Глава 23

Лебедев

Сам не свой смотрю на дверь, где скрылась Полина. В глубине души, на уровне подсознания я все-таки хранил надежду ее увидеть, зайти вместе с ней к дочери и… побыть вместе. Втроем. Но Полина всегда приходит только вместе с мужем. Всегда вместе с мужем. Мы с сыном уходим немного раньше, но сидя в машине, я всегда жду, когда ее привезет муж. Филипп сразу утыкается в телефон и не замечает ничего. А я провожаю Полину взглядом, пока она не скроется в дверях детской больницы, и возвращаюсь домой. Это сегодня, увлекшись игрой в виртуальную стрелялку, совсем потерял счет времени, и не ожидал увидеть ее. Одну. Но Полина слишком торопилась к дочери, чтобы тратить на меня время. Я даже не сразу понял, что то мгновение, которое она стояла рядом, мне не померещилось.

— Пап, ты идешь? Уже поздно, — напоминает Филипп.

— Иду, конечно, — отвечаю, разрываясь между возвращением домой и желанием дождаться Полину. — Как дела у Дарины?

— Нормально. Ее скоро выпишут. Интересно, она будет ходить в школу на костылях?

— Думаю, что гипс к тому времени ей все-таки снимут.

— Снимут? — слышу в голосе сына неприкрытое разочарование.

— Ты не рад?

— Почему? Рад.

— Филипп, я же вижу. Почему ты не хочешь, чтобы Дарине сняли гипс?

— Да, пап! Ты не так понял! Если его снимут, то выбросят!

— Ну да. Зачем он нужен?

— Вот! А мы на нем нарисовали космические войны!

— Что вы сделали? — переспрашиваю. Как раз открылись двери лифта, и мне показалось, что я ослышался.

— Космическую битву нарисовали!

— Филипп, ты сейчас серьезно?

— А что такого, пап?

Откашливаюсь и стараюсь подавить удивление. Космическая битва? На гипсе?!

— Покажешь хоть?

— Так я не сфотографировал! Телефон же у тебя был, — разочарованно тянет сын. — Дара пришлет — покажу.

С того момента, как Филипп узнал, что Дарина его сестра, он изменился. Сын стал больше общаться, и у него появились друзья. Много друзей. А еще он видит Дарину каждый день и может с ней разговаривать. В этом я искренне ему завидую. Та непосредственность, с которой смотрела Дарина на меня в самом начале, исчезла, и я стал замечать, что она напрягается при моем появлении. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы дочь пугалась, видя меня. Поэтому все новости я узнаю от Филиппа. Сын с особым интересом и воодушевлением рассказывает, как у него прошел день, и делится своими впечатлениями. Особенно мне нравится смотреть на снимки, которые он охотно показывает.

Слышу звук входящих сообщений на телефон сына, и его довольное «Оу!» дает понять, что ему пришли долгожданные снимки «космической битвы на гипсе». Филипп одной рукой накидывает ремень безопасности, но при этом не отлипает от телефона. Изредка бросаю на него взгляд, ведя машину. Сын довольно улыбается, просматривая снимки.

— Нет, только не это! — тут же стонет Филипп.

— Филипп? Что случилось?! — бросаю беглый взгляд.

Загорается зеленый свет светофона, и я вынужден смотреть на дорогу.

— Мама написала, — печально произносит Фил.

— Что опять? — вздыхаю, полностью разделяя его настроение. Евгения ничего хорошего никогда не пишет.

— Бабушка приехала.

Родители Евгении позавчера улетели в Крым. Им нравится природа осенью, когда нет сильной жары. А купанию и пляжному отдыху они предпочитают прогулки по лесу. Значит, вернулась моя мама. После долгого лечения в кардиологии, она сразу улетела в санаторий, потом решила погостить у подружки, и практически не давала о себе знать. Одно время она даже поговаривала о переезде, но что-то ее не устроило. Я уже давно хотел задать маме парочку интересных вопросов, но она ссылалась то на плохое самочувствие, то на плохую связь. Да и говорить по телефону, на такую тему явно не стоило.

