Глава III. Три осенних призрака

Еще до моего и твоего рождения наш мудрый король Володарь разделил Северный Кряж на девять прекрасных княжеств. Во главе каждого он поставил старосту – мудрого и верного своего помощника. Старосты – добрые слуги народа. Следят они за порядком и мирным житьем.

А чтобы люд имел защиту от Черта, ведьм поганых и их козней, отправил Володарь в каждое княжество по Проклятому атаману. Должно им смотреть, кабы колдовство какое не творилось, да помогать старостам, ежель что такое приключится, с чем без помощи ворожейной не справиться.

В хуторах, что обильно раскинулись по всему Кряжу, никаких ворожейников, конечно, отродясь не бывало. Коли беда приходила, за помощью в Каменн посылали. Ибо в столице сразу три Проклятых атамана служат – оберегают само сердце королевства, главный его оплот. Потому один всегда может отправиться на помощь люду доброму, не страшась, что без него город в опасности останется. Двое других жизни свои положат, но защитят столицу от ворога.

С тех пор немногое изменилось. И поныне так: девять атаманов княжества стерегут. Трое – Каменн охраняют. Один из них всегда при короле служит, второй – людские споры решает, а последний – за границами да подступами к городу следит.

Речи о Северном Кряже

* * *

Тишина в комнате была мрачной, тяжелой, будто Лютовид в глубоком могильнике оказался. Да он и чувствовал себя так: закопанным под землей, задыхающимся. Мельца завладела его дыханием, его жизнью, его жалким сердцем. Как ей это удалось? Как он оказался так глуп и неосторожен, что попал под ее безжалостные чары? И теперь не будет ему без нее жизни. Все, что суждено, – мучиться от того, что не уберег. На Свете ли Белом, в Мертвом ли царстве, но он отыщет свою панну. Там, в груди, где положено быть сердцу, теперь лишь тлели угли. В пустом нутре остался только змей. Он разворачивал свои кольца и то ли смеялся, то ли шипел: «Долго тебе искать ее придется… Года не хватит… Столетий мало будет…» Лютовид прикрыл глаза, и тотчас же голоса, что иногда едва слышно перешептывались в его голове, стали явственнее. Все атаманы, служащие Туманнице, живут с этими голосами. Иногда они шумят, иногда совсем замолкают. То один слышится, то множество. Это мертвые души, что на Свете Белом пожелали остаться, свои дела обсуждают. Среди шепота призраков Лютовид пытался лишь одно различить: голос Мельцы. Только б знать, в каком мире ее искать. Среди живых ее душа задержалась или к умертвиям подалась. Но не слышно было панны. Лишь тихие беседы почивших незнакомцев разрывали голову. Словно сговорившись, призраки галдели и галдели. Их лепет – что удары тупого топора. Боль, с которой ничего нельзя сделать.

Не видит покойников человек, но они-то видят всех. Все им ведомо. А вдруг кто заметил, что с Мельцей стряслось? Вдруг призрачный свидетель был? Будто столетний старик, Лютовид встал с кровати и опустился на колени перед каменной стеной. Закрыв глаза и прислушиваясь к шелестящим шепоткам, он начал произносить слова древнего заговора:

– Призываю тебя, Всесильная Туманница. Твоя власть неоспорима и вечна. Раб твой молит о помощи. Яви то, что скрыто, коснись своей дланью, благословляя. Осени милостью. Все, что погибло, пусть возродится под твоей властью. Разбуди тех, кто уснул, останови увядание. Пусть те, кто из туманов твоих соткан, явят свои лики и покорятся моей воле. Тебя молю, тебя заклинаю, пред тобой на коленях стою и предлагаю дар крови в обмен на милость.

Лютовид достал кинжал и полоснул по ладони. Весенним ручейком по коже побежала темная кровь. Атаман стряхнул черные капли на пол. Они тут же впитались в грубые доски. Не осталось и следа. Неровное дерево, словно голодный зверь, с жадностью поглотило жертвенную влагу. Гомон голосов стал чуточку тише. А спустя мгновение сквозь каменную стену, шкаф и дверь в комнату просочились три бледные фигуры. Дымом от костра они расползлись по спаленке и остановились подле Лютовида. От них шел холод и тянулись белесые клочья тумана. На первом трупе, худосочном и долговязом, красовался кафтан с капюшоном, который, однако, не скрывал жуткого лика своего хозяина. Все тело призрака было оплетено плющом. Яркие зеленые листики торчали даже изо рта. Это был Хмурень⁵, старший из сыновей Осени-Туманницы. Второй сын – Свадебник⁶, явился на зов в нарядном сером облачении. Вот только все оно было пылью покрыто. Длинные волосы среднего брата спутались, и слышно было, как в них копошатся насекомые. Себя он увешал каменьями драгоценными. Кровавые яхонты⁷ блестели даже в потемках мрачной комнаты, и не сразу можно было разглядеть, что под ними зияют глубокие раны. Третьим же, и последним, явился меньшой осенний сын. Звался он Бездорожником⁸, и тело его было не плотью вовсе, а десятком черных воронов. Их тулова сталкивались друг с другом, а крылья нещадно бились в попытке вырваться на волю. Там, где положено быть рту, клубились облачка пара, а вместо глаз две капельки воды висели в воздухе.

– Зачем позвал нас, атаман? – Это старший брат молвил, Хмурень. Едва произнес, как в воздухе прелой листвой запахло. А изо рта еще обильнее плющ полез.

– Помощи вашей просить хочу. – Лютовид так и остался стоять на коленях. Снизу вверх он смотрел на трех братьев, ожидая, что в любой момент они могут уйти, даже не выслушав.

– чем же надобна тебе от нас помощь?

– Я женщину ищу. Мельцей зовется. Укажите, где она. – Будто погруженный под воду, он захлебывался собственным бессилием. Голос хрипел и срывался.

