Глава 13

После обеда мне позвонил врач, чтобы сообщить о том, что пришли результаты анализов мамы. Они оказались не очень хорошими, так что он настаивает на госпитализации. Мама будет очень расстроена, потому что ненавидит больницы, но ничего не поделаешь. Я еду домой пораньше, чтобы поговорить с ней и провести вместе время, а обнаружив, что Мира куда— то ушла с Амиром даже испытываю облегчение.

— Неужели нельзя как— то на дому полечиться? — предсказуемо спрашивает мама с несчастным лицом, когда я сообщаю ей новости.

— Нельзя, мама. Не упрямься, пожалуйста! — устало вздыхаю я. — Почему, стоит речи зайти о твоем здоровье, ты начинаешь вести себя, как капризный ребенок?

— Как это ты со мной разговариваешь?! — возмущается мама. — Я тебе покажу сейчас, кто тут ребенок!

— Мы дома! — спасает меня крик Миры из коридора. — Мама, где ты?

— На кухне! — кричит в ответ мама.

Самира заходит на кухню с Амиром на руках и удивленно поднимает брови, увидев меня.

— Ты сегодня рано, — говорит она, передавая ребенка протягивающей руки матери.

Та усаживает Амира на своих коленях и дает ему в руки яркую обертку от конфетки, на которую тот завороженно смотрит большими глазами, открыв свой маленький рот.

Самира тем временем моет руки и пьет воду, пока я ловлю себя на мысли, что она отлично выглядит. Ее волосы стали длиннее, они распущены по плечам легкими волнами, а сама девушка одета в белое приталенное платье, красиво очерчивающее фигуру.

Раньше как— то так выходило, что Самиру я почти всегда видел в этих ее бесформенных домашних платьях, потому что она всегда сидела дома, когда я приезжал на родину, но с приездом в Москву это изменилось. Видимо, она не взяла это старье с собой, или, наконец, прошлась по магазинам, потому что тут ходит при полном параде даже дома, в сшитой по фигуре одежде, которая явно демонстрирует какая она у нее аппетитная. Мне с трудом удается не задерживать на ней взгляд, особенно когда мы остаемся вдвоем без мамы, с одним лишь малышом, который точно не заметит, что папа пялится на попку его няни. Мой интерес уже приобретает нездоровый характер, потому что даже полуголые девицы в спортзале для меня меркнут в сравнении с этой языкастой стервой.

— Ты чего застыл? — приводит меня в чувство мама, пока я смотрю, как Самира слизывает каплю воды, застывшую на ее полной нижней губе, не обращая на меня никакого внимания.

Я быстро перевожу взгляд на маму, пытаясь не показать своего смятения.

— Задумался. Так вот, завтра утром тебя ждут с твоими вещами и возражения не принимаются, — говорю ей, продолжая наш ранний разговор. — Ты пробудешь в больнице две недели.

— Так все— таки сказали, что нужно ложиться? — спрашивает Самира с сочувствием.

— Да, сегодня пришли результаты анализов. Я так не хочу, Мира! — отвечает мама.

— Не расстраивайся, мама, вот увидишь, мы с пельмешком каждый день будем к тебе приходить. Честно— честно!

— А в остальное время мне что там делать? — дуется мама. — Сериалы смотреть? Я же так с ума сойду в четырех стенах! Ни в саду покопаться, ни с соседкой поболтать.

— У тебя там будут соседки, с ними и поболтаешь, — вставляю я. — Уверен, ты не единственная пациентка в этой больнице.

— Ой, а палата у нее будет одноместная или общая? — спрашивает Самира, садясь рядом с мамой за стол.

— Естественно, отдельная.

— Это хорошо, так гораздо удобнее. А ванная в палате имеется или в общую надо ходить? — продолжает свои расспросы прыткая девица, словно я собираюсь заселять маму в какую— то дыру.

— Ради Бога, Самира, это вип— палата! — теряю терпение я. — Все там есть.

— Уже и спросить, что ли, нельзя? — обиженно бурчит она, поворачиваясь к маме и беря у нее малыша. — Пойду, переодену его, мам. Мне и самой нужно переодеться, а потом приготовлю обед. Что ты хочешь?

— Я уже приготовила борщ, Мира.

— Я же просила тебя не готовить! — возмущается та. — Ты вчера полночи не спала, зачем себя сегодня нагрузила, когда я просила тебя отдохнуть?

— Мне сегодня гораздо лучше и вообще, я заскучала тут одна, — оправдывается мама, отчего я просто выпадаю в осадок.

Значит, мне и слова ей нельзя сказать, а эта наглая пигалица отчитывает ее, как ребенка, а мама еще и оправдывается? Уму непостижимо, что за хрень?!

— Ну ничего, в больнице у тебя такой самодеятельности не будет, — говорит Самира, направляясь к двери, и, мне хочется сказать ей пару ласковых, но решаю сделать это наедине, потому что мама все равно не позволяет ругать ее в своем присутствии. Может она действительно ее околдовала?

— Куда вы, кстати, сегодня ходили? — спрашиваю я, прежде чем она выходит.

— К моей кузине Ляле, — говорит Самира, останавливаясь у порога. — Кстати, мам, она просила передать тебе привет и скорейшего выздоровления.

— Спасибо, — так же растерянно, каким себя чувствую я от этой новости, отвечает мама, но Самира этого не замечает, поэтому просто уходит, как и собиралась.

Значит, она теперь моего сына по всему городу катает, еще и в общественном транспорте? Осенью, в жуткую холодрыгу — период, когда каждый второй болеет. Ну ничего, об этом мы тоже поговорим. Не дай Бог ей не хватило ума взять такси, тогда не знаю, что я с ней сделаю. Безответственная девчонка!

* * *

Я переодеваю недовольного этим фактом малыша в зеленый слип, из— за чего он начинает обиженно кукситься, и кладу в кроватку, чтобы переодеться самой, отвлекая его пустой бутылочкой для воды, которой он любит играть больше, чем любой игрушкой.

Дома я предпочитаю носить что— то удобное, вроде леггинсов с топом или просто длинной футболки, правда в приезды Мурада приходилось заменять их на старые мамины платья, которые она не носит больше, потому что потеряла в весе за последние пару лет.

В Москву я это старье, конечно, не взяла, так что пришлось купить себе парочку платьев попроще для дома, в одно из которых сейчас и переодеваюсь, попутно собрав волосы в небрежный пучок, чтобы не мешали.

— А мне идет, да пельмеш? — говорю вслух, крутясь перед зеркалом.

Странным образом я очень неравнодушна именно к домашней одежде, поэтому она радует меня больше, чем наряды на выход. Я рассматриваю себя в розовом платье с ромашками и жалею, что не купила его также и в синем цвете.

Пельмеш предсказуемо не отