23 глава

В последнее время у меня очень плохо с агрессией. В бокс я вернулся, чтобы не только просиживать штаны в кожаном кресле в офисе, но и куда-то выплескивать свою неуемную энергию, бьющую ключом. Да, научился справляться с какими-то эмоциями, но с тем, что сейчас разрушает меня изнутри, не справится ни одна груша и ни один тренажер. Чувство собственника, казалось бы, давно раздавлено. Куда сильнее-то? Но и это, сука, как выяснилось, стало возможным. И дело даже не в том, что Алёна скрыла от меня факт изнасилования, а в том, что принять это очень сложно. Будто битой приложили по затылку, как в той темной подворотне много лет назад. Ощущения схожие: голова трещит, видимость на нуле, руки потряхивает. Благо я в сознании и на ногах. Хотя в действительности – в глубоком нокауте.

Вставить ключ в зажигание получается с третьей попытки, куда еду – не знаю. Просто мчу по дороге на запредельной скорости с ощущением нарастающей боли в висках и приближающейся мигрени. В голове каша. И слова Алёны как на повторе.

Останавливаюсь на пустыре, у реки. Вспышки разных эмоций никак не дают в себя прийти. Я пытаюсь что-то собрать в кучу, анализировать, но перед глазами стоит сцена нашего прощания с Алёной четыре года назад и презрение в ее глазах. Думал, что она ко мне его испытывала, а на деле – к себе? Из-за того, что произошло в клубе?

Слегка ведет в сторону, я держусь рукой за грудь, в которой нестерпимо жжет. Пытаюсь блокировать картинки, как эта падла к Алёне прикасалась и брала против воли, но они просачиваются в меня словно ядовитый дым: в легкие, в мысли, в глаза, под кожу, прямиком в сердце.

Невыносимо.

Припечатываю кулаком мотоцикл, потом еще, костяшки саднит и теперь тоже жжет, но эта боль ни капли не отрезвляет. Медленно опускаюсь на корточки возле сбитой железки и сижу так какое-то время, все же позволив разрушающим картинкам проникнуть в сознание.

Мне плохо.

Умом понимаю, что нужно ехать на дачу, ключи от которой лежат в кармане кожанки, но столько всего крутится в голове, что, кажется, она сейчас взорвется. Вместе с грудной клеткой. Жаль, триптаны остались в Москве. Я не думал, что накроет эмоциональным штормом в поездке. Но сейчас отчетливо чувствую приближение мигрени. Это ощущение ни с чем не спутать.

Поднимаюсь на ноги, не обращая внимания на головокружение. Шум в ушах то гаснет, то нарастает.

Сейчас во мне сконцентрировалась боль в самых уродливых своих очертаниях. Везде. В каждой клетке. Я будто дышу ею. И с каждым разом вдох все сложнее сделать. Неужели любовь может быть таким разрушающим чувством? Херово от этой тяжести в груди. Невыносимо херово.

Как добираюсь до дачи, не помню. Как падаю на первую попавшуюся мягкую поверхность – тоже. Голова трещит так, что я готов вернуться к утесу, где был несколько часов назад, и спрыгнуть с него, чтобы больше не мучиться. Достаю телефон из кожанки. Сел. Встать с дивана и сходить за зарядкой для меня целое испытание. Не хватало еще и впрямь окочуриться. Никто толком не знает, где я нахожусь, а когда кинутся на поиски, я уже двину кони.

Шумно сглатываю и вбираю в горящие легкие порцию воздуха. Лежу так хрен знает сколько времени, но лучше не становится. Лишь хуже. И я не знаю, что болит сильнее: голова или сердце, в которое просочилась Алёна и заняла там непозволительно много места.

Когда начинает светать, открываю два окна на первом этаже и опускаю жалюзи. Рыщу на кухне в поисках аптечки, но ничего не нахожу. Пью две чашки сладкого чая и валюсь обратно на диван. Пытаюсь поспать. Вырубает почти сразу. Просыпаюсь я от громких звуков: кто-то стучит во входную дверь. Мне казалось, что оставил ее открытой.

Кое-как дохожу до прихожей. На пороге стоит Алёна. Дежавю, ей-богу. Но тогда, на базе во Владивостоке, я получше себя чувствовал. Сейчас совсем отвратительно. Будь у меня возможность, положил бы голову на плаху и без раздумий попросил ее отрубить. И заодно вырвать сердце. Его тяжелые частые удары отдают в виски и причиняют новую боль, от которой я тут же морщусь и шумно сглатываю.

– Ян... Ты... У тебя мигрень? – спрашивает Алёна, окинув меня беспокойным взглядом.

Становится вдвойне хуже от потерянного вида цветка и ее глаз, жалостливых, как у бездомной собаки, которая просит не оставлять на улице и впустить в дом.

Я молча разворачиваюсь и иду в гостиную, иначе сползу по стенке на пол. Алёна не дотащит меня до дивана.

– Есть какие-то лекарства? Или я могу съездить в аптеку.

Цветок нависает надо мной и трогает лоб, массирует виски. Легче не становится, но я не хочу, чтобы она убирала руку. Пусть продолжает.

– Ты третий день не выходишь на связь.

Три дня валяюсь тут как овощ? Пиздец. Завтра в городе нужно быть, а я никакой. Заебачий отпуск получился.

– Нет. Ничего не нужно. Просто хочу тишины и поспать, – отзываюсь вяло.

Алёна присаживается в кресло напротив. Я пытаюсь сфокусировать на ней взгляд.

– С кем ребенок?

Удивительно, как мозги еще в состоянии соображать и думать о ее волчонке.

– Андрей сейчас с Лаской. Я позвонила ей и попросила приехать, когда Гончаров ответил на мой звонок и узнал твое местонахождение. Его водитель съездил к тебе домой, консьерж сказал, что ты не появлялся несколько дней, но машина на месте. Твой телефон был недоступен. Я переживала.

Я съезжаю взглядом вниз и замечаю повязку на руке Алёны. Оцениваю ее бледный, растерянный вид. Да ладно, цветок? Правда переживала? За меня? Сначала включала холодную и безразличную стерву, а сейчас вмиг стала нежным и ласковым котенком? Хорошо притворялась, Алёна. Достоверно.

– Езжай домой. Как немного очухаюсь и приду в себя, заеду. Ты сейчас все равно ничем не поможешь. Мне нужно отлежаться.

– Ты приехал на мотоцикле? – спрашивает Алёна. – Это твой стоит во дворе?

– Мой.

Ненадолго повисает молчание, а потом она отрицательно качает головой:

– Я не уйду, Ян. Только съезжу в аптеку за таблетками и вернусь.

Через несколько мгновений слышится звук захлопнувшейся двери и я снова погружаюсь в тишину. В комнате мрак. Прикрываю глаза и выключаюсь. Просыпаюсь, чувствуя, как кто-то теребит меня за плечо и гладит по лбу.

– Выпей. – Алёна протягивает таблетки и воду.

Я сажусь на диване и закидываю в себя лекарства. Голова сильно кружится. Ни черта не становится лучше.

– Это не те, к которым ты привык, но хороший аналог. Фармацевт сказала увеличить дозу, поэтому здесь столько штук.

– Привык? – хмыкаю я. – Снова с Костей созвонилась?

– Да.

– Сотри его номер, Алёна. И больше Гончарову не звони. Если планируешь со мной общаться.

– Почему?

– Потому.

Я снова падаю на подушку и спустя пять минут отключаюсь, чувствуя, как Алёна перебирает мои волосы.

Все внутренности наизнанку, цветок, от твоих откровений и появления здесь. Умом понимаю, что это я должен был приехать к тебе, а на деле даже конечностью пошевелить не могу. Сейчас у меня эмоциональный диапазон, как у спички. Только поджигать опять не нужно. И так чуть не сгорел от боли за эти дни.

В следующий раз открываю глаза, когда в голове наступает просветление и подобие легкости. Если можно так охарактеризовать мое состояние после сна, который только что приснился. Но я вроде ощущаю себя живым человеком, а не ходячим мертвецом с топором во лбу. И на том спасибо.

Обвожу комнату глазами и замечаю Алёну, которая в позе эмбриона спит в кресле. Одной рукой подпирает щеку, одеяло сползло на пол. Цветок красивая. Очень. Хоть и бледная. С самого начала меня чем-то зацепила эта девушка. И намертво. Но в голове никак не укладывается, что она могла так с нами поступить, что умолчала тогда о важных деталях. Похоже, и теперь не до конца всё рассказала. Поэтому и приехала?

Я долго сижу напротив и наблюдаю за Алёной. Картинки, с которых началась мигрень, оживают в голове, вызывая яркие вспышки боли. Есть в цветочке что-то такое, отчего все время щемит внутри, и объяснить это невозможно. Только чувствовать.

Почему ты четыре года молчала, Алёна? Слуцкий сидит в тюрьме года два, не меньше. Наверное, в одном Костя прав: это мой провис. Когда человек важен и дорог, то о нем не через третьи лица узнают. Но я подкармливал уязвленное эго и не двигался с места, пока снова не встретил девушку из прошлого. А после этого накрыло еще сильнее, чем в первый раз.

Алёна, словно почувствовав мой взгляд, открывает глаза и трет забинтованной ладошкой лицо.

– Что случилось? – киваю я на ее руку.

– Ничего серьезного. Как-нибудь в другой раз расскажу.

Не жизнь, а сплошные травмы. У обоих. В том числе и душевного характера.

– Как ты? – интересуется Алёна.

– Ты будто клеймо на мне выжгла своими признаниями.

– Я про голову.

– Жить буду. Спасибо за лекарства.

– Тебе бы отлежаться. Не нужно сегодня никуда ехать.

– Уже в курсе, что мне пора домой? Хорошо осведомлена.

Ненавижу Костю! Сука. Никогда ему этого не прощу!

– Я больше не звонила Гончарову…

– Что у тебя по-женски, Алёна? – спрашиваю, меняя тему, и опускаю взгляд на ее живот. Она машинально кладет на него руку. – Когда начались проблемы?

Просветление по всем областям наступило, и если мои предположения окажутся верными, то сны были вещими. После этого, скорее всего, я опять выйду из строя на неопределенный срок.

– Ян...

– Ты же знаешь, что я с особенностями? Не забыла?

Алёна отрицательно качает головой:

– Не забыла.

– Сначала мне снилось, что ты умерла, Алёна. Потом ты стала приходить во снах маленькой черноволосой девочкой с родинкой на щеке. Эти сны появились не сразу. Спустя какое-то время после нашего расставания. Я наутро просыпался никакой от них.

Замечаю, что Алёна трясется, по ее лицу дорожками текут слезы, но все равно продолжаю, как бы ни жгло вновь грудную клетку. Цветок может ничего не отвечать, потому что мы оба понимаем: эти сны мне не просто так снились.

– От девочки всегда веяло холодом. Так бывает, когда человек уже мертв. Но ты ведь жива. И то ли у меня мозги поехали на фоне переживаний за тебя, то ли заново начинаются все мои странности, только этой ночью девочка опять приходила. И больше не молчала, Алёна. Она села ко мне на колени, прижалась темной головкой к груди и назвала меня папой.

– Пожалуйста… Хватит… – Цветок прячет лицо в ладонях.

У меня у самого стоят слезы в глазах, а в горле нарастает ком. Хочется получить анестезию. Прямо сейчас. Не может этого быть. Я даже подумать о таком не мог.

– Ты была беременна? – выдыхаю шепотом.

– Я думала, что это был его ребенок. У меня случился выкидыш. Стресс за стрессом. Организм не справился. Потом Димка... Андрей меня немного вытащил из этого состояния.

Весь ужас ситуации заключается в том, что я сам ее создал. И что еще хуже – ничего не знал о ее последствиях и жил в этом неведении целых четыре года.

– Неужели тебе не хотелось со мной поговорить все это время и я настолько тебе безразличен?

– Ты мне не безразличен! – Алёна вытирает слезы и смотрит на меня так, что все переворачивается внутри.

– Когда человек небезразличен, то его не вычеркивают из жизни. Я в твоей появился снова, наплевав на то мучительное расставание и все твои слова. Но даже когда я вернулся, ты не попыталась со мной объясниться.

– Пришла. И пытаюсь, – говорит цветочек с вызовом дрожащим голосом.

Кто-то иначе переживает травмы. Спокойно, взвешенно, а меня опять кроет. И хочется сотворить очень много разрушительного. Но разве это вернет ту маленькую черноволосую девочку, что приходит ко мне во снах? Или исправит события, произошедшие в клубе и повлекшие за собой столько дерьма в наших жизнях? Нет. С этим теперь придется как-то жить. Вместе. Сообща. И выбираться из той ямы, в которой мы оказались по собственной глупости.