ГЛАВА 19

Хитроу, как всегда, оглушал многообразием звуков, запахов, цветастости и разномастности как одежды, так и оттенков кожи заполонивших его людей. Современный Вавилон. Квинтэссенция людской несогласованности, разнокалиберности и непохожести. Как, впрочем, любой аэропорт любой столицы или крупного города любого государства — будь то Лондон, Мадрид, Дели, Москва или Вашингтон. И нигде, ни в одном из этих городов я не чувствовал себя дома. Хотя у Алекс практически в каждом из упомянутых имелись апартаменты — как ее личная недвижимость, так и корпоративные съемные дома или квартиры.

Позабытое ощущение чего-то родного, своего, настоящего стали приходить ко мне только с того момента, как я втянул в себя первый раз Светочкин аромат — с гостиничной простыни, на которой она простонала и прохрипела всю ночь моими усилиями. И если бы не ее дурацкое, ослиное прямо-таки упрямство, то наши отношения с первой же ночи перешли бы в разряд открытых и вполне себе официальных, перетащил бы за один присест ее вещи вместе с котом в свою квартиру, и баста.

Но нет же.

У нас же взрослый сын.

У нас же соседи-коллеги-приятели.

У нас же маленький город, в котором ни-ни, ни дай боже засветиться где-то на прогулке или в уютном ресторанчике.

У нас же только нейтрально-вежливые «доброеутромаксимвладимирович» и «досвиданьямаксимвладимирович» в приемной.

У нас же только тайные, грязные многочасовые или двадцатиминутные потрахушки без перерывов на сон и еду в моей небольшой корпоративной квартире, куда она приезжает раздельно от меня, каждый раз закутываясь в шарфы и капюшоны так, что ни одна камера не позволит расшифровать ее образ, и уезжает, как только принимает душ, даже не поцеловав толком на прощание. Срывается, как будто ее черти гонят.

И нет никакой возможности привязать ее к стулу и заставить выслушать меня до конца. Я НЕ собираюсь отсюда, из этого маленького городка, кстати, моего родного, никуда сваливать. Я НЕ собираюсь бросать ее. Я НЕ предам ее доверие. Я НИКОГДА НЕ брошу своего ребенка. Я этого нашего с ней ребенка хочу так, что аж зубы сводит. И ее хочу. Рядом. Вместе. Везде. Всегда. Любить ее. Хотеть ее. Говорить с ней. Молчать с ней. Ругаться с ней. Мириться с ней. Спорить. Целовать округлившийся живот. Кормить среди ночи селедкой с шоколадным соусом. Падать в обморок от ее криков в родильном отделении. Наблюдать, как она кормит грудью, как гладит распашонки, а потом школьную форму — даст бог не одну. Хвалить ее борщи и вместе с ней рыдать над умершим котом. Жить с ней хочу. Состариться рядом. В горе и радости. Пока нас не разлучит…

— Сэра, такси? Недорога, сэра, — кинулся мне наперерез невысокий мужичок характерной для индусов или пакистанцев наружности с логотипом Ubеr на жилете.

— Да, пожалуй, что такси, — переключился с невеселых мыслей на насущные проблемы я. Служебную машину вызывать не захотел, хотя так было бы значительно удобнее. Но в преддверии Рождества все и так были слишком замотаны предпраздничными хлопотами. А таксисту в это время самое то — дополнительно коэффициент может накрутить за пробки, за неработающие светофоры — рождественский тариф, одним словом.

— Куда ехаем, сэра? — почтительно склонился водитель, открыв мне дверцу старенького, но ухоженного мерседеса. — Вы пустой? Без багажа? — удивился мужичок, мельком глянув на мой аккуратный саквояж, который я взял с собой в кабину. — Я думать, через океан надо везти сильно многа вещей, — все так же немного угодливо прокомментировал он мой немой вопрос.

— Какой океан? — изумился я.

— Ну, вы же американца, сэра? — скорее утвердительно, чем вопросительно заявил водитель, усаживаясь за руль и стартуя с парковки.

— Вы ошибаетесь. Я русский, — почему-то ответил я, хотя обычно избегаю в принципе разговоры с посторонними людьми.

— А-а-а, русский мафия, — внезапно радостно отозвался этот начавший вызывать раздражение человек. — Тогда сэре, видно, в Белравию или Мэйфер надо, да?

— Почему именно туда? — озадачился я, потому как, собственно, именно туда и направлялся — в район Мейфэйр, где находился знаменитый Хэрродс, даже в предпраздничный день, работавший допоздна. Заявиться к мальчишкам в этот день без подарка было просто немыслимо.

— Ну как же, вы, русские, любите все шикарное. Шикарный дом, шикарный тачка, шикарный женщина. Клуб футбольный, тоже шикарно… Вот мы, британцы…

— Простите, кто? Британцы? Вы британец?

— Да, сэра, — горделиво выпятил грудь смуглый, как опаленная древесина, черноволосый, кудрявый, с такой же кудрявой и черной как смоль бородой «британец».

— И как долго вы британец? Года три хотя бы есть?

— Больше, сэра. Я уже пять лет как британец.

— То есть вы родились явно не здесь, не в Британии.

— Нет, сэра. Я родиться в Пакистане.

— Значит, вы пакистанец?

— Нет, сэра, я британец. В Пакистане мне не нравиться, я туда не вернуться. Я здесь жить, мне тут хорошо. Я британец.

— Боже, храни королеву, дай ей ратных побед (строчка из гимна Великобритании — прим. Авторов), — пробормотал я.

— Что-то сказал, сэра? — вскинулся белозубой улыбкой водитель.

— Нет, вы совершенно правы, мне нужно в Мейфэйр. Я русский мафиози, который хочет купить Хэрродс (знаменитый магазин в центре Лондона, один из самых дорогих в Англии, типа нашего ЦУМа на Красной площади — прим. Авторов). Так что везите-ка меня именно туда. Слушаю, — рявкнул в завибрировавшую трубку чуть резче, чем хотелось бы. — А, Мохаммед Али, очень кстати. Как раз хотел с вами переговорить по бюджету филиала в Исламабаде…

Через полчаса я вышел из такси у здания Хэрродс. За всю дорогу британский водитель не проронил больше ни слова. Очевидно, понимал он внезапно ставший три года назад родным «британский» немного лучше, чем сам на нем изъяснялся, и вопросы, заданные руководителю пакистанского филиала, понял прекрасно. Все. Включая риторические про любовь к свободе и жизни.

Вот так и множатся ужасные слухи об ужасных русских, подумал я внезапно. Да и черт с ним. Зато мы везде русские. И в большинстве случаев нам не придет в голову назваться испанцем, турком или австралийцем. Мы русские. Просто последнее время живем где хотим. Но национальность при этом не меняем.

Нагруженный характерными темно-зелеными пакетами с золотыми буквами (пакеты того самого магазина Хэрродс, чей стиль не меняется уже много лет — прим. Авторов), я уже минуты две нажимал на дверной звонок дома Джесс.

Наконец мне открыли. Не мальчики. Не Джесс. Женщина в форменной одежде. Очевидно, новая прислуга.

— Простите, сэр? — вопросительно уставилась она на меня.

— Счастливого кануна Рождества, мисс. Я Макс, отец Стива и Иана. Мальчики дома?

— Простите, сэр, — смущенно пролепетала женщина, — но дома никого нет. Госпожа Гордон и юные джентльмены сегодня утром улетели в Швейцарию. На Рождество к госпоже Алекс.

— Как улетели? Мы же с Джесс договаривались, что я прилечу сегодня… — Какой смысл объяснять этой несчастной женщине свою печальную историю? — Так. Я понял. Могу ли я тогда попросить вас принять эти пакеты и положить их под елку, это подарки для…

— Сэр, простите, мне правда очень жаль. Но у меня четкие инструкции — ничего ни у кого, ни в коем случае не принимать из рук в руки. Сожалею, но я не хочу потерять работу, сэр.

Вот это семья? Вот это нормальные отношения? Вот это как вообще можно назвать? Я договаривался с ней тысячу раз. Письменно. Устно. В присутствии свидетелей, наедине… Бесполезно. Я никогда не пытался впутать в наши отношения Алекс. Считал это, во-первых, ниже своего достоинства, а во-вторых, слишком болезненным в отношении самой Алекс, для которой такие закидоны со стороны Джесс вполне могли вылиться в очередное ухудшение состояния.

— Швейцария, говорите? К госпоже Гордон? Благодарю за информацию. Как раз успею.

Спасибо новым технологиям, через два часа я сидел в самолете, летевшем в Цюрих. Еще час с хвостиком на арендованной машине до Давоса, и до наступления полуночи я успел постучаться в двери коттеджа, где проживала Алекс, наотрез отказавшаяся проходить реабилитацию в госпитале.

— Макс? — удивилась Алекс, уже в халате, теплых верблюжьих тапочках и со смытым на ночь макияжем.

— Счастливого Рождества, дорогая теща. Мальчишки уже спят?

— Какие мальчишки? — еще больше удивилась Алекс. И тут же нахмурилась, узрев в моих руках кучу пакетов с подарками. Я, чтобы не расстраивать Мортишу, попытался на ходу сочинить какую-нибудь более-менее правдоподобную историю о том, как я что-то там напутал, и уже даже было открыл рот, но был остановлен повелительным взмахом руки. — Когда-нибудь я должна была разобраться с этим сама, Макс. Даже не вздумай опять ее защищать передо мной. Проходи в гостиную и налей себе что-нибудь выпить. Ник. Дорогой, ты мне нужен немедленно.

Дорогой? Немедленно? Ник? НИК??? Что, черт побери, происходит?

По узкой лестнице, ведущей на второй, спальный этаж, спустился невозмутимый Пэтчборд. Как всегда подтянутый, аккуратно одетый, бесстрастный. Все как всегда, но что-то неуловимо изменило его черты, какая-то легкая, непривычная для него улыбка, вернее, нет, не улыбка — тонкий намек на нее. Алекс и Ник? Хм. Или просто показалось? Алекс порой любила смущать незнакомых людей, называя меня малышом, с эдаким тонким намеком на флирт. Понятно, что делала она это намеренно. Но тут? Опять шутит или?..

— Ник, пожалуйста, возьми на себя организацию завтрашнего Рождественского обеда на… скажем, на пятнадцать-двадцать человек: Джесс с мальчиками и гувернанткой, Макс, ты, я, мой барристер с супругой, мой солиситор с супругой, наш переводчик с супругой, тот, который имеет аккредитацию в суде, мой семейный врач тоже с супругой, солиситор Джесс, хер с ним, со своим пидорас… простите, супругом. Так, кто нам еще может понадобиться? Ах. Точно. Психолог Джесс с супругом, надеюсь, хотя бы она не лесби?

— Никак нет, мэм. Но ее гинеколог — женщина нетрадиционной сексуальной ориентации.

— Избавь меня от подробностей, — передернула плечами Алекс. — Сколько получилось?

— Девятнадцать, мэм.

— Пригласи кого-нибудь местного для ровного счета. Черт, не хотелось мне портить именно это Рождество, ну да ладно. Обзвони всех прямо сейчас, оплата поездки, разумеется, за мой счет, тариф всем предложи в десятикратном размере. Нет. Не всем. Заднеприводный и беспонтовая мозгоправка обойдутся пятикратным. Еще и спасибо скажут. Организуй всем билеты и лучшие номера в «ГришА», кроме…

— Я понял, мэм, кроме… кхм… гостей со стороны мисс Джессики.

— Правильно. Обед тоже закажи в «ГришА», только лучше в ресторане «Пульса Фондюстаб». Завтра будет много разговоров, к ним лучше всего подойдут фондю и раклет. Вино на твой вкус, я ему полностью доверяю. И прости, что занимаю тебя такой ерундой в этот праздничный день. И ночь.

— Рад быть вам полезным… мэм.

Мне послышалась эта легкая запинка? Или она имела место быть? А вот этот вот взгляд Алекс, украдкой брошенный на Ника на фразе про день и ночь, тоже показался?

— Макс, теперь с тобой. Тебе это твое джентльменство поперек горла не стоит еще?

— Алекс, ни о каком…

— Присядь, малыш. — Алекс уселась напротив камина и махнула рукой на соседнее кресло в приглашающем жесте. — Ты можешь мне не верить, но я прекрасно понимаю твое состояние. Точно так же, как и ты, я чувствую свою вину перед Джесс. Только мои чувства старше твоих лет на двадцать. И все эти годы я позволяла им управлять большей частью реакций на поступки моей дочери. Перед которой я, конечно, виновата. Но не в той мере, в какой она пытается это выставить всему миру. Твоя вина перед ней вообще ничтожна, я бы даже сказала, что эту вину придумала сама Джесс, и по непонятной мне причине она умудрилась сделать так, что ты поверил в существование этой своей вины. Я тебе с месяц назад пообещала больше не возвращаться к этой теме, но, наверное, нарушу это обещание. Я сейчас кое-что скажу тебе, мой золотой, ты только не обижайся, ладно? Если бы не я, Джесс сплющила бы твои яйца в отбивную, манипулируя детьми и твоим чувством ответственности за них. При этом она бы с помощью банды адвокатов за твои же деньги через какое-то время оставила бы тебя с голым задом, разбитым сердцем и вытра… пардон, выпитыми досуха мозгами. Скажи мне спасибо за то, что вы уже разведены, и заранее поцелуй меня в мой старый зад за то, что я официально сделаю завтра.

— Алекс, мне ее жаль.

— Мне тоже, мой мальчик. Мне тоже. Она потеряла, вернее, уверила себя в том, что потеряла мою любовь. И с тех пор дико боится потерять любовь всех тех, на кого падает ее глаз. Сперва он упал на тебя. Теперь она не отрывает глаз от своих детей, безумно опасаясь потерять и их. Но это неизбежно. Любить — не значит обладать безраздельно. Любить — это прощать, наблюдать, не вмешиваться, разрешать совершать ошибки и накапливать свой опыт, любить — это отпускать, ждать, верить и жертвовать собой ради любимого. Я очень надеюсь, что когда-нибудь, возможно, Джесс дорастет и до этого понимания. Но мне придется ей помочь. Ей будет больно. Но лучше быстро и больно, чем долго, мучительно и причиняя страдания близким окружающим. К тому же… — Алекс покачала головой, уставившись в мерцающий в камине огонь, — лучше я проконтролирую все сейчас. Пока есть время. Кстати о времени. Я же не позвонила дочери.

— Алоу, Джесс? Ты уже в Швейцарии? Где ты остановилась? Мой человек, которого я отправила к тебе сегодня с подарками, сказал, что ты улетела ко мне. Ты остановилась в самом Давосе? Как дома? Что значит, неправильно понял? Он передал мне слова твоей новой экономки, что ты с мальчиками улетела ко мне. Джесс. Я организовала обед завтра и подготовила шикарные подарки всем вам: тебе, мальчишкам и Максу. Ты же не хочешь, чтобы твой подарок достался ему? Тц-тц, не стоит так, я знаю Макса не хуже тебя, он не достоин таких эпитетов. В общем, завтра жду тебя с мальчиками на обед. Иначе… Ты меня знаешь, Джесс. И потом… — Алекс прерывисто вздохнула, — Джесс, это, возможно, мое последнее Рождество. Хотя бы один раз постарайся мне его не испортить.

***

Голова была совершенно пустой. Пустой, прозрачной, стеклянной какой-то. Как эти дурацкие шары со снегом, знаете, вот эти вот — потряси их, и внутри закружит-завьюжит метель сверкающих снежинок-блестяшек на фоне хоть ночного Нью-Йорка, хоть утреннего Рио-де-Жанейро, хоть вечернего Киева. Такими же пронзительными искорками бултыхались в моей голове недавние сценки рождественского обеда у Алекс. Было… тяжело. Тяжело, но, черт его знает, необходимо? Целительно? Облегчающе? Разрубающе тот дерьмовый гордиев узел, что я не решался разрубить уже несколько лет.

Джесс. Я НЕ ненавидел ее, как она кричала мне в лицо шесть лет назад при разводе. Я всегда относился к ней с большой благодарностью, и совершенно точно с нежностью, но не с любовью, в этом она права была и тогда, и сейчас. Единственное мое оправдание заключается в том, что я никогда и не говорил ей о своей любви. Язык не поворачивался врать человеку, который реально меня выручил. Но тогда, в самом начале наших отношений, она не хотела этого слышать.

Был ли я неблагодарной скотиной, попользовавшейся девушкой? Отчасти. Был ли я подлецом, совратившим ее ради денег и положения ее матери? Вот уж нет. С Алекс я познакомился уже после того, как Джесс заявила о своей беременности. Печальное совпадение — именно в тот день, когда я решился наконец поговорить с ней и поставить точку в наших односторонних отношениях. Мог ли я при этом посоветовать ей сделать аборт? Если бы был конченым мерзавцем, то да, мог. Но я таким не был.

Я тогда подумал, может, все же попробовать? Разве мало примеров того, что люди, не любившие друг друга до свадьбы, умудряются как-то притереться в браке, пообвыкнуться, родить и воспитать прекрасных детей и лет через десять, двадцать понять, что им комфортно вместе?

И наши дети — Стив и Иан — я их просто обожал. Я посвящал им все свое свободное время, по ночам читал работы Глена Домана и Сесиль Лупан, делал для себя сравнительные таблички по методикам Монтессори и Зайцева, Готмана и Ибуки, переводил Джесс рецепты закаливания от Порфирия Иванова, разыскивал уже переведенные книги нашего академика Уголева и выдерживал многочасовые битвы с семейным доктором, обсуждая советы Комаровского.

Что я сделал не так? Да черт его знает. Может, просто в неправильный день отмахнулся от Джесс, недвусмысленно намекавшей на накопленный мною супружеский долг. Может, слишком резко высказал замечание по поводу того, что в детской по очереди спят няни, хотя это должны быть мы — родители. И я даже сейчас плохо понимаю, кого к кому Джесс взревновала больше: детей ко мне? Меня к детям? Меня к кому-то еще? Какой пазл сложился в ее голове — хорошенькой, но забитой, на мой взгляд, не самыми правильными понятиями о том, что такое любовь и с чем ее не следует путать.

И она приняла странное решение. Исполнение которого отвратило меня от нее раз и навсегда. Она вдруг возомнила, что надо заставить ревновать меня. И не придумала ничего лучше, чем пригласить для этого специально обученных людей. Она подгадала так, чтобы я застал ее в постели сразу с тремя мужиками.

Зачем? На суде она объяснила это так: все было просто инсценировкой, мол, исключительно для того, чтобы я понял, насколько она до сих пор привлекательна, что ее могут одновременно хотеть сразу трое красивых брутальных самцов. Типа, чтобы я моментально кинулся в драку за столь ценную самку. Это каким бабуином надо быть, чтоб подумать и поступить так? Когда на твоих глазах три разномастных кобеля — в самом прямом смысле этого слова — имеют твою жену, которая им за это заплатила? И это не была инсценировка. Все было по- честному. И стонала и орала Джесс от наслаждения. Уж мне ли не знать. А в соседней комнате няня сидела с близнецами. Это просто не уложилось в моей голове. Так же, как не укладывалась перед этим в сознании ее тяга к тем модным эротическим — а по мне так порнографическим — книжонкам с хештегами мжм, бдсм, слэш, фемслэш и так далее, что десятками поглощала Джесс и где, очевидно, и вычитала такой оригинальный совет по привлечению внимания мужа. Дура? Не мне судить. Она же такая не одна их читает, верно?

И именно так я сказал Алекс: простите, уважаемая теща, но есть вещи, которые моя нетолерантная голова так и не научилась в себя вмещать и, надеюсь, никогда не научится. Больше я ничего рассказывать не стал. Просто взял рюкзак с трусами и носками, свой ноут, боксерские перчатки и ушел.

Госпожа Гордон нашла меня через неделю. В том же самом клубе, где я занимался до встречи с Джесс. Нашла и предложила работу. И пообещала, что развод с ее дочерью пройдет гладко, если я не буду настаивать на совместном опекунстве. Объяснила честно и прямо: даже не пытайся, наша система тебя размажет, и ты потеряешь даже призрачный шанс видеться с детьми. Проси только право на встречи.

Вы думаете, я сразу согласился? Нет. Я взял неделю на раздумья. Потратил около десяти штук фунтов стерлингов на консультации с солиситорами и барристерами. И они сказали мне то же самое: гражданства нет, материальное положение нулевое по сравнению с Джесс, ты ответчик, которому еще и платить все судебные издержки, ибо ты проиграешь. Парень, ты в полном пролете, не факт, что тебе разрешат в принципе видеться с сыновьями до наступления их совершеннолетия, потерпишь?

Я еще раз встретился с Алекс и в этот раз спросил о гарантиях. И единственная гарантия, которую она мне дала, было ее честное слово. И я поверил.

Теща никогда особо не лезла в наши с Джесс отношения. Она всегда держалась в сторонке, то ли наблюдая, то ли чего-то выжидая. Через три или четыре года она призналась мне, что с самого первого дня, как я только впервые поужинал с Джесс, я круглосуточно находился под наблюдением ее службы безопасности. Они следовали за мной повсюду, так что я никогда, ни единого часа за эти годы не был один в полном смысле этого слова. Они отслеживали все сайты, которые я просматривал, писали все разговоры, которые я вел по домашнему и по сотовому телефону, проверяли всех людей, с которыми я так или иначе контактировал, перепроверяли армией бухгалтеров все заключенные мною сделки. Я, как выяснилось, прожил под микроскопом гребаных полторы тысячи суток, или что-то около этого. И я даже был рад, что узнал об этом так поздно. Вот в тот момент знание оказалось своевременным. Я успел понять образ мышления своей непосредственной начальницы, пусть не сердцем, но разумом принял необходимость столь тщательного контроля и даже попросил не называть мне имена соглядатаев. Какая разница, кто был свидетелем моей честности по отношению к этой семье? Самое главное, что таким неподкупным свидетелем была моя собственная совесть.

Поэтому сегодня, во время обеда, в течение которого говорила в основном Алекс, мне было… жаль. Жаль всех. Джесс, которая с самого детства недополучала любовь и принимала за нее манипуляции. Было жаль Алекс, еще не полностью восстановившуюся после приступа, которая практически огласила содержание своего последнего завещания, которое она поклялась больше не изменять. Было жаль мальчишек, ожидавших совсем не такого праздничного рождественского обеда и откровенно скучавших, пока по моей просьбе няня не увела их играть к елке. Было даже немного жаль всех тех людей, что в течение ближайших двенадцати лет — до наступления совершеннолетия Стива и Иана — будут следить за четким исполнением условий Алекс: дети должны проводить с отцом не менее четырех месяцев в году, при этом отношение к отцу, закладываемое в семье матери, будет строго отслеживаться, тестироваться и контролироваться детским психологом. 1439f7c

И было чертовски жаль Светлану, которой достанется такое вот дерьмовое наследство в виде меня, со всеми прилагающимися ко мне геморроями.

А оно ей надо?

— Але, Максим? Максим, прости, что в такое позднее время, это Марина…

— Марина, доброй ночи. Что-то случилось? Что-то с папой?

— Макс… — женщина прерывисто вздохнула в трубку, — у Володи… опухоль. Он не хочет тебе говорить, но я прошу, я тебя умоляю, ты можешь найти врачей в Европе или Америке? Я знаю, у тебя твоя теща… Алекс… Она же влиятельная женщина, да? Может, ее послушают? Макс, деньги есть. Ты же знаешь, деньги — это не проблема. Макс, я все, все-все готова отдать, продать, заложить…

— Тш-ш-ш, Марина, Марина, успокойся. Я сейчас сажусь в самолет. Как только прилечу, я сразу к вам приеду. Только не реви, хорошо? Не пугай детей. И папу не расстраивай. Я приеду, и мы все решим. Я все решу и все устрою. Хорошо?

— Х… х… хор… ро… шо, — заикаясь и всхлипывая, ответила мачеха. — Ох, Макс, дай тебе бог здоровья.

Лучше пожелай мне любви, Марина.