– Нынче Лето Звонкое властвует. А наша пора еще не пришла. Неведомо нам, что с твоей любимой приключилось. – Средний брат, Свадебник, печально вздохнул. От этого движения раны на груди его разошлись, пуще кровь потекла по бусому камзолу. Каждая капелька в яхонт красный превращалась.

– Но мы знаем того, кому может быть известно… – Это самый младший, Бездорожник, речь повел. И слышалось воронье карканье, когда он говорил.

– Нынче озера и реки обильно разлились. Смерть подати свои законные собирает. Ежели вод много, ему всегда Безликая Прачка помогает.

Лютовид не дышал. Он запоминал каждое слово и пытался не дать отчаянью вновь завладеть разумом. Он так наделся, что братья знают, где Мельца…

– Отправляйся на запад. Найди лядину⁹ ольховую. Там есть изгородь живая из серого боярышника. Подле нее и Безликую Прачку сыщешь.

– А как с ней говорить, ты и сам знаешь…

Братья замолчали. Лютовид понял: больше они ничего ему не скажут. Низко поклонившись, он нашел в себе силы поблагодарить сыновей Туманницы:

– Спасибо вам, Осенние братья. За ответ, за помощь, за то, что на зов явились.

– Не грусти, атаман. – Изо рта Хмуреня выбрались новые побеги плюща. Они обвили его шею, принялись за плечи. – Найдешь ее, коли любишь.

– А оже¹⁰ нет, так и искать нечего. – Вместе с дыханием Свадебник выпустил очередной клуб пара, и всю спальню заволокло туманом.

– Некоторым дорого приходится платить, чтобы любовь познать, – вороньим карканьем раздался голос Бездорожника. – Не златом-серебром – жизнью, свободой, разумом. А с кого-то Судьба и тройную цену стребует. – Глаза-капли вдруг сверкнули, будто свет лунный отразили.

– Ты подумай, атаман… – Плющ уже из пустых глазниц Хмуреня полез, на стены спаленки карабкаться начал, за ноги Лютовида цепляться. – Может, оно и к лучшему, что желанная твоя исчезла.

Лютовид вскочил на ноги и вплотную приблизился к старшому. Змей внутри взвился, пасть ощерил, клыки выпустил. Злобным шипением голос Лютовида раздался:

– Она моя. Я найду ее. Любую цену заплачу.

– Ну что ж… Тогда в добрый путь, атаман. – Свадебник печально улыбнулся. Несколько капель крови упали на пол, застыв сверкающими камушками. – Может, доведется на свадебке вашей погулять…

Хмурень обратился плющом, обвил стены, распахнул крепкими побегами створку окна и выбрался наружу, оставив после себя остроконечные листочки. Свадебник обернулся туманом, развеялся по комнате и вместе с порывом ветра устремился наружу. А Бездорожник стаей воронья порхнул в очаг и через трубу вылетел в сереющее небо, усыпав пол черными перьями. Долго еще в воздухе слышались грозные птичьи крики.

Дверь в спаленку неожиданно отлетела в сторону, стукнулась о стену. На пороге стоял Багумил. На лице ужас застыл, глаза стеклянные. Тщетно пытался он воздуха глотнуть, грудь ходуном ходила.

– С собой меня возьмешь!

Староста походил на разбуженного по зиме медведя. Едва ли не рычал, ошарашенно оглядываясь по сторонам и брызжа слюной. Лютовид оторвал пару листочков плюща, собрал с пола вороньи перья и крошечные алые камушки. Они ему еще в ворожбе пригодятся. Мало ли, какое зелье али заклятье для Мельцы сотворить надобно будет. А с такими подарками, что Осенние Братья оставили, колдовство великой силы получиться может. Мрачно атаман взглянул на старосту. После убийства аптекаря он ощущал странную жажду: уничтожать дальше. Мстить… Кто, как не отец, предавший свое дитя, достоин ужасной кары? Из последних сил Лютовид сдерживался, чтобы не спалить старосту и этот чертов дом. Он лишь коротко бросил «Нет!» и направился к выходу. Но Багумил преградил дорогу, заслонив проем могучей фигурой.

– Она дочь моя! Ты должен взять меня с собой!

У Лютовида перед глазами от гнева потемнело. Внутри полыхнул огонь, грозящий вырваться наружу и сжечь все кругом дотла.

– Дочь?! Поздно ты об этом вспомнил, староста! Лишился служанки?

– Я не был обязан кормить чужую девку! – Багумил ударил кулаком по стене, оплетенной плющом.

– А если чужая, зачем она тебе? – Лютовид оскалился, ощущая себя загнанным в ловушку зверем.

Ему хотелось растерзать выродка и бросить куски его подле тела аптекаря. Похоже, у старосты не было ответа на этот вопрос. Он молча сопел, обдирая цепкий плющ от стены.

– А вдруг моя?

Лютовид едва не расхохотался двуличию и лицемерию старосты.

– Если твоя, будешь плакать, а если чужая, можно и забыть?

Он обошел старосту, и тому не оставалось иного выхода, как отступить в сторону.

Тихий гул голосов на кухне был слышен даже наверху. Лютовид спустился вниз и заглянул в проем. Хотовит и Вигарт, лишенные оружия, стояли в стороне, покорно опустив головы. Антип, вмиг осунувшийся и словно бы уменьшившийся в размере, сидел прямо на полу, в углу. Руки его были связаны, а лицо опухло так, словно над торговым хорошенько поработали чьи-то кулаки. Он поднял взгляд и уставился на атамана. Глаза его блестели, точно у дикого зверя.

– Что смотришь, ворожейник? Любуешься, как меня твоя благоверная отходила? – Из его рта брызгала слюна, а из лопнувших губ сочилась сукровица. – А я-то всего лишь назвал ее истинным именем – шлюхой твоей.

