и нажал, а из моего динамика донеслось: «Абонент не отвечает». Не отвечает. Ни за что он, гад, не отвечает, ни за слова свои, ни за мою дурость.

И так мне и надо.

К сожалению, я имею печальный опыт — какие ощущения бывают от удара кулаком в грудь. И сейчас мне показалось, что именно его я и получила, сокрушительный, как никогда прежде, с такой мощью, что мои ребра, похоже, сломались внутрь и тут же изрезали в кровь сердце и застрявшие на полувдохе легкие.

Ноги налились свинцом, и передвигать их было той еще задачей, но я с ней справлялась. Отвернулась и пошла прочь, волоча за собой по полированному до блеска полу аэропорта разбитые в хлам идиотские мечты.

«Занят. Скоро перезвоню», — прилетело контрольным в мою дурную голову.

О, нет, не стоит заморачиваться, господин Шереметьев. Нам теперь и говорить больше не о чем.

Мой потерянный взгляд упал на начищенную до зеркального блеска витрину какой-то сувенирной лавки, где отразилась я вся: поникшая, враз побледневшая, с какими-то ошалевшими глазами. И неожиданно тяжелая леденящая пустота внутри сменилась жгучим гневом, растущим так стремительно, что за секунду перестал помещаться во мне и потребовал выхода в люди. Точнее, на одного конкретного человека — того, кто его и породил. Кулаки сжались сами собой, так что ногти впились в ладони, вокруг замельтешили черные резвые мушки, а из ноздрей вот-вот должны были начать вырываться языки пламени.

Какого черта я должна уходить вся из себя такая молчаливая и гордая? Потому что устраивать выяснение отношений в принципе мелочно и унизительно, а при свидетелях и того хуже? Да ну и плевать я хотела. По дороге сюда я настолько пропиталась невиданной для себя смелостью совершить нечто фундаментальное, так сказать, что ей требовался выход так или иначе. Чего себя обманывать — работать дальше рядом с господином Засранцем я больше не смогу, тут никакие успокоительные и нервы из железобетона не спасут.

И потом — с какой стати я должна молчать, если меня так и распирает высказать все в рожу его смазливую самодовольную. Нелепо, потому что он для себя уже решил со мной расстаться и буду выглядеть дурой? Ха-ха. А, типа, повелась я на него и в постель с ним бухнулась от большого ума? А продолжала это делать снова и снова исключительно в связи с зашкаливающим уровнем IQ? А влюбилась по уши тоже потому, что ума палата?

Так чего уж мелочиться, господа гусары, пропивать — так все до последнего гроша.

Чувствуя себя снова окрыленной, но теперь уже праведной злостью, развернулась и понеслась назад, мрачно ухмыляясь. Какая-то парочка опасливо посторонилась с моей дороги, видно сообразив, что у взбешенной донельзя тетки-фурии на пути лучше не становиться, и я сразу же увидела Макса с его пассией, которые шли к выходу.

Прищурившись, я уставилась в его лицо, делая последние шаги навстречу, обещая казнить взглядом и готовясь произнести речь, полную праведных упреков и насмешек. Да, обязательно насмешек, еще не знаю каких, главное — чтобы вот прям сильно зацепить. Сумкой по физиономии было бы даже лучше, но это уже перебор даже для такой взбешенной меня. До такой базарной разборки я не опущусь.

Макс тоже увидел меня, удивленно вздернул брови сначала, потом посветлел лицом, но тут вгляделся внимательней, и его брови снова сошлись. Я уже открыла рот, намереваясь излить всю мою ярость, как он резко шагнул ко мне и, прежде чем успела пикнуть или отмахнуться, положил свою наглую лапищу мне на затылок и прижал к своей груди.

— Свет мой, как же я рад видеть тебя именно сейчас, — тихо произнес он, и искренняя тоска в его голосе, а еще этот головокружительный запах его заставили меня моментально сдуться и едва ли не обвиснуть в его объятиях. Таких крепких, надежных… лживых, тех самых, что он щедро раздаривал только что другой.

Трепыхнувшись, уперлась ладонями в его твердую грудь, прям ненавидя себя за то, что мне настолько приятно дотрагиваться до него. Даже если злюсь, даже если гад, кобель, лжец… который так прижимался губами к виску, что мурашки полоумные зашевелили волосы, а пальцы на ногах так и норовили поджаться. И это выводило из себя еще сильнее. Да что же я за размазня такая?

