ГЛАВА 20

В квартиру я после работы в эти дни практически заползала, настолько внутреннее состояние было… разваленным каким-то. Макс уехал в Англию на Рождество к сыновьям, а мне так и не удалось до его отъезда извиниться за гадость, что ляпнула в какой-то злой панике, и на душе было мутно и гадко. Конечно, можно было бы накатать пространные сообщения или даже записать голосовое, вот только это мне казалось каким-то нечестным, вернее, трусливым. Хлестнуть-то его бездумно, рефлекторно как-то, побольнее я умудрилась глаза в глаза, выходит, и объясняться нужно так же. Даже если ему эти мои извинения уже побоку и он решил на нас поставить жирную точку. Господи, отчего же в груди будто дыра с бездной высасывающего все силы вакуума от этих мыслей? Еще и дома никого… кроме Стасика, но и тот в последнее время и не подойдет лишний раз, скотинко своенравное, будто дуется за что-то.

— Масяня. Я дома. Брателка, привет.

Дэн ворвался в квартиру как всегда — шумно, гамно, ярко и много. Такой вот у меня сынуля — его много, даже если он молчит или спит. Обожаю его. Господи, какое счастье, что он у меня есть — мой сыночек, мой верзила, мой котеночек золотой, мой вихрастый…

Черная космическая дыра внутри резко схлопнулась, губы сами собой расползлись в глуповатой улыбке.

— Ты че, Светик? Залипла над чем-то? — Сын подошел ко мне и громко чмокнул в нос. Что за манера — ну кто так с мамой обращается и разговаривает вообще, я ему подружка, что ли?

— Дэн, немедленно прекрати… — возмутилась, но глаза спрятала. Залипла, дылда ты моя родная, еще как залипла.

— Паясничать, ага, — продолжил за меня сынуля. — Мась, ну что ты такая сердитая сегодня? Злой начальник а-та-та сделал? Так ты мне скажи, я с ним разберусь по-нашенски, по-мужски. Как раз спарринг партнера на этой неделе у меня нет, будет мне груша.

— Какая он тебе груша, — всполошилась я не столько от его глупостей, сколько из-за того, что щеки загорелись, наверняка краснея, стоило ему лишь упомянуть Макса. — Что это за шуточки дурацкие? Даже не вздумай. Он взрослый солидный человек. Директор нашего завода, между прочим. И он очень достойный человек, что б ты знал.

Под конец сорвалась на какой-то почти писк, и в глазах почему-то защипало. Да что же такое-то.

— Да ладно, мамуль, я все понял. Я ж шуткую, — успокаивающе огладил меня по плечам своими лапищами провокатор родных кровей. — Он и правда нормальный чел. Раз так машет ногами, что даже меня достал, значит, и в самом деле вполне себе достойный. Ма, я, смотри, тортик купил.

В груди моментально похолодело. Я же этого паршивца насквозь вижу. Во что-то опять вляпался, да?

— Дэн, что ты еще натворил, а? — тут же взвилась я, изыскивая взглядом тревожные признаки на его лице и костяшках рук. — Опять дрался? Или с Настей поругался? Сколько раз я тебя просила — засунь ты свой характер…

— Мамуля-а-а-а, — пропел Дэн, обняв меня, — ничего плохого я не натворил. И собираюсь не творить, потому что кое-кто согласился контролировать меня чуть плотнее и на ежедневной основе.

— Ничего не понимаю, — я беспомощно всплеснула руками, плюхаясь обратно на стул.

— Мамуль, мы тут с Настюшей поговорили и вот че решили. — Сын развернулся к плите и включил чайник. Глаза прячет, свин, вот прячет же, — Мы решили пожить с ней вместе. Ну, знаешь, квартиру снять, однушку, напополам, попробовать хозяйство какое-никакое вести, ну, типа, быт и все дела.

— Дэн… — во рту стало сухо и горько. — Какое хозяйство? Настенька беременна?

— Ма. Ну ты че такое говоришь, куда нам мелкого сейчас. Мы не потянем. Мы же не героическая ты.

Шестеренки в голове с трудом, но повернулись с рельс «все опять плохо».