Лютовид и сам не понял, как так получилось. Вот стоит спокойно, на торгового смотрит. А в следующее мгновение уже бросается на него, и пламя внутри бушует, по ладоням жидкой лавой растекается. Гирдир и Сальбьерг его схватили, от Антипа оттащили. Но ненависть и злость Лютовида были столь велики, что огонь вырвался наружу. Волосы торговца запылали. Он заверещал от боли и упал. Связанными руками пытался он сбить огонь, катался по полу и вопил. Пламя объяло голову, и казалось, что языки огня – это его волосы.

– Да что с тобой такое?! – Сальбьерг всадил кулак в челюсть Лютовида, и атаман покачнулся.

Острая боль на мгновение отрезвила, заставила очнуться.

– Заморозь его. Как поступил с моим огнем у аптеки. – Лютовид усмехнулся, понимая, что обращать чело Антипа в лед ипат не будет.

Он еще раз взглянул на предателя, чьи крики превратились в слабые стоны, и пламя, послушное воле хозяина, улеглось. Гирдир подскочил к торговцу – его волосы уже успели сгореть, а кожа покрылась жуткими волдырями и прямо на глазах облезала. Лютовид отвернулся и направился к выходу.

– Ты куда? На закате мы уезжаем. – Воевода хмурился, в синих глазах стыл лед. Кажется, еще секунда, и из них вырвется метель. Но Лютовида не страшила холодная ворожба детей Ледяного Князя.

– Уезжайте. А у меня дело есть.

Он покинул кухню, где все насквозь провоняло паленой кожей и предательством.

* * *

Там, где прежде разливалось озеро, нынче вольготно раскинулось море. Из воды торчали зеленые кроны дубов и острые макушки елей. Деревья казались срезанными, неправильными, словно увечными. По зеркальной глади плыли листья и стебли береговых трав. Солнце медленно садилось, окрашивая безрадостную картину в золотисто-алые тона. Казалось, будто это кровь течет по златым одеяниям.

Лютовид сидел в лодке, которой правил Бутьян, старожил погоста. Шустрый старик быстро согласился одолжить ее, но лишь с условием, что поедет вместе с атаманом. Отбирать силой хлипкое суденышко Лютовид не хотел. Он чувствовал, что еще немного, и не сможет контролировать себя и ту боль, что растекалась отравой по нутру. А старику просто было любопытно. Так что ему стоит потешить чужое любопытство? Все равно к концу путешествия могильщик уже не будет испытывать иных чувств, только страх…

Легенда местных о том, что озеро прежде было ведовским котлом, где варились зелья, обретала смысл. Казалось, что колдовской отвар со множеством ингредиентов выплеснулся наружу. Травы, листья, цветы, грибы, ветки…

– А я для Мельцы могилку-то давно вырыл. Чуяло сердце. – Бутьян махнул веслом и довольно улыбнулся, будто выиграл в давнем споре.

Лютовид сжал морщинистое горло Бутьяна.

– Ты сам ляжешь в ту могилу, если не замолкнешь.

Пылающий внутри огонь грозил вырваться наружу. Еще никогда не было так трудно сдерживать тайную силу. Старик бросил весла и вцепился в руку Лютовида, дергаясь, как рыбешка, во все стороны. От его судорог и тщетных попыток сделать глоток воздуха ладья раскачивалась на воде. Когда лицо Бутьяна посинело, Лютовид разжал ладонь. Кашляя и отплевываясь, старик перегнулся через борт. Лютовид же взялся за весла. Стремительно и легко лодочка полетела прямо на запад. Ясное Солнце опускалось все ниже, небо серело, и вода больше не казалась голубым зеркалом. Медленно она превращалась в черный опасный омут, готовый затянуть каждого глупца, осмелившегося пуститься в путешествие.

И вдруг в воздухе со всех сторон полился горестный плач. Протяжной мелодией волынки он плыл среди деревьев, по затопленным землям. От диких завываний стыла кровь, а тело начинало дрожать в ознобе. Старый Бутьян затрясся, сцепил ладони в замок и зашептал молитву Созидателю. Кое-где показались редкие клочки суши с грязной травой и обломками веток. Молодой лес стойко сопротивлялся стихии. Ольховые заросли выдержали атаку дождя и ветра. Не сломились под натиском бури. А среди них серели сплетенные насмерть стволы боярышника. Они образовывали стену, почти такую же плотную и непреодолимую, как крепостные стены Каменна. Протяжные завывания стали еще громче. И непонятно было: то человек рыдает, али волынка плачет. За одним из деревьев мелькнула чья-то фигура. Раздался плеск воды, и по изгороди пробежала жуткая сгорбившаяся тень. Молитва Бутьяна зазвучала быстрее. Наконец появилась и хозяйка темного силуэта. В тумане контуры казались неясными, размытыми. Скрюченная бабка вышла из-за дерева, прохромала к кромке берега, склонилась над водой и начала что-то усердно полоскать. Бутьян тоже заметил женщину. Испуганно старик схватился за весло. Оно шлепнуло по воде, и Прачка резко повернулась к ним. Лицо ее было скрыто дешевой голубой маской, какую можно купить на любой ярмарке. Даже отсюда виднелись грубые неровные мазки, покрывавшие шершавую поверхность. Прорези глаз и рта – три перевернутых дуги, разнящиеся лишь размером. Там, где положено быть носу – два прокола. Черным угольком нарисованы грозно нахмуренные брови. Но как ни старался мастер передать злобные черты, все же маска казалась равнодушной, холодной. Будто там, за ее покровом, не лицо – пустота. Безликая Прачка вытащила из воды какую-то тряпку, отжала и швырнула на ветку, что нависла над самой землей. На воде, в том месте, где она полоскала чью-то одежду, разлилось кровавое пятно.

Лютовид выпрыгнул из лодки, оказавшись по пояс в холодном озере и, тяжело переставляя ноги по илистому дну, зашагал к старухе. Он сейчас тоже молился. Но намного отчаяннее Бутьяна. Молил атаман Созидателя о Мельце, чтобы живой оказалась, чтобы не ее эта одежда была.

Когда Лютовид дошел до Безликой Прачки, та уже взялась за мужской кафтан. Добротное черное полотно загадочно поблескивало даже в неверном свете засыпающего солнца. Черные же шелковые нити будто сверкали, сложенные в причудливый узор. Лютовид сглотнул, глядя на знакомое одеяние, а Прачка окунула его в воду и принялась яростно полоскать. Вода еще пуще прежнего окрасилась кровью. Алые ручейки побежали к ногам атамана, пропитывая темно-зеленую ткань штанов. Тело будто окаменело, и пришлось сделать усилие, чтобы продолжить свой путь.

Но Лютовид упрямо дошел до старухи. Полностью выйдя из озера, он остановился на берегу, между Прачкой и водой. Лицо в маске поднялось к нему, и скрипучий, как ржавые дверные петли, голос прокаркал:

– Знаю, зачем пришел… Задавай свои вопросы да проваливай. Дел у меня полно. Нынче умертвий развелось, что знай только – прибирать за всеми.

Лютовиду было известно, что любому, кто осмелится встать между Безликой и водой, положены честные ответы на три вопроса. Да только он не верил, что отыщет старуху. Как найти правильные слова, чтобы про Мельцу разузнать? Он поклонился помощнице Смерти, чувствуя, как, наверное, впервые в жизни дрожат руки, а страх ошибиться наполняет горло желчью.

– Приветствую тебя, Безликая…

– Кончай уже тянуть. Спрашивай.

– Где Мельца? – Лютовид даже подумать не успел, а губы уже произнесли вопрос.

– В пути она.

Не на такой ответ он рассчитывал. В пути куда? В Мертвое царство?

– Жива ли?

Прачка поднялась и хромая приблизилась к Лютовиду. В нос ударил острый запах сырой кладбищенской земли и трав.

Снизу вверх смотрела на него Безликая. В прорезях маски лишь тьма клубилась. Лютовиду же казалось, что Прачка на него сверху взирает, прямо с далеких небес. Все секреты видит, все тайны и пороки черной души его.

– Тело живо, – задребезжал голос. – И и душа не мертва… Да только иная теперь женщина перстень твой носит. Другая воспоминания о тебе бережет. Другой сны о тебе снятся… – Захохотала Безликая, точно дерево заскрипело. – Задавай третий вопрос! – злобно гаркнула.

Сердце грохотало в груди. Еще немного, и пробьет ребра, вырвется наружу. Тогда сквозь дыру в груди выберется змей, обовьет кольца вокруг его шеи и сломает позвонки. Не жить Лютовиду без Мельцы. Все без нее иным казалось, бесцветным, уродливым. Он и раньше красоты в мире не замечал, а сейчас и подавно. Жизнь, что состояла из пыток, боли и охоты, вдруг превратилась в жажду. Неутолимую жажду обладать лишь одной женщиной. Лютовид знал: таких, как Мельца, больше не существует. Лишь в ней одной его сила, его слабость, его жизнь и его погибель. Он найдет ее. И ежели для этого нужно нырнуть во тьму, которая клубится за маской Прачки, он это сделает.

Но затрещали вдруг ветки ольховые, будто бы медведь сквозь лядину ломился, и на берегу показался староста. Глаза дико горят, рот перекошен.

– Я третий вопрос задам!

Прямо сейчас подлая мразь воровала у Лютовида возможность найти Мельцу. Руки сами потянулись к саблям. Он так быстро вытащил их из ножен и скрестил у мясистой шеи старосты, что сам удивился.

– Только посмей…

Лезвия сильнее надавили на кожу. Выступила первая кровь.

– Отчего так горячишься, атаман? – Прачка подтянула ближе к берегу корзину с ворохом окровавленной одежды. – Пущай отец задаст свой вопрос, а жених – свой. Уж больно вы забавные – отвечу обоим.

Еще давно, на острове Бруюнхейне, где обучаются все атаманы, его научили не доверять призракам. Особливо тем, что Смерти служат. Любят они над живыми смеяться, с чувствами и горестями их развлекаться. И то, что Прачка готова ответить и ему, и старосте – дурной знак. Видать, задумала что-то. Но староста, ослепленный собственной гордостью, выпалил:

– Чья Мельца дочь?

От удивления Лютовид опустил сабли и лишь зло плюнул Багумилу на сапоги. У него был шанс узнать, где Мельца, что с ней. Он же вместо этого выбрал… Безликая расхохоталась. Эхом ее смех понесся над озером, пугая птиц и посылая волны по воде. И не было в этом звуке ни веселья, ни радости.

– А это не у меня спрашивать надо… – Старуха наклонилась и начала рыться в своей корзине. Сперва она выудила ступку, затем веточку вереска, а после потянула длинный отрез ткани… Лютовид не мог глаз отвести. Вот показался подол, за который он совсем недавно пытался удержать Мельцу. Затем – рукава. А после – лиф. Выцветшее голубое платье было порвано, покрыто грязью и кровью. Захотелось кричать. От боли. От отчаяния. Внутри все коркой ледяной покрылось. Не должно так быть. Нет…

– Чой эт ты смурным таким стал, пан атаман? Платье, что ль, признал? Так не боись, не с умертвия снято… Панне твоей уже ни к чему – у нее одежа побогаче теперича будет. А для нашего дела – в самый раз. Поможи отцу неутешному правду узнать… А я тебе за то подсоблю.

Хоть и говорила Прачка участливо, а все же слышалась в ее голосе издевка. Лютовид смотрел на одеяние в ее руке и чувствовал, как ком в горле растет, мешает дышать. Полотно жгло глаза не хуже каленого железа. Сотни ножей впивались в грудь. Невидимая рука медленно поворачивала их из стороны в стороны, чтобы Лютовид познал всю душевную боль, которая только может существовать на Белом Свете. В венах вместо крови студеные воды побежали, и, будто замороженный, с огромным трудом он протянул руки к платью. Но вместо него Прачка сунула ему ступку, а затем поманила пальцем кровавое пятно. Послушно алые капельки отделились от поблекших нитей, зависли в воздухе и опустились на дно ступки. Что эта мразь сделала с Мельцей, ежель осталось столько крови? Руки дрожали, и бурая жидкость плескалась на дне.

– Давай, атаман… Что же ты медлишь? На этот вопрос ты старосте ответить можешь. Ко мне вовсе и не нужно обращаться…

Лютовид взглянул на маску Прачки. Помощь в обмен на ритуал. Возможность заставить Багумила страдать.

Атаман опустился на колени, поставил перед собой ступку и вытащил кинжал. Потянувшись вперед, он резанул руку старосты, злорадно усмехнувшись, когда раздался вскрик боли. Поднеся ступку к порезанной ладони, Лютовид наблюдал за тем, как медленно стекает старостина кровь, смешиваясь с кровью Мельцы. Бросив вересковый стебелек туда же, он обхватил гладкие края чаши и начал нагревать, представляя, как синие язычки пламени облизывают дно. Кровь перемешалась, закипела, забурлила. Розоватые цветочки отделились от стебля и сами собой сложились в круг. А в центре, будто маленький ураган, закрутилась черная воронка. Лютовид перевел взгляд с затаившего дыхание Багумила на Прачку. Из-за маски нельзя было понять, куда устремлен ее взор, но отчего-то чувствовалось, что он суров и холоден. Она и без атамановой ворожбы наверняка знала, каков будет ответ, но отчего-то заставила и его, и старосту проходить это испытание. Переведя взгляд на плошку, Лютовид прошептал:

– Кровь младшая, кровь старшая, соединись, коли один источник у тебя, разойдись по сторонам, ежели разный. Прими цвет этого вереска, коли одного рода, останься неизменной, ежели разных. Покажи правду мне и всем, кто ее жаждет. Открой истину, не скрывай ничего.

Цветки вереска ушли на дно, скрывшись под пузырящейся поверхностью. Кровь закрутилась в воронку и стремительно начала окрашиваться розовато-лиловым. Мгновение, и в ступке переливается единая кровь отца и дочери.

– Какие еще тебе нужны доказательства, староста? – Лютовид поднялся с колен и со злостью протянул Багумилу плошку.

Тот непонимающе уставился на Лютовида, а потом перевел взгляд на Прачку. Старуха низко нагнулась над ступкой и поцокала языком.

– Д-а-а, – протянул страшный голос, – ошибки нет… Была у старосты голубоглазая дочка, а он ее сам и погубил… – Безликая хохотнула, будто веселую историю рассказывала, и покачала головой. – Родную кровь прислугой держал, а теперича могилу ей копай да новую челядь ищи.

– Нет! Быть такого не может! – Багумил выхватил ступку и вылил кровь на влажную землю. – Ложь все это.

Лютовид не выдержал и расхохотался. Злой горький смех рвал его на части. Отчаяние сводило с ума, но остановиться не было сил.

– Кровь не врет, Багумил. Твоя она дочь.

– Была его. – Безликая Прачка сунула платье обратно в корзину и вновь взялась за черный нарядный кафтан – А теперь другая семья у нее будет. Те, кто заслужил, дочерью назовут… Чужие люди твою родную кровь примут, как свою…

– Так жива? – Багумил кинулся к Безликой Прачке, едва не столкнув ее в озеро.

– Для тебя – все равно что мертва. А тебе, атаман, я вот что скажу. – Она вновь опустила кафтан в воду, пытаясь отстирать кровь. – Я твой последний вопрос знаю. И отвечу тебе честно. Перестань искать – проку с того не будет. Судьба про твою сделку со Смертью прознала, и нити ваши на гобелене в стороны развести решила. Не быть вам вместе.

– Даже после смерти я с ней останусь. – Лютовид посмотрел в прорези глаз на маске и сжал зубы.

Безликая тяжело вздохнула, будто и впрямь не все равно ей было.

– Аще¹¹ не думаешь отступаться, то вот тебе мой совет. Ты не Мельцу ищи, а способ от проклятья избавиться. Найдешь способ, путь к панне сам отыщется. Да только все уж предрешено.

Безликая указала на кафтан в воде, от которого до сих пор разбегались алые ручейки. А староста вдруг вновь кинулся к Прачке, схватил ее за плечи и встряхнул, будто куклу тряпичную.

– Врешь, поганая старуха! Все врешь!

Лютовид бросился их разнять, да Безликая гневно выкрикнула: «Я никогда не лгу!» и исчезла, оставив после себя только маску.

– Как же так?.. – Багумил обернулся к Лютовиду, разводя руками.

А Лютовид вложил сабли в ножны и молча вытащил из озера нарядный кафтан. Оставив старосту на берегу, он отправился обратно к Бутьяну, затаившемуся в лодке. Мысли непрошенными гостями лезли в голову, запутывая и вселяя страх. А что, если не успеет он разыскать Мельцу? И что за люди ее теперь своей будут считать?

Он пытался унять дрожь в руках, но не удавалось. Договор со Смертью, проклятье – видать, времени у него много меньше, чем год. Каждый день последним стать может… Но и тогда он свои поиски не оставит. И после кончины будет рыскать зверем по Свету Белому.

Лютовид забрался в лодку и швырнул кафтан на дно. Чью одежду Прачка стирает, тому и умирать вскоре. Мельцы платье она в воду так и не окунала, значит, и впрямь жива его голубоокая панна. А вот у него дни уже сочтены.

Бутьян схватился за весла и начал грести, стремясь убраться отсюда как можно дальше. А Лютовид гадал, сколько времени ему на поиски отмеряно. Ведь такой кафтан он на службе в Каменне носил. И точно был уверен, что, вернувшись в столицу, своего одеяния там не обнаружит.

* * *

Сборы в Каменн много времени не заняли. Лютовид оставался в стороне от всего, лишь молча наблюдая, как носятся туда-сюда взволнованные кмети. Хутор же, наоборот, будто оцепенел. Спустя час вернулся староста, схватил бутылку и ушел в комнату. Другие жители попрятались за стенами домов, не забыв, однако ж, поглядывать в окна на дружинных. Все, что осталось от Граса, убрали. А перепуганный после встречи с Прачкой Бутьян принялся копать новую могилу. Лютовид же представлял, как вырвет душу аптекаря из Мертвого царства и заставит вновь испытать боль. Но даже это не сможет унять ту агонию, что теперь рвала его изнутри на части. В душе кто-то будто все выжег, оставив горку золы. Он грезил о Мельце, вспоминал ее испуганный взгляд, резкие движения. Первый раз, как ее увидел, едва живую, лежащую в постели. И как вырывалась она из рук, когда в себя пришла. Как гневно бросалась на вдову и как зачарованно рассматривала пищаль. А он в этот момент мечтал, чтобы вот точно так же смотрела на него.

Из дома вывалился пьяный староста и развеял призрачный дурман, который опутал Лютовида. Багумил размахивал полупустой бутылкой, наверняка не первой, и злобно осматривал кметей. А заметив Лютовида, шатаясь и спотыкаясь, направился прямо к нему.

Огромный кулак взметнулся вверх и полетел атаману в лицо. Но тот плавно шагнул вбок, и староста, не удержавшись на ногах, врезался в землю. За грохотом и звоном стекла раздались рыдания.

– Почему… почему ты не узнал раньше… что она моя?.. – Нелепо взмахнув руками, староста встал на колени.

Он поранился осколками бутыли, и капельки крови теперь разлетались во все стороны. Лютовид пристально следил за их полетом, за тем, как падают они на землю, впитываются в дорожную пыль. Он не испытывал ни жалости к старосте, ни сочувствия. Лишь странную дикую боль. Боль от того, что все его мечты, все глупые фантазии оказались вдребезги разбиты. Точно так же, как хрупкое стекло бутылки. За пару дней он позволил себе нарисовать невероятную картину будущей жизни. Мельцу, себя, их ребенка. Впервые он осмелился мечтать… Глупо поддался сладкому дурману и погряз в нем навечно. Он закрывал глаза и видел Мельцу. Как она улыбается, хмурится или серьезно отчитывает их сына за проделку. А может, это была бы дочь? Маленькая голубоглазая панна, королевна в их собственном, скрытом ото всех царстве. Тысячи дней, наполненных любовью, страстью и улыбками – все это у него отняли. Староста и аптекарь. А он, как последний глупец, понадеялся на других. Не будет больше такого. Прачка сказала, что Мельца жива. Он отыщет ее, спрячет и никому больше не позволит к ней приблизиться. Как самое драгоценное свое сокровище, он будет беречь панну, пока не придет за ним Смерть. Но даже после этого он останется подле. Покинет Мертвое царство, чтобы охранять самое важное, что было когда-то в его жизни.

Лютовид опустился на корточки перед старостой и медленно вкрадчиво проговорил:

– Я все силы положу на то, чтобы отыскать ее. Все… А когда найду, то позабочусь о том, чтобы вы никогда больше не встретились. Чтобы она даже имя твое забыла.

Он не слушал ни криков, ни проклятий старосты. А пьяные неловкие попытки остановить Лютовида, когда тот садился на коня, казались жалкими и смехотворными.

Атаман пришпорил Ветра, слыша за спиной, как затихает голос Багумила. Что ему чужие нелепые проклятия, когда он и так давно уже проклят? С самого рождения.

* * *

Путь в Каменн проходил в молчании. Мрачное и гнетущее, оно было жуткой пыткой. Особенно для тех, кому эта поездка сулила смерть. Антип что-то бормотал себе под нос, превратившись из бодрого ушлого торговца в сумасшедшего старика. Хотовит и Вигарт с посеревшими осунувшимися лицами держались в стороне, покорно ожидая своей участи. Но не на них и не на Антипа смотрели остальные кмети с опаской и подозрением, будто ожидали чего страшного. Каждый взгляд, который Лютовид ловил на себе, был полон страха и ужаса. Его даже в дозор побоялись ставить – наверное, думали, что испепелит весь отряд ночью. Атаман ухмыльнулся. Не зря они его опасаются. Уничтожать – вот желание, которое сжигало его своим ярким пламенем. Каждого. За то, что однажды повстречались и стали единой дружиной. За то, что служил подле них королю. За то, что оказался здесь с ними и увидал голубые очи старостиной дочери. Век бы ему ее не видать. Век бы спокойно доживать свою глупую никчемную жизнь. Она же его сердце жалкое зажгла, а потушить забыла. Сгорело оно. И вот такого – никому не нужного, ущербного, бросила его прекрасная пеплицкая панна, отправилась в дальнее странствие. Но у него есть цель… Он всегда добивался того, чего хотел. Более же всего он желал Мельцу.

– А что пеплицким с ведьмой делать? Ведь вернется же… – Вопрос Ягина зазвенел в воздухе, будто тетива, что он так ловко натягивал.

Все дружно взглянули на Лютовида и тут же отвели глаза. Он лишь пожал плечами и посмотрел на ясное звездное небо.

– Не вернется. У нее теперь другие заботы.

– Какие же?

– Силы свои восполнить да обидчикам отомстить.

– Так пеплицкие ж ее обидчики!