— Пап, — зовет меня Филипп.

— Что?

— Можно я не буду сидеть с вами? — с несчастным видом просит ребенок. Хотя по росту и телосложению ребенком его назвать уже сложно. — Пожалуйста!

Евгения категорично настаивает на присутствии всей семьи за такими семейными обедами или ужинами, которые бывают не так уж и часто, но все равно ужасно напрягают. И я прекрасно понимаю, что чувствует сын, если самому иногда хочется сбежать.

— Хорошо. Можно. — Разрешаю и уже представляю возмущения Жени по этому поводу.

— Спасибо, пап!

Если бы еще это «спасибо» помогло! Проезжаю мимо супермаркета и набираю номер жены:

— Женя, домой нужно что-нибудь?

— Где вас до сих пор носит?

— Женя, я задал вопрос, — игнорирую возмущения Евгении.

— Нет! Все уже давно готово! Вы полчаса назад должны быть дома!

Радует, что секунды не посчитала.

— Мы возле супермаркета, — отвечаю ей. — Сейчас будем. Точно ничего не надо?

— Точно! — И Женя обрывает связь.

Уже поднимаясь на лифте, понимаю, что я ужасно устал и совершенно не хочу идти домой. Заранее знаю, что меня встретят хмурым, придирчивым взглядом. Невольно вспоминаю, как Полина протягивает руку своему мужу, выходя из машины, словно королева. Поднимает на него свое лицо, которое озаряет легкая улыбка. Я не слышу о чем они говорят. Но, по тому, как они смотрят друг на друга, я уверен, что там нет взаимных упреков. Их взгляды, касания рук — красноречивее любых слов. Хотя это обычный жест — подать женщине руку. Женя никогда не смотрит мне в лицо, когда я помогаю ей выйти. Ее взгляд направлен на тротуар, или еще куда-нибудь, но только не на меня. Это в самом, самом начале она ждала меня, встречая радостной, счастливой улыбкой, обнимала, и долго не отпускала, а потом… Потом это стало происходить все реже и реже. И сейчас, если меня и встречают, то только вопросом:

— Костя, где ты был?! Неужели нельзя прийти раньше! — на этот раз упрек я получаю от своей матери.

Евгения стоит позади нее, скрестив руки на груди.

— Ты не предупредила, что приедешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— С каких это пор я должна предупреждать?

Говорить, что хотя бы из чувства элементарной вежливости, ведь у нас тоже могут быть свои планы, наверное, бесполезно.

— А Костя у нас теперь вспоминает о том, что у него есть семья в самую последнюю очередь, — подливает масла в огонь Женя.

— Костя, ну как так?! Женечка тебя ждет, мама приехала, а ты… Сынок, где ты был?

— Неужели Женя не сказала? — Убираю пальто в шкаф.

— Филипп, мой руки и за стол! — строго произносит Женя. — Все уже давно остыло!

— Ты прекрасно знаешь, во сколько мы приезжаем. Могла бы заказать доставку к этому времени.

— Костя! — с упреком в голосе восклицает мама.

— Мама, я устал и хочу есть. И Филипп ничего еще не ел.

— А вместо того, чтобы шляться неизвестно где, дома нужно быть! — не остается в долгу Женя.

— Я работаю до этого времени.

— Еще скажи, что сейчас ты был на работе?

— Нет, Женя. Я был в больнице у своей дочери, и ты это прекрасно знаешь. Еще будут вопросы?

За столом сижу молча. Мама пытается расспрашивать об учебе Филиппа, но тот не особо охотно отвечает. Женя равнодушно гоняет по тарелке несчастные овощи из салата.

— Спасибо, мам. — Филипп встает из-за стола.

— Ты куда?

— Мам, я поел!

— Сядь сейчас же! — шипит Женя.

Она неизменно ровно держит спину. Даже вилка в ее изящных пальчиках выглядит аристократично. Иногда мне кажется, что она с такой же элегантностью воткнет ее в того, кто будет стоять у нее на пути.

— Женя, пусть он идет. — Поднимаю глаза на жену и выдерживаю ее взгляд.