— Пусти, — прошипела кошкой и, дернувшись по-настоящему, вырвалась, пошатнувшись от чрезмерности приложенных усилий так, что едва не оттоптала ноги спутнице этого мачо.

Чуть было не извинилась по въевшейся на подкорку привычке, но опомнилась, зыркнула на нее раздраженно… и зависла. Мало того, что передо мной была женщина явно постарше меня, так еще она была заплакана и все время вытирала глаза платком и хлюпала припухшим носом. Но и это еще не все.

Я очень даже хорошо знала эту женщину: госпожа Шереметьева, жена нашего мэра и, как я понимаю, мачеха Макса.

Я до этого чувствовала себя дурой?

— Дамы, я очень хотел, чтобы вы познакомились в другой обстановке и более приятных обстоятельствах, но уж как получается. Марина, это моя Светлана. Свет мой, это Марина — папина жена.

— Оч-ч-чень приятно, Светлана, — слегка заикаясь, как будто не успев успокоиться после бурной истерики, произнесла Марина и протянула мне руку со скомканным в ней носовым платочком. Увидела кусочек смятой ткани в собственной ладони, ойкнула, судорожно зашарила по шубе, пытаясь найти карман, и снова склонила голову, чтобы скрыть очередные набежавшие слезы.

— Вот, возьмите. — Я протянула ей свежий платок, в который она вцепилась почти как в спасательный круг и прижала его к лицу.

— М-м-макс, м-м-машина ждет рядом с в-в-выходом, я поставила на аварийку. П-п-прости, за руль сейчас сесть не смогу. Поведешь? — Стуча зубами и надевая огромные темные очки на пол-лица, Марина отдала ключи от машины Максу и, не дождавшись ответа, повернулась в сторону выхода из аэропорта.

— Свет мой, как ты здесь оказалась? Хотя не говори ничего, все потом, потом. А сейчас… — Он обрушился на мой рот, не обращая ни малейшего внимания на снующих вокруг людей, гремящих тележками для перевозки крупного багажа, все как в розово-сопливых мечтах, что клубились в мозгах еще сегодня утром. И так же внезапно отпрянул от меня, тяжело дыша. — Пожалуйста, поедем сейчас со мной. Ты мне очень нужна, свет мой. Очень-очень.

***

В больнице пахло… больницей. А еще страхом, неуверенностью, хлоркой и… безнадежностью.

Даже в самой лучшей палате, куда устроили мэра, однокомнатной, с холодильником, телевизором, сплитом, собственной ванной комнатой и видом на городской парк, было все же невесело. Еще в машине Марина попросила Макса не упоминать прямо основной диагноз отца.

— Макс, ты уж не выдавай меня сразу, не хочет он, чтобы вы, его дети, пока знали, — по-прежнему всхлипывая, сказала она.

Владимир Шереметьев лежал на регулируемой по высоте изголовья кровати. Рядом стоял аппарат с кислородом, пикала хрень с монитором, отсчитывающая сердечный ритм. Все честь по чести.

Но сам мэр при этом выглядел… очень и очень хреново: серо-желтая кожа, зелено-фиолетовые мешки под глазами, отекшие до синевы ноги, и жуткий булькающий хрип вместо дыхания. То, как при виде него тяжко сглотнул мой директор, прошлось по моим нервам как наждаком. Господи, как же ему наверняка горько увидеть родного человека в таком состоянии. Все мы знаем вроде бы, что не вечны, и находим слова утешения, когда другие оказываются в такой ситуации, но когда сам… Шок, неверие, беспомощность и стыд за то, что вот так все, и отчаянное, совсем не взрослое взывание к чуду.

Как можно незаметнее, кончиками пальцев, желая поддержать хоть как-то, коснулась повисшей вдоль тела руки Макса со сжатым до побелевших костяшек кулаком, пусть лицо его так и осталось непроницаемым. Он едва заметно вздрогнул и вдруг схватил мою кисть и, ни от кого не скрываясь, стиснул, слишком сильно, явно не отдавая себе до конца в этом отчета, но я стерпела и сжала его пальцы в ответ. Так мы и предстали перед взглядом его родителя, держась за руки, как боящиеся потеряться детсадовцы.

— Максим Владимирович, пожалуйста, недолго, хорошо? Вашему отцу нужен отдых. — Доктора, заговорившего с нами, я не разглядела.

— Папе, — практически огрызнулся Макс.

— Что, простите?

— Не отцу, а папе, — твердо повторил он и сжал челюсти так, что его желваки стали похожи на выпирающие флюсы.

— Макс, — прохрипел господин Шереметьев-старший, — Макс, только Марину не пугай, ладно? И детям ничего пока не говори, да?

Шумно, почти с посвистом вдохнув, Макс будто встряхнулся, заставляя себя почти улыбнуться, и шагнул ближе к кровати, подтягивая и меня.

— Пап, все нормально. Никто никого не пугает. Мало того, тебе я тоже запрещаю пугаться и прикидываться умирающим. От сердечной недостаточности в наше время не умирают. — Знай я его чуть похуже, сочла бы его тон оптимистичным, но сейчас от этой псевдо-бодрости здоровенные ледяные мурашки ползали по моим нервам. — Кардиограмма сделана, все там в пределах если не нормы, то стабилизируемого состояния. Все лекарства мы уже привезли, капельницу тебе поставят буквально через полчаса. Палата оборудована по последнему слову, сестрички заглядывают к тебе каждые десять минут. Твое дело знаешь какое?

— Какое, Максюш?

— Твое дело валяться, выздоравливать, терпеть процедуры, соблюдать диету, капризничать и требовать экзотические фрукты со взбитыми кокосовыми сливками.

— Терпеть не могу кокос, — ворчливо ответил ему отец.

— А я знаю. А молочку тебе сейчас нельзя. Так что либо кокосовые сливки, либо вода питьевая негазированная. Усек? — Чисто машинально Макс решил сложить руки на груди, подтверждая свои слова и позой, но меня не отпустил, и теперь моя рука оказалась прижата прямо к тому месту, где суматошно колошматило его сердце в противовес его внешней невозмутимости.

— Строгий ты у меня, Максюш, — улыбнулся глазами старший мужчина.

— А то. Твой же сын.

— Ты не один сегодня? — покосился на меня наконец мэр, как будто только заметил. — Это кто рядом с тобой? Симпатичная такая девочка.

— Это моя девочка, па, — чуть выпятив вперед подбородок, Макс сверкнул на меня глазами, словно бросал вызов возразить и умолял этого не делать одновременно. — Даже не вздумай в эту сторону смотреть, знаю я тебя, ловеласа-стахановца. Это моя Света.

А Света что… Вспыхнула сначала от неловкости и привычной паники, но тут же вспомнила, что решение принято. Да и чего уж там, его я девочка, вся его.

— Рад, Светочка, очень рад. — Шереметьев старший посмотрел пристально, как изучая до мозга костей, взвешивая каждый орган и мысль, вычисляя, не вражина ли я. Настоящий пронзительный родительский «кто ты, тварь» взгляд, что, однако, быстро стал дружелюбным. — Жаль, что в таких вот некомфортных обстоятельствах…

— Ну, надеюсь, это совсем не надолго, Владимир Максимович, — удивляясь сама себе, защебетала весенней птахой я. — К тому же, знаете, вид из этого окна настолько шикарен, что мне сложно представить другое здание, в котором фото в помещении получились бы такими же выигрышными.

— Хм… — теперь улыбка захватила и посиневшие губы мужчины. — Максюш, а знаешь, мне пресс-секретарь нужен. Грамотный. Света не хочет сменить работу? Так естественно и непринужденно выходит у нее выкрутить ситуацию в самом что ни на есть… — Владимир Максимович зашелся в натужном кашле, — позитивном ключе.

— Па, мою Свету я никуда кроме декрета отпускать не собираюсь. — Нервозность Макса выдало только то, как он несколько раз переступил с ноги на ногу, словно хотел броситься к родителю и сделать хоть что-то, но удержал себя на месте.

— Светочка, а вы согласны с таким тиранским подходом? — не унимался старший Шереметьев, не обращая внимания на свое состояние.

— Владимир Максимович, вашему сыну просто невозможно противостоять. Впрочем, думаю, Марина поправила бы меня, предложив заменить на «мужчин семейства Шереметьевых». Ведь она точно так же не смогла устоять перед вами? — Я улыбнулась совершенно искренне, вспомнив историю женитьбы самого мэра, буквально «укравшего» свою жену из-под венца.