Лютовид недобро усмехнулся:

– Нет, пеплицкий ее спас. – Он кивнул в сторону смурного торговца.

– Так что же получается… Обидчики – это…

– Это те, Ягин, кто ее поймал. – Лютовид едва не рассмеялся. Злость и горечь в его глазах полыхнули ярким пламенем, осветив вечерние сумерки. – Уже придумали с Гирдиром, как защищаться от нее будем?

Речные и озерные воды мягко плескались в темноте. Казалось, что он снова плывет по морю, на скрипучей длинной ладье. Но нет больше покоя в шепоте волн. Покоя больше нет нигде.

Впереди задрожал огонек. Слабое пламя отчаянно сопротивлялось вечернему ветерку. Маленькое, но мужественное, оно вело путников вперед, указывая верный путь в опасной темноте. Огонек оказался толстой свечой в грязном фонаре, дребезжащем от малейшего дуновения воздуха. Он раскачивался на длинном шесте, воткнутом в землю подле грубо сколоченного моста. Неотесанные бревна были покрыты ветками и сучками, но столь ладно сбиты меж собой, что казались единственным надежным сооружением во всем королевстве.

На Лютовида навалилась такая тоска, что стало трудно дышать. Каждый вздох отзывался в груди болью. Пламя свечи откликнулось на эту мучительную агонию и вспыхнуло синим светом. Стекло фонаря не выдержало напора ворожейного огня и треснуло. Во все стороны брызнули сверкающие осколки. Вои дружно повернули к Лютовиду головы. Гирдир схватился за рукоять топора, а Ягин вцепился в лук. Его рука замерла на полпути к колчану со стрелами. Атаман ухмыльнулся. Как легко они готовы предать его снова. Во мраке послышались чьи-то торопливые неловкие шаги. От темноты отделилась невысокая фигура. По мосточку к кметям спешил крепкий мужичонка в простой одежде. В руках он сжимал топор, какой найдется у каждого дровосека. Его маленькие блестящие глаза быстро оглядели всех воев. Кивнув самому себе, как будто что-то решил, мужик поклонился и звучным голосом поприветствовал дружину:

– Добре вам, молодцы.

Сальбьерг отвел настороженный взгляд от Лютовида и ответил:

– И тебе добре. Вижу, переправу соорудили?

Мужик пожал плечами, переминаясь с ноги на ногу, и как-то неловко поглядел на путников.

– Да. Тут нынче не проехать стало. Нам-то оно и не шибко надо. Да господ много через места эти в Каменн ездит, пришлось вот потрудиться.

– Знатная переправа вышла. Крепкая ли? Выдержит нашу дружину?

– Крепкая, господин. Созидатель свидетель – карета господ богатых по ней проехала – и бревнышко не шелохнулось!

– Тогда и вправду крепкая. – Сальбьерг снова взглянул на Лютовида.

Атаман ответил прямым взглядом, подняв брови. Вся дружина будто ожидала, что он устроит бой на этом самом мосту. Может, им стоит и его связать, как торгового? Для спокойствия душевного. Да только его никакие веревки не удержат.

– Крепкая-крепкая. – Дровосек, не подозревавший, что происходит, гордо кивал. – Мы бы и побольше соорудили, да вчера такие нетерпеливые господа проезжали. Все им скорее надо было, то ли болезную везли, то ли немощную. Так нам их возница и помог. Дюжий детина, скажу я вам…

Мужик продолжил еще что-то говорить о столичных путниках, а Лютовида вновь обуяла злость. Столько бесценного времени они тратят здесь. Столько попыток найти Мельцу. Ударив бока Ветра, он погнал коня вперед. Перепуганный лесоруб едва успел отскочить в сторону. Готовым же схватиться за оружие кметям пришлось споро последовать за ним.

* * *

Днем ранее

Седой Дождь обрушил на Северный кряж всю свою гневную мощь. Но вдоволь нарезвившись, решил все же передохнуть. Почти неделю он бушевал над землями кряжа, летая с Буйным Ветром по всему королевству. Но очень быстро двум молодцам стало скучно, и они придумали новую забаву. Выманили Бурные Реки из их уютных берегов и принялись водить с ними хороводы. Реки разлились обильными потоками, превратив богатые земли в унылое болото. Но, как часто и бывает с мужчинами, Дождю и Ветру надоело это развлечение. Они устремились в другие королевства, оставив реки в слезах и горе.

Демьян рассматривал унылый пейзаж за окошком удобной кареты. Вышедшие из берегов речки покрывали собой большую часть Северного кряжа. Кое-где виднелись лишь крыши домов. Особенно мрачно выглядели затопленные погосты – торчащие из воды серые могильные камни, покрытые мхом, тиной и илом. На душе от такого зрелища становилось тяжко и печально. Отвернувшись, Демьян взглянул на свою госпожу. Пани Угла задумчиво глядела в окошко, перебирая на шее жемчужное ожерелье. Несмотря на солидный возраст, его хозяйка оставалась величавой и деятельной. Сейчас же она была непривычно тиха. Демьян, разменявший шестой десяток весенок, втайне восхищался той, которой служил вот уже тридцать Холодниц. Возможно, он был даже немножко влюблен в свою госпожу. Ну а как иначе?! Такая женщина! С твердым и непоколебимым характером, острым проницательным умом – любой мужик позавидует. Наверное, именно поэтому госпожа Марницкая не нашла друга по сердцу. Не каждый сможет мириться с такой супругой – во всем затмевающей тебя самого. Демьян, увы, тоже уступал хозяйке, но от этого преданность его не становилась меньше. Он готов был безропотно следовать за ней всегда и везде, покорно признавая превосходство госпожи.

Сегодняшнее ее молчание было столь непривычно, что Демьян занервничал. Может, это от вынужденного заточения в карете? Унылая погода делает свое дело – даже самый радостный человек поддастся грусти.