При маме она спорить не будет. Это неприлично! А я не хочу, чтобы сын слышал лишнее. Но стоит Филиппу выйти, как за стол вместо него садится тишина. Это как временное затишье перед бурей, которая вот-вот разразится.

— Значит, ты все-таки решил, что девочка твоя дочь? — задает вопрос мама, нарушив молчание.

— Да. — Откладываю столовый прибор. — Кажется, я ясно это дал понять еще в прошлый раз.

После того, как она узнала, что Полина родила девочку, и эта девочка — моя дочь, мать устроила концерт с сердечным приступом. Не знаю, было ли ей плохо на самом деле, или она умело притворялась, но лечение пришлось пройти. И на эту тему мы больше не разговаривали. Тем более мама так старательно этого избегала. Она то до последнего лечилась в платной клинике, то почти год каталась по курортам и санаториям. И я надеялся, что она все-таки приняла это как данность. Но, видимо, нет.

— Костя, подожди, твое отцовство не доказано. — Принимается за старое мама. В прошлый раз я поставил ее перед фактом, но она, судя по всему, об этом «забыла».

— Мама, его не нужно доказывать. — Я устало тру переносицу.

— Анна Захаровна, Костя ясно дал понять, что любая женщина может прийти, показать пальцем на свое чадо и сказать, что это его ребенок. И ваш сын с радостью примет каждого. И при этом ни в коем случае нельзя сказать что-то против! — с вежливой улыбкой на лице произносит Евгения.

— У вас, я смотрю, в этом вопросе полное взаимопонимание.

Иногда мне так и хочется заклеить рот скотчем любимой женушке!

— Костя, а тебе не приходило в голову, что за все это время твоей бывшей жене ничего не мешало прийти и сообщить о том, что она все-таки решилась родить такого ребенка?

— Какого такого, мама?! Дарина абсолютно здорова! Она отличница!

— Ну, еще бы! — звучит с ядовитой усмешкой. — При маме-завуче можно быть не только отличницей!

— Мама, хватит! — не выдерживаю я.

— А раз она лежит в больнице, то не настолько и здорова! — никак не уймется мать.

— Я не знаю, как ушиб колена может влиять на умственные способности…

— Господи! Да они тебя явно за дурака держат! Коленочку ушибла и сразу в больницу! А что же за границу не повезли, а? Там-то лучше лечат! А главное — дороже!

— Лечение Дарина проходит бесплатно.

— Тогда что ты там делал до… — мама бросает взгляд на настольные бронзовые часы, стоявшие на искусственном камине, — этого времени?

— А это неважно. Ему теперь главное — лишь бы не дома, — отвечает вместо меня Женя.

— Женечка, оставь нас на минутку, пожалуйста, — просит мать.

— Хорошо, Анна Захаровна. — Евгения послушно выходит.

Очень надеюсь, что она останется рядом, а не пойдет отчитывать Филиппа.

— Костя, ты хоть понимаешь, что ты делаешь?

— Понимаю. Это все?

— Нет. Ты о своей жене подумал? Каково ей сейчас, когда ты носишься непонятно с кем… А Женечка, между прочим, мать твоего сына!

— Мама, эта «непонятно кто» — моя дочь! И твоя, между прочим, внучка!

— А она мне нужна, эта самая внучка? Я бога благодарила, что тебя оставили в покое, да видно зря — раз опять нарисовались. Уже вдвоем.

— Может, тебе снова в санатории полежать? Там и воздух чище, и наблюдение хорошее…

— Опоили тебя, точно опоили…

— У меня только один вопрос: почему ты сказала, что Полина сделала аборт? — пристально смотрю в лицо самому близкому человеку.

— Ты решил родной матери допрос устроить?

— Почему? — с нажимом повторяю, игнорируя перевод темы.

— Что она мне сказала, то я и передала! — Мама вздергивает подбородок и пытается сдержать «обиду».

— Полина не могла такое сказать.

— Почему ты веришь какой-то Полине, а не своей матери?!

— Потому что моя мать мне солгала!

У меня было слишком много времени, чтобы самому понять это.

