5

У одиночества, как твой, характер груб

Посверкивая циркулем железным

Как холодно ты замыкаешь круг

Не внемля увереньям бесполезным

(Б. Ахмадулина — прим. авт.)

Макс перебирает струны. Ника задумчиво сидит рядом. А художница поет.

Сижу в кресле у камина. И впервые мне не хочется стебаться.

Кто где расположился. Булатовы на полу на шкуре сидят. Обнявшись, качаются в такт, смотрят на огонь в камине. Еще пара друзей с работы плывут под нежный голос Лины. Вон как на нее Канарейкин таращится, как кот на сметану.

— Какая муть, — заносчиво шепчет «моя» дама. Щелкает ногтями. — Современных песен не знает, что ли?

Вздыхаю.

Не знать Ахмадулину… ну хз. Видать не всем дано.

И я познаю мудрость и печаль

Свой тайный смысл доверят мне предметы.

Душевно выводит Лина.

Покачивается, закрыв глаза. Подаюсь ближе. Упираю локти в колени и слушаю. В затылок впиваются когти. Возюкаются, царапая кожу. Стряхиваю. Не лезь ты!

— Дай послушать, — недовольно веду плечом.

Фыркает.

Природа, прислонясь к моим плечам

Объявит свои детские секреты.

Подключается почти все. Меня прошивает насквозь. Редкие минуты у нас такие. Когда вот так пронзительно и навылет. Работа съедает почти все свободное время. Треша там — по макушку, но никто не жалуется. Все нормально.

И впервые в жизни я завидую парням. Сидят все такие влюбленные в своих. А я пока не нашел. Песня заканчивается. Мы все еще тонем в задумчивой дымке. Это так ценно, что…

— А давайте выпьем! — моя сегодняшняя обоже вываливается сбоку. Гарцует к столу, берет свой бокал. Ножка в сторону, волосами тряхнула, все как положено, чтобы обратить на себя кроватное внимание. — Нагнали скуки. Макс, давай включим музыку повеселее. Мы еще в баню не ходили. Хватит хандрить.

Почему ее так прибить охота?

Все подтягиваются к столу. Разбирают бокалы, одна Лина грустная сидит. И как-то мне не по себе от этого от вида отрешенного.

Н-не… Хорош. Не туда я поворачиваю.

Дурак внутри побеждает. Че там маскироваться-то! С веселой злостью подхватываю претендентку на веселую ночь и залихватски ору.

— Правда, что скисли? Свадьба у нас или что? Макс, пошли баню подкинем.

Лина так разочарованно выдыхает. Смотрит, будто я ей что-то должен. А я никому и ничего! Понятноо⁈

Опрокидываю стопку. Смачно засасываю леопардовую вместо закуски. Рвет в груди, тянет.

Канарейкин подходит и что-то Линке втирает. Она смущается. Кутается в пушистый плед. Одни пальчики голыми оставляет. Она без носков. Холодно же. Зарраза босоногая!

— Канарейкин, пойдешь с нами, — стягиваю с шеи цепкий хомут не глядя. Мое внимание занято. Он отмахивается. — Канарейкин!

— Да пусть сидит, — хватает за рукав Макс. — Дай им поговорить.

— Мгм, — несет напропалую по ебанутой причине. Какой? А я не знаю. — Ща дам.

Направляюсь за котом. Не хер эту сметану жрать. Не твоя она. Она ничья.

Меня гребут.

— Да идем же, — с силой выволакивает. Отряхиваюсь от морока, как псина. Смахиваю с лица гримасу. Что это было-то? — Дав, — внимательно смотрит Ермаков. — Тормозни. Или туда или туда, сечешь?

Не секу.

Алкашка в башке гуляет. Мне ее надо вытравить. Иначе будет плохо.

— Давай в баню, — сквозь зубы тащу. — Че-то повело.

— Повело, — вываливаемся на улицу. — Ой, как повело, — ржет, скотина.

Огибаю Макса, молча топаю в баню. Жарко тут. Подкидываю дрова, проверяю все на наличие. В предбаннике большой стол. Там чай, вкусности разные. Девчонки уже успели накрыть тут. Ну и пивас, конечно.

— На мою не смотри, — предупреждает Ерема.

— Че?

Не понимаю.

— Мы с девчонками парится будем, — нарочито грозно рычит. — На мою не смотри, — повторяет.

— Дурак? — вызверяюсь. — За это можешь не выговаривать.

Потом до мозгов доходит.

То есть как это. Вместе?

Присаживаюсь на лавку. Зашибись, чо.