13

— Эй, эй, — ловит меня.

На улице светает. Пытаюсь ускользнуть, но разве от такого смотаешься по-быстрому. А мне надо, потому что наступила расплата за содеянное, то есть стыд.

— Мне пора, — убираю жадные руки, мягко вырываюсь.

Бесаеву все равно. Он тащит за угол и как дикарь припирает к стеночке. Облапив, втыкается лбом в мой.

— Почему убегаешь? Тебе все зашло. Что не так?

Не могу в глаза смотреть, поэтому закрываю. Как сказать ему, да и надо ли? Эээ. Дело сделано, теперь надо бечь, потому что «послесловие» с таким, как он, невыносимое.

Врать же начнет, типа, мы еще встретимся. Встретимся. Как же!

Как мушкетеры, десять лет спустя и вряд ли после этого объединимся в благородной цели поисков чего-то. Лучше сразу сделать вид, что ничего такого не произошло. Было и было. Так правильнее. Страдать до смерти — увольте! Лучше задыхаться сейчас, пореветь в подушку на опережение. Дома будет хуже.

Бесаев он же реально одинокий бродяга любви. Джакомо Казанова! (*легендарный герой-любовник — прим. авт.)

— Сейчас все проснуться, — шепчу в серый сумрак утра.

— Шутишь? — облизывает свои губищи. Меня простреливает насквозь. Что же он ими со мной делал. Боже мой! Такое можно вспоминать только под наркозом. Бесстыдник какой. — Мы еще раз успеем.

— Нет! — взвизгиваю.

Давид тут же затыкает мне рот ладонью. Что он… Рука ползет по голой ноге. По бедру. И я снова ощущаю упирающийся в живот баобаб. Он у него падает хоть когда-нибудь⁈

— Давай домой отвезу, — шепчет, захватывая губами ушко.

Дергаюсь, как под током.

Несмотря на то, что в промежности натерт мозоль размером с хорошую картофелину, между ног опять потоп. Нет, так нельзя. Так и нимфоманкой недолго стать, а так как я девушка порядочная и в партнерах избирательная (в этот раз не считается), вряд ли Давид оценит, когда в трудные дни буду на работу к нему приезжать и караулить.

— Никакого дома, — бьюсь, как рыба об телегу. — Хватит. Убери руку. Пора! Дыаа Давид, — возмущаюсь.

— Еще раз, — мою задницу мнут, как будто пену взбивают. — Стой-стой. Стой же! Не уходи.

— Что? — теряю волю, как Красная Шапку свою же Шапку.

Сожрет сейчас опять и не подавится.

— Скажи, — руки перемещаются вперед, аккуратно поглаживают внутреннюю сторону бедер. О, мама миа! — «Да, Давид». Ты только что так говорила. Еще скажи, — от напора задыхается.

Бесаев обжигает шепотом. Шпарит им по всем точкам. Я еле держусь.

— Это было не «да», — зажимаю ноги. — Это было сопротивление.

— Какая плохая девочка, — урчит, засасываю шею.

Я… я… снег же… холодно… Боже… Боже мооой! Какая же он сволочь сексуальная.

Еще немного и от крепости моего духа и обороны останется лишь пепел. Гордость повержена коварным соблазнителем в пух и прах. Все! Даже белый флаг трусов валяется где-то, я официально без ничего.

И Бесаев этот… знала бы, что он такой, то…

Да-да-да!

Снова руки, губы, объятия. Сжимает, трогает. Так нагло, так ужасно и так необыкновенно. Я про все забыла. Во мне срабатывает какой-то чертов тумблер и все — недееспособная.

Злюсь на себя. Раздираю ему в отместку шею.

— Мстишь? — сквозь поцелуи улыбается.

Прижимает мои когти сильнее к мощной шее, пропарывает борозды.

— Да, — кусаю, оттягиваю губу.

В ответ получаю тоже самое. Это так больно и приятно, что от избытка эмоций, хватаю за волосы и тяну. Бесаев глухо смеется прямо в истерзанный рот. Там не за что, короткая стрижка не дает рвануть как следует.

— Дашь телефон?

Мотаю головой.

— Почему?

— Не хочу.

— Почему?

Все. Аллес. Надо заканчивать.

Иначе зайдет слишком далеко. А я не хочу страдать потом, понимаете? Давида максимум хватит на пару раз и то один из них не сможет. Репутация желает лучшего.

— Зачем? — выскальзываю.

Бесаев в лютом неадеквате. Хотя и я ничего себе.

Мы растрепанные, взвинченные, с лихорадочным ошалевшим взглядом и искусанными опухшими варениками. Рядом огромное окно, там все прекрасно видно. Ужас! Как возвращаться в дом, а если увидят? Кто поверит в прогулки по лесу в таком виде.

— Позвоню. Встретимся. Телефон, — манит пальцем.

— Еще потрахаемся, — язвительно продолжаю. — И разбежимся.

Так нарочито играю интонацией, что самой противно. Такая прям губоножка я сейчас.

Бесаев в один момент отмораживается. Патока последних часов рассеивается. Он закуривает сигарету, непрерывно смотрит. Взгляд такой осуждающий. Как поп на грешницу смотрит. Типа, ну ты опять?

Кутаюсь теплее. Потихоньку успокаиваясь, смотрю на него.

— Не понравилось?

— Ну, — кручу пятерней в воздухе. — Семь-восемь.

— Чегоо? — в уголке рта Давида повисает сигарета.

Скрещиваю пальцы, чтобы не видел. Уверенно вру.

— Бывало и лучше. Но все равно спасибо. Давид, будет отлично, если никто ничего не узнает. Ну пока. Спать хочу.

Круто развернувшись, почти бегу в дом.

Я переспала с Бесаевым. Я переспала с Бесаевым. Я переспала с Бесаевым.

С человеком, который трахает все, что шевелится. Даже леопардих.

И кто я после этого? Мессалина местного разлива. Надо срочно стереть память. Срочно!

А как⁈ Кааак?