— Да, я солгала! Ты бы никогда не оставил ее сам! А потом всю жизнь тратился на лечение идиота, который должен был родиться!

— Дарина — здорова!

— Да кто тебе сказал, что Дарина ее дочь? Она вполне могла поменять ее в роддоме на здорового ребенка! Ты об этом не думал! Не-ет! Вижу, что не думал! Моя дочь! Моя дочь!

— Тебе сделать тест ДНК?

— А почему бы и нет? Я охотно посмотрела бы на его результат.

— Хорошо. Но если результат покажет, что Дарина моя дочь, ты лично попросишь прощения и у Полины, и у Дарины!

— Я не буду этого делать! С чего ради я должна просить прощения у неизвестной мне Дарины?!

— С того, что ты обозвала ее идиоткой.

— Да хоть тысячу тестов сделай — я знать ее не желаю!

У всего есть границы. Но сейчас мать перешла все допустимые. Некоторое время смотрю ей в глаза, давая возможность забрать свои слова обратно. Но ни сожаления о сказанном, ни раскаяния, я не вижу.

— Вот как?! — все-таки переспрашиваю.

— А как еще, Костя? Зачем она мне?

— Действительно, зачем, — усмехаюсь и вижу, что она даже не пытается сдержать довольную улыбку. Передо мной сидит чудовище, которое никак нельзя назвать человеком. — Я тебя тоже больше знать не желаю, — добавляю совершенно спокойно, не прерывая зрительного контакта.

Улыбка застывает, став похожей на уродливую маску.

— Что-о?! — округляет глаза мать. На ее лице полная гамма чувств: недоумение, злость, ненависть, испуг, и наконец, поняв, что я не шучу, — страх. — Костя! Такими словами не бросаются.

Теперь она дает мне время забрать свои слова обратно.

— А я и не бросаюсь. Сразу хочу заметить, что если ты еще раз решишь вмешаться в жизнь Полины или Дарины уголовное наказание за клевету и оскорбление человека никто не отменял. И я лично приложу все усилия, чтобы оно было максимальным.

— Ты мне угрожаешь? — мать глубоко и шумно дышит.

— Нет. Только предупреждаю. И имей ввиду: отследить «анонимность» не составит никакого труда.

— Да как ты смеешь разговаривать со мной таким тоном?!

— Тон у меня нормальный. Орешь ты.

— Я твоя мать!!!

— Я знать не желаю такую мать. Выход найдешь сама.

Вилка, брошенная матерью на фарфоровую тарелку, раскалывает хрупкую керамику пополам. На звенящий звук мгновенно прилетает Евгения.

— Костя! Ты что творишь?!

— Родную мать выгоняет из дома! — докладывает женщина, не умеющая терпеть поражения.

— Анна Захаровна! — успокаивает ее Женя. — Вы все не так поняли, Костя не хотел…

— Женя, я выразился достаточно ясно, — перебиваю жену, — Но повторю еще раз: я не желаю знать эту женщину и тем более не хочу видеть ее в своем доме.

— Костя! — Женя в ужасе вскидывает руки к своему лицу в молитвенном жесте и смотрит на меня огромными глазами. — Так нельзя, — тише добавляет она, но наткнувшись на мой взгляд, замолкает.

— Я уйду! Но ты! — Мать резко встает. Стул, на котором она сидела, с грохотом падает на паркет. А в меня утыкается указательный палец с ярко-вишневым, словно кровавым, маникюром. — Ты об этом пожалеешь!

— Я уже жалею, что не сделал этого раньше.

Некоторое время мы смотрим друг на друга. Не знаю, чего она хотела добиться этим. Может, что я передумаю? Даже не знаю, что должно произойти, чтобы я передумал. Спустя минуту, показавшуюся мне бесконечно долгой, мать, высоко подняв подбородок, разворачивается и уходит, громко хлопнув дверью.

Женя стоит окаменевшей статуей. Надеюсь, она тоже услышала слова, которые касались Полины, и повторять мне их не придется.

— Костя, зачем ты так? А если снова сердечный приступ?

Произносить вслух, что сердечный приступ будет слишком легким исходом, мне не хочется.