— Максюша, а я все же предложу Светланочке должность своего пресс-секретаря. И Мариночка заодно ревновать не будет наконец. Все же член семьи — это не то, что наемный работник. Так ведь, Максюш? — Владимир Максимович хитро подмигнул сыну с больничной кровати.

— Папа, — возмутился мой директор, слегка покраснев ушами. Ушами. Боже. Это так ми-и-ило…

— И, возможно, я даже приму предложение Владимира Максимовича. — Вконец осмелела я, больше не ощущая первой неловкости и собственной неуместности здесь. Привыкать пора как-никак. — Поскольку теперь работать в одной компании с вами, Максим Владимирович, мне представляется несколько… неэтичным с точки зрения корпоративной…

— Папа. Света. Какого?.. — взвился Макс, отпустив-таки мою ладонь, но только для того, чтобы притиснуть к себе за плечи, как если бы меня действительно так и норовили утянуть из-под его носа. И, похоже, такая реакция сына здорово развеселила мэра, потому как рот его растянулся до ушей, и он без малейшего признака сарказма, а лишь исключительно добродушно покхекивая, добавил:

— Максюша. Светланочка права. Помощник руководителя должен быть выше подозрений, как жена Цезаря. Иначе заклюют со всех сторон. Так что лучше уж нашей Светланочке поскорее получить официальный статус той самой жены и сменить место работы, о чем мы практически договорились, так ведь, моя дорогая? А помощником к тебе я со спокойной совестью отправлю свою Марину, а то она уже весь мозг мне проела, мол, работать хочу, а ты мне не даешь. А у нее, на минуточку, два высших образования, два иностранных языка и безумное количество связей не только по городу и краю, но и… сам помнишь, да?

За шутливым тоном скрывался совсем не шуточный смысл и даже, я бы сказала, настойчивая рекомендация, ведь у этого сейчас почти беспомощно лежащего мужчины был огромный опыт за плечами и привычка управлять как людьми, так и общественным мнением.

— Пап, давай так — ты выздоравливаешь, и мы вчетвером вместе решаем наши как личные, так и производственные вопросы, договорились, да? — Тон Макса был едва ли не легкомысленным, но смотрел он прямо, будто говоря «при всей любви и уважении, вмешиваться не позволю.»

— Простите, Максим Владимирович, время посещений подошло к концу. Я вынуждена попросить вас освободить палату для проведения следующих процедур, — вклинилась в разговор Шереметьевых вежливая медсестричка.

Отпустив меня, Макс склонился над кроватью.

— Пап, слушайся врачей и ни о чем не беспокойся. Все, что надо, я сделаю. Лады?

— Лады, сынок. Спасибо тебе, родной, — со свистом прошептал Владимир Максимович и дрожащей рукой приобнял Максима, неловко чмокнув его куда-то в висок, и прошептал, рассчитывая, что я не услышу (или наоборот — что услышу?): — Не затягивай со сменой статуса. Не дай бог уведут. Вторую такую не найдешь. Идите уже. Пора вам.

В коридоре возле палаты нас ждал врач. Попросив прощения у меня, он утянул Максима в кабинет. И хотя мой длинный верзила ни в какую не хотел идти туда без меня, я глазами попросила его не вредничать и кивнула на кресло в коридоре — мол, иди, я дождусь.

Точно-точно?

Точно-точно.

Обещаешь?

Клянусь.

Разговор затянулся на час, не меньше. При этом периодически мой натренированный слух различал раскатистый директорский бас, что-то произносивший на английском — очевидно, беседовал по телефону, то ли консультируясь и сразу же переводя врачу, то ли отдавая какие-то распоряжения. И из кабинета он вышел явно воодушевленный — возможно, дела обстояли не так плохо, как нам всем представлялось? (3303c)

— Завтра за папой прилетит самолет скорой помощи, Марину и детей я отправлю с ним в Швейцарию — договорился с той же самой клиникой, в которой обследуется Алекс, а там совсем рядом можно снять коттедж. Наш доктор настаивает на том, что поставленный папе в Москве диагноз не соответствует действительности, но нужен консилиум. Самое главное — за сутки здесь ему стабилизируют состояние и его можно будет перевезти. — Он шумно выдохнул и яростно растер лицо руками.

— Поехали домой, свет мой, — сказал он, не просто обняв меня, а прямо-таки заграбастав.

— Поехали, — согласилась я и даже не подумала спросить — к нему или ко мне.