А они уже три недели пребывали в пути и, кроме кареты и постоялых дворов, ничего не видели. А тут еще проливные дожди…

Неожиданно карета покачнулась и остановилась. Госпожа Угла бросила на Демьяна удивленный взгляд, и он тут же поторопился выяснить, что приключилось. Не успел и дверцу отворить, как та распахнулась сама под сильной рукой конюха Смела. Массивная фигура загородила собой проход, и в без того сумрачном пространстве кареты совсем темно сделалось.

– Дальше ехать не могём, госпожа! – Его зычный голос спугнул стайку птиц, нашедших укрытие на торчащей из воды осине.

Демьян тоскливым взглядом проводил птичек и выбрался наружу, оттеснив Смела.

– Эт еще почему?

– Да озеро тут местное из берегов вышло, речка разлилась. Мужики переправу смастерить пытаются. Подсобить им надо бы, а то больно хилые.

Демьян осмотрелся. Карета примостилась на круглом пятачке земли, который каким-то чудом вырвался из водяного плена. Куда ни посмотри, везде одна картина – вода.

– Долго еще до дома? – Демьян поглядел на Смела сурово и осуждающе, как будто бы во всем этом безобразии была лишь его вина.

– Ну… Мы нынче мимо Венца Королевы проезжаем. При хорошем исходе – седмицы четыре. А так…

– Демьян, отойди-ка!

Госпожа Угла совсем не женственно высунулась из кареты и оглядывала землю в поисках места, куда можно поставить ногу в красивой туфле. Демьян и Смел, как по команде, стали по обе стороны от хозяйки и подали ей руки. При этом Демьян хмуро запричитал:

– Не стоит вам выходить, госпожа. Мало ли чего от этих… – быстрый кивок в сторону плотников, – можно ожидать. Да и вдруг простудитесь. Ветрище вон какой!

– Демьян, что ты как дед старый?

Госпожа выбралась из кареты и подобрала подол богатого дорожного платья. Расшитая золотой нитью ткань замерцала даже без помощи солнышка. Демьян на минутку залюбовался хозяйкой. Ну да, ворчит. Ну так он и есть уже дед. И главная его забота – безопасность пани.

Она же с удовольствием вдохнула стылый воздух, хранящий запах влажной травы и земли.

– Хочу прогуляться. Совсем кости затекли в этой телеге. А ты, Смел, поди помоги. Это ты правильно придумал.

Смел закивал и, как огромный медведь, потопал к плотникам. Демьян засуетился вокруг госпожи:

– Не надо бы, пани. Простудитесь. Сыро тут. Ноги промочите. А вдруг болото под водой какое?!

– А ну, цыц! Пошли. И чтоб ни звука от тебя не слышала.

Пани твердой походкой зашагала по тонкой скользкой тропинке, а Демьян поспешил за ней. Дорожка извивалась змейкой, разделяя воду на рваные лоскутки. Впереди виднелся лес. Выглядел он жалко и уныло: как будто кто-то беспорядочно натыкал в землю деревья. Вот три ольшняка¹² сбились в кучку, а вот одиноко из воды торчит осинка. Еще дальше – старая разросшаяся ива пригорюнилась, тяжелые ветви к самой воде опустила. Тропка чуть расширилась, словно зазывая странников на прогулку. Демьян покорно плелся за госпожой, придумывая, как бы заманить ее обратно в карету и отсидеться там. Он так увлекся поиском достойного предлога, что упустил пани Углу из виду. А когда очнулся, она шагала уже далеко, легко переступая валуны, принесенные сюда водой. Демьян поторопился к ней, как вдруг хозяйка резко согнулась пополам. Так же внезапно выпрямилась, потом нагнулась еще раз и стала оглядываться по сторонам. Увидев Демьяна, она замахала ему руками, видимо, призывая к себе. Демьян засеменил по ослизлой земле, а хозяйка все махала руками – наверное, хотела, чтобы поспешил. Как мог быстро, Демьян добрался до госпожи. Запыхавшись, он пытался утереть пот со лба и одновременно узнать, что же случилось. Но пани его опередила:

– Ты посмотри сюда, Демьян! Посмотри!

Она с силой потянула его за рукав дорожного сюртука, и Демьян едва не грохнулся прямо в грязь. Оказалось, что они стоят у самого края оврага. Землю безжалостно размыло, дождь оголил корни дерев – длинными пальцами они вырывались из земли. Демьян осторожно приблизился к краю и заглянул вниз, куда указывала госпожа. Испуганный возглас сорвался с губ, и старик быстро зашептал молитву Созидателю.

– Что ты там бормочешь, дурачина эдакий?! Спускайся вниз. Вытащить ее оттуда надо!

Демьян диким взглядом посмотрел на хозяйку, а затем перевел взгляд на дно оврага. У высокого ольшняка лежала полностью обнаженная женщина. Ее длинные волосы спутались с древесными корнями, а посиневшая кожа была покрыта таким количеством ран, что Демьяна замутило. Утопленница… Наверное, дождь швырял ее об острые камни, потому она вся была изрезана.

– Чего стоишь, дубина?! Спускайся!

– Госпожа… – Демьян сглотнул и обратил взор на хозяйку, – Утопленница же! Как есть – утопленница! И вид срамной! Недоброе тут приключилось. Зачем тело мертвое тревожить?

Пани смерила его таким взглядом, что Демьяну еще больше поплохело.

– Ты что, дурак старый, не видишь? Дышит она еще! Полезай быстро! А иначе я тебя самого утоплю. Будет тебе и утопленник, и вид срамной.

Демьян вздрогнул. Ну вот, прогневил госпожу. Не надо было отпускать ее на прогулку. Теперь еще с покойницей хлопот не оберешься. Тихонько бормоча молитву, Демьян принялся осторожно спускаться вниз. На обнаженное истерзанное тело он старался не глядеть.