— И что значит, квартиру пополам? Ты мужчина или как? — хлопнула по столу ладонью и ойкнула. — Я тебе всю жизнь говорю, что это должна быть твоя ответственность.

— Мамуль, я все помню, я Настехе тоже так и говорил, а она сказала, что сейчас так не модно.

— Сын, ты мужчина или… модный? — от возмущения я даже не нашлась что сказать. — Что значит не модно? Сейчас вон однополая любовь в моде, ты и тут тоже тренду последуешь?

— Ну, ты, мамуля, сегодня жжошь, — Дэн аж покраснел от негодования.

— Я не жгу и не убиваюсь апстену — так у вас говорят? Я тебе говорю, что раз уж вы дошли в отношениях до такой стадии, при которой хотите съехаться вместе жить, то изволь в первую очередь определиться с тем, зарабатываешь ли ты, лично ты, — я даже пальцем в грудь его ткнула, — столько, чтобы обеспечить своей женщине кров и комфортное в нем существование.

— Мамуль, ты права, я даже спорить не буду. Но ты же знаешь Настю — она тоже, если упрется, то я ее не сдвину. Я вот так прикинул, а что если мы начнем так, как она согласна, а я потихоньку буду ее уговаривать. Ну, как тебе теть Тома всегда говорит — лаской да сказкой.

— Дэн, сыночек, а не слишком ли рано вы, а? — Я вздохнула, глядя на то, как сын управляется с заварником.

— Ма, я тебе торжественно обещаю, что бабушкой мы тебя делать сейчас не собираемся. Хотя я знаю свои гены, ай, — Он шутливо прикрылся, когда я замахнулась на него кухонным полотенцем. — И потом, я же тебе по-честному все рассказал. Мне кажется, это лучше, чем втихаря зажиматься по углам, чтобы тебе потом соседи всякую ерунду про нас говорили.

— И где вы собираетесь искать квартиру? — перешла я к конкретике, пытаясь скрыть, что чертова черная дыра вернулась.

— А мы уже нашли, — радостно ухмыльнулся Дэн, и у меня горло опять перехватило, заставляя чаще заморгать. — Рядом с больницей, где Настена работает. Ей там добежать три минуты. А остановки рядом, мне по фигу, откуда ехать хоть в зал, хоть в клуб. А ты вот, если в командировки будешь ездить, Стасика сможешь нам оставлять. Да, братишка? Пойдешь жить к нам с Настей?

В смысле — забрать Стасика? А я? А меня? А…

От окончательного раскисания меня спасла трель мобильного телефона, ворвавшаяся в разговор. Звонила тетушка Тамара.

— Тетечка, миленькая, привет. Как ты там?

— Ох, пельмеш, да нормально уже, а вот в обед намучалася я с энтим врачом.

— Каким врачом, что случилось? — Я подскочила и заметалась по кухне, спотыкаясь о длинные мужские лапы и наступая на мохнатый хвостище.

— Да с энтим, с фельдшером нашим, с Петром. Грит, дуй, Тамарка в больницу в город. Там тебя спасут. А я ему — себя спасай, пустобрех окаянный. Вона, самогонку какую бормотушную да сивую гонишь, скоро коней двинешь. Нет чтобы отфильтровать, как водится, как положено, через березовый уголек, так он…

— Что? От чего спасут? Почему не хочешь в больницу? Томушка, тетечка, ты чего? При чем здесь самогонка и уголек. Ну-ка не увиливай и отвечай, от чего тебя спасать надо. — Пальцы уже дрожали, и трубка чуть не вываливалась из рук.

— Та давление опять. С утра-то нормально все было, я в магазин сходила за майонезом и шоколадкой, а Светка, ну, продавщица в сельпо, грит — не бери, Том, давнишние у меня и майонез, и шоколадка. Вот, ну, я домой и вернулась. А в обед чой-та заплохело. Ага. А тут Петька наш, фельдшер который, мимо ехал. Ну я ему и крикнула, мол, Петечка, сделай мне укольчик, а то мушки в глазах прыгают и ноги ватные совсем. Ну, он зашел, «травяной» моей отпробовал, наушниками железными своими руку мне пожамкал, укол сделал, давление и ста-би-ли-зи-ро-валося, фу ты господи, еле выговорила. А он возьми и ляпни, тебе, Тамарка, в город надо, в больницу, для профилактики, а то пройду мимо в очередной раз, а спасать и некого уже. Ну не пустобрех?

— Фу-у-ух, ну напугала ты меня, Томчик.

— Так это, пельмеш, «Капотен»-то мне все одно нужен, ага. Ты как, не собираешься на выходные? А то деревенских много поуезжало в город на Новый год, те, кто на своем транспорте. Мне и просить-то некого.

— Ну, конечно, тетечка. Конечно, приеду. Ща, пять сек, и я к тебе еду. Что, говоришь, купить надо в городе? «Капотен», майонез и шоколадку?

— Ага.

— Все, тетечка, скоро буду. С ночевкой. Все равно завтра суббота.

Положила трубку и на пару секунд застыла, глядя куда-то в пол. Да что ж такое все скопом и на одну меня.

— Ма, что-то с бабулей? Че-то надо? Я сгоняю в магаз или в аптеку, хошь? — Дэн даже привстал со стула, встревоженно вглядевшись в лицо.

— Да, малыш, сбегай, деньги возьми в… — промямлила рассеянно.

— Мамуль, есть у меня деньги. Уж на аптеку бабуле и шоколадку ей точно есть. Ты пока собирайся спокойно, а я сбегаю и потом такси тебе вызову, лады? — Он для верности даже слегка тряхнул меня за плечо, чтобы убедиться, что я его слышала и поняла, и быстро умчался, пробормотав что-то про мою странность.

А я и есть странная, что в голове творится — самой не разобрать. Разве не странно в такой момент вдруг вспомнить, как пахнет Макс, когда обнимает меня, утыкая лицом в свою грудь, и как же хорошо, пусть и считанные минуты мне от этого бывает. Тепло, надежно, безопасно, все беды-проблемы-реальность где-то там, не с нами… До тех пор, пока не одерживает верх паника, вопящая, что нельзя-нельзя поддаваться, привыкать, хотеть этого еще больше, потому что получишь по полной и тем сильнее, чем больше раскиснешь.

— Лады, сыночка. Спасибо тебе. — Я потрепала малыша по голове и чмокнула его в подбородок, для чего пришлось изо всех сил потянуться на цыпочках.

Через часик я уже входила в калитку нашего бывшего дачного домика, который мы несколько лет назад утеплили, привели в порядок, и куда с превеликим удовольствием переехала из города тетушка. Под ноги, гремя цепью, тут же бросился Кузька, скуля и повизгивая от восторга.

— Ах ты, террорист мохнатый, привет, привет. Фу, фу, не прыгай, кому сказала. А ну-ка, шуш мне тут. Сейчас я тебя с цепи спущу, только чтобы через час был дома, понял? Все. Тикай отсюда.

Лохматое чудовище, прижав уши и со всей дури замотыляв хвостом, оббежал на дикой скорости вокруг меня пару кругов, звонко тявкнул в благодарность и пулей унесся по своим собачьим делам.

— Ла-а-ан, спусти Кузяку с цепи, а то я два дня ужо не спускала его, — донесся со стороны дома голос родственницы.

— Хорошо, тетечка. Ты не выходи, я сейчас зайду уже, — откликнулась я.

— Так я и не выхожу. Холодно дюже. Ты шоколадку привезла? — Вот же сладкоежка неисправимая.

— Ха. Я тебе, тетечка, целый шоколадный вафельный тортик привезла, твою любимую «Причуду», — приподняла я пакет, демонстрируя ей.

— От это хорошо, а я чайник тада поставлю. Заходи ужо скорее, холоду в окно напускаю, — проворчала тетушка и закрыла, наконец, окно.

Я обмела с сапог снег на крылечке и вошла в тускло освещенные сени, в которых уже ощутимо пахло печным дымком, вениками для бани и счастливыми детскими воспоминаниями о том беззаботном времени, когда мы приезжали сюда всей семьей: мама, папа, я…

— Лан, ты заснула там поди? — окликнули меня.

— Иду-иду, тетушка. — Я отворила дверь в жарко натопленную комнату и практически на пороге обняла доковывлявшую до меня тетю.

— Ох, Ланка, беда мне с тобой — отощщала вона как — одни глазищи да титьки торчать. А и славно, что торчать. Мужики-то небось пялются, бессовестные козлищи, а? Не тискают? А то по мордасам их, ежли че, — сверкая шальными зенками, приговаривала тетушка, ловко снимая с меня шубейку и устраивая ее на теплый бок печки.

— Теть Том, ну опять твои шутки-прибаутки казарменные, — вздохнула я, невольно кося глазом на старое помутневшее зеркало в трильяже.

— Так ить какими им быть-то, ежли я в тех казармах стокма лет проработала, — словно оправдываясь, пробухтела моя роднуля. — Так че с мужиками-то, пельмешка? Тискают? Али так и не пущаешь никого. — И, не услышав моментального ответа, тут же влепила: — Ну и дура. Вот доиграешься, как я, останешься без деток на старости лет.

Нет, и эта туда же? Это что, инфлюэнца какая-то, или у меня на лице что-то? Надпись: «Поговорите со мной о детях»?

— Томусь, ну окстись, у меня уже есть детка одна. Вон какой вымахал, — возмутилась я ее игнорированию столь очевидного и, между прочим, горячо любимого ею факта, то есть внучатого племянника.

— Дык вырос Дэн твой, женихается уж вовсю, чай. А ты садися, вона чайник закипел, сейчас мы с тобой горяченького попьем со сладеньким-то. — Тетушка захлопотала возле плиты, загремела чашками, блюдцами, а я выложила на стол гостинцы, достала разделочную доску и принялась нарезать «Причуду» мелкими квадратиками, как любит тетушка.

— Да старая я уже, тетушка, — внезапно ответила я. — Куда мне с мужиками тискаться. Им молодых подавай, упругих да с ногами от ушей.

— А ты у нас в каком месте не упругая? — удивилась тетка, выныривая из-за кухонной занавесочки, отделявшей общую комнатку от плиты. — Титьки, вишь, упругие да гладкие токма у телки нерожавшей. А ты у меня в самом соку баба-то. И молодая, и умная, и попа, и титьки…

— Том, ну хватит тебе, я же серьезно, — просипела, потому что горло опять предательски перехватило. Где сейчас этот любитель потискать, а главное с кем? Ладно-ладно, дети, Рождество, что это я, но ведь кроме детей есть еще их мать… моложе, ухоженнее, наверняка красавица… Какой там процент повторных любовных связей у прежних супругов? Немаленький, помнится. Да и какое у меня право вообще об этом думать, у нас-то, может, уже вообще все…

— А и я серьезно. Ты какая-то не такая седни, пельмеша моя. — Еще бы ей меня не насквозь видеть. — Давай, говори, что у тебя стряслось. Неуж влюбилась?

И в этот момент плотину, трещавшую по швам уже не один месяц, как будто прорвало. Я разревелась. Позорно всхлипывая и причитая, завыла-заревела белугой. В первые секунды тетушка опешила, застыв с приоткрытым ртом и повисшими на самом кончике носа очками.

— Ага. Тута чай не поможет, — хлопнула крепонькой ладошкой моя родственница и поковыляла в сени, в закуток, где хранился драгоценный самогон, настоянный на семи травах.

Налила прозрачной зеленоватой жидкости в граненый стакан на два пальца и подвинула ко мне.

— Вдохни, хлопни залпом и выдохни. Не перепутай, — погрозила пальцем моя врачевательница.

— А он че? — едва я выдохнула, спросила тетушка, оперев голову на ладошку.

— А он молодой совсем, — утирая слезы, брызнувшие после «вдохни-залпом-выдохни» дыхательного упражнения, ответила я.

— Как Дэн твой, че ли? — выпучила глаза старушка.

— Ну ты, теть как скажешь тоже. Не. На пять или шесть лет младше меня, — горько вздохнула я.

— И че? — удивилась Тамара Сергеевна. — Подумаешь. На тебя, такую худущую, ни в жисть не скажешь, сколько тебе лет.

Да разве в этом дело? Да разве речь о том, какая я прямо сейчас, а не о том, что будет потом?

— Тетушка, тут такая история длинная и запутанная, — сделала я слабую попытку свернуть тему, неожиданно понимая, что все мои «железные» доводы против отношений с Максом стали утрачивать свою твердость, приобрели зыбкость, неубедительность даже в собственных глазах. Как такое объяснишь тогда?

— Так мы и не торопимся никуда. Ты ж с ночевкой?

— С ночевкой, — кивнула я обреченно.

— Вот и ладненько, я ж тебе на печке постелила, как ты любишь. Тулупов туда набросала. Так что давай, Ланочка, гутарь, душа моя, что там за малец — путевый ли?

— Ох, Томчик, путевый, еще какой путевый, только…

— Только что? Молодой да дурной?

— Не дурной, тетечка, но очень молодой. Для меня. Помнишь, как я тогда с Дэном мелким сорвалась и в О-ск переехала?

— Да как же не помнить. Уж уговаривала я тебя, уговаривала, а ты уперлась — чисто коза. А все равно, вишь, сюда вернулась. Вот и спрашивается, зачем уезжала, с места дите срывала, сама намаялась, меня измордовала — вечно на работе, вечно занята. Вечно говорить не можешь. Йих… — Тетка махнула рукой и налила себе «травяной» на донышке.

— Так вот, — слова выталкивались из глотки с трудом, нехотя, — это было из-за него.

Тетушка чуть не подавилась набранным в рот глотком настойки.

— Аж тогда? Десять лет назад? Ты его тогда уже знала? Так как он может быть молодым?

— А тогда он совсем мальчишкой был. Учеником моим. В школе. Представляешь? А теперь он мой директор, а я его секретарша, — я истерично хохотнула и охватила дрожащими пальцами горячие бока кружки с чаем.

— Ого, — уважительно присвистнула тетушка, похоже расслышав только последнюю часть фразы про директора. — Большим человеком, получается, стал.

— Да он и тогда был не маленьким, — я уронила голову на сложенные на столе руки. — Шереметьев он.

— Да ты что, — выпучила глаза Томушка. — Брат аль сынок?

— Сынок. Единственный. Вернее, тогда был единственным. А Шереметьев старший тогда баллотировался в мэры первый раз. А Макс мне проходу в школе не давал. А я простая училка. А папаша точно узнал бы, и чтобы тогда случилось бы, я вообще не представляю.

— Так. Погоди. Не тарахти. Я чет не поняла. Ты чего, от него сбежала? Домогался он тебя, а ты не хотела? Аль хотела и полюбовничать успели еще тогда?

Я с силой сжала руками загудевшую воспоминаниями башку.

— Почти, — я покраснела, не отводя глаз от исходившей паром кружки. — Почти успели, слава богу, нам помешали. А потом я дала ему по морде и убежала домой. А когда выходила из школы, заметила машину, большую такую, черную, с номерами городской администрации. И сразу поняла, что это его ждут. Дискотека-то новогодняя была. Заканчивалась уже поздно, ну, как поздно, темно уже было. Наверняка его встречали — водитель и, возможно, охранник. И я вдруг представила, что нам бы не помешали. Вот не помешал нам никто, и я поддалась ему. А потом нас кто-то из этих его водителей-охранников застукал бы. А папашка в мэры баллотируется. А сыночка какая-то нищебродка-училка соблазняет. Да меня бы вместе с Дэном растоптали бы, в асфальт закатали бы. Ты же помнишь, в те годы у мэра нашего ох и крутой характер был. И слухов про него сколько тогда ходило, помнишь? Что связи у него с бандюками, что теми же бандюковскими методами сам с подчиненными общается, а уж что с врагами сделать может, так вообще… — я махнула рукой, не договорив и так понятную фразу.

— Ну, — пожамкала губами тетушка, — характер, конечно, не сахар и до сих пор. Да только люди бают че пострашнее, а не че поправдивее. А характер мэрский нам всем на пользу тогда пошел. Ты смотри, сколько он всего успел за это время. Много ж чего хорошего — и дороги строил, и больницы ремонтировал, и садики, вон, даже ясельные вернул, отобрав у дельцов, что офисы туда поналяпали. А газ. Газ-то протянул, почитай, по всему району нашему, а пенсионерам даже почти даром, за тридцать процентов. Я вот с подружайкой своей говорила давеча, у них до сих пор в соседней области газа-то в деревнях нет. А у нас есть. Плохо ли?

— Да я и не спорю, — вздохнула я, отпивая наконец слегка остывший чай. — Да только мне тогда казалось, что несдобровать мне, если позволю всему этому случиться. А я и тогда перед ним, перед Максом, устоять не могла. И это ему всего семнадцать-восемнадцать было. А сейчас и вовсе…

— Влюбилась? — участливо всхлипнула родственница.

Я только покивала головой, смаргивая влагу с ресниц.

— Не могу я, тетечка, понимаешь? Не могу. Жить без него не могу. Я его как вижу, так дышать забываю. Умом понимаю, что нельзя-нельзя-нельзя. А сердце вот тут, — я прижала ладонь к горлу, — вот тут колотится, будто выпрыгнуть хочет ему навстречу, как Кузька. И точно так же скакать и ластиться вокруг него будет, как пес при виде хозяина. И с ним — тоже не могу. Не моего поля ягода, понимаешь, тетечка? Молодой, богатый, умный, сыновья у него от другой, от очень богатой женщины. Иностранки. А я кто? Я простая секретарша, да еще и старше его на шесть лет. Мне через четыре года сороковник, а он и тогда будет выглядеть как мальчик с обложки модного журнала. На фига я ему нужна? Даже если сейчас… хочет меня. Что потом-то будет? Со мной что будет?

Тетка молча встала, зашла за кухонную занавеску, чем-то звякнула и принесла еще один граненый стакан. Другой посуды тетка не признавала.

Налила в оба сосуда на пару пальцев «зелени» и взяла свой в руку.

— Давай, пельмешка, тяпнем по-нашенски, по-бабьи.

Проглотив обжигающий напиток, я снова утерла рукавом глаза, а потом вообще высморкалась в лежавшую на столе салфетку.

— Ты слухай сюды, пельмешка моя. Я у тебя тетка простая, университетов не кончала, всю жизнь медсестрой в госпитале военном проработала, мужиков мно-о-ога повидала, да и историй наслушалась разных. От мужиков от этих. Простых историй. Не тех вон бабских соплей, что в ларьках продают, а таких, знаешь, жизненных, настоящих. Мужики, они, знаешь ли, тоже разные бывают. Как и мы, бабы. Иной раз глянешь — сморчок-сморчком, кривой какой-то, за жопы всех лапает, анекдоты пошлые рассказывает, уколов боится, от крови собственной в обморок падает, с врачами ругается так, что уши затыкай. А приходит к нему жена — и видно по ней сразу, что не только красавица, но и умница, и хозяюшка, с выводком детишек, и все вокруг него вьются ластятся, как ты говоришь, что собака вокруг хозяина. И видно, что любят его, души в нем не чают. А иной раз лежит красавец — плечи во, глазищи синие-синие, что твое небо, спокойный такой, да вежливый, а припирается к нему стерва, страшная, как смертный грех, да только и знает, что орать на него. А он лишь улыбается ей да кивает.

— Тетушка, ты это к чему?

— Да ни к чему. Вот уйдет такая лядища, я к ему подсаживаюсь и грю: «Ты, сынок, че ж такую выбрал-то? Дурная девка да недобрая», а он такой мне отвечает — это вы не видите, какая она внутри, а то, что снаружи, это пыль все и ерунда. Да мне такая и нужна — шальная и сердитая. Мне с ней жить интересно, понимаете? В ней есть то, чего у меня нету.

Тамара Сергеевна задумчиво покатала остатки самогона в стакане.

— Вот я и думаю, мож, Шереметьев этот твой, младшОй который, тоже видит тебя не снаружи, а снутри? Мож, ты ему именно такая вот нужна? Какая ты у меня есть? Добрая, ласковая, умная, но не напористая, готовая уступить где надо, но в чем-то стоящая до конца? Мож, и плевать ему на годы твои? Ведь ежли не забыл за десять лет, так вдруг оно и по-настоящему? Да только не узнаешь, пока не попробуешь. Ты ему хоть раз сказала, как к нему относишься? По-честному?

Я только помотала головой.

— А он тебе? Ладно, молчи, не говори. Я тебя по-другому спрошу? А ребенка от него хотела бы?

— Да что вы все с этим ребенком, — взвилась я. — Есть у меня уже ребенок. И у него тоже — целых двое, которых он и не видит никогда. Куда ему еще одного. Что вы заладили?

— А кто заладил? — как бы между делом подтолкнула тетка.

— Да Макс и заладил. Хочу, говорит, ребенка… Ой, — хлопнула себя ладошкой по рту и уставилась в мудрые, понимающие глаза тетушки.

— Значит, не просто так у него к тебе, дочка. Не просто так. Не хотят мужики детей от нелюбимой женщины, не говорят ей об этом. От нелюбимой дети всегда случаются неожиданно и внезапно. А у любимой их просят. Понимаешь? Раз просит, значит, люба ты ему, дюже люба. А если он десять лет тебя любит, значит, еще пару-тройку десятков лет любить будет. А тебе мало? А что молодой, так то даже хорошо. Знаешь же, что у нас мужики раньше нас, баб, помирают. Самое как раз лет на шесть-семь раньше и помирают. А в возраст когда такой, как у меня, войдешь, поймешь, как несладко одной, без мужика остаться. Нет уж, лучше действительно, сколько Бог дал, долго и счастливо, а потом в один день.

— А если он разлюбит?

— Тьфу на тебя, заладила — разлюбит-разлюбит. С чего ему разлюбить тебя?

— Да потому что… — я замешкалась, пытаясь словами выразить все свои сомнения и метания, испортившие мне последние месяцы жизни.

— Ланка, не дури. Ежли бы мамка твоя не решилась супротив родительской воли за батю твоего пойти, тебя бы не было. Сама ты, выскакивая за дурака твоего первого, не сомневалась же?

— Лучше бы сомневалась.

— Ага, ты это Дэну в глаза сказать сможешь?

И из меня будто разом выпустили весь воздух — остаться сейчас одной, без Дэна? Даже зная, что он вот-вот съедет к Насте, бросит меня… Немыслимо. Невозможно даже думать об этом.

— Вот-вот. А представь, что придумали машину времени, ну, через десять-двадцать лет, и твои будущие дети сейчас стоят вон там, невидимые, коло печки, и слушают твои метания. Как думаешь, приятно им это твое сомнение?

— Томчик, ты чего такого на ночь глядя начиталась? Фантастики, что ли?

— А хоть бы и фантастики. На меня вон посмотри. Досомневалась. Теперь вона, бобылкой никому не нужной, окромя племянницы, век коротаю. А не было бы тебя, чтобы я делала? — Тетушка отвернулась, но я успела заметить блеснувшие в уголках глаз слезинки. — Ай, да что там говорить. Решать тебе, конечно, да только поговори ты с ним сперва. Поговори как следует, по-человечески. А то ты тута сидишь, сомневаешься, а он, небось, где-то там… тоже сомневается. Ему, думаешь, проще сейчас? Он тебе, считай, в любви почти признался, ребенка попросил, а ты ему поди ни словечка не ответила, да?

— Не ответила, — призналась я, устало покивав потяжелевшей головой.

И в этот момент тихо пиликнул телефон.

«Уважаемый пассажир. Началась посадка на рейс RU15 9999, выход 44 (телетрап). Приятного полета. С уважением, ваша авиакомпания».

И буквально сразу же за ней следующая:

«Уважаемый пассажир. Примите к сведению, что регистрация на рейс RU15 8888 Москва — Н-ск открыта до 04:00. С уважением, ваша авиакомпания».

Значит, он прилетает сегодня утром. А насколько я помню, первый рейс из Москвы прибывает в половину девятого утра.

— Тетушка, пойдем спать, мне утром рано придется уехать, — приняв наконец решение, встала из-за стола я, собирая грязные чашки и граненые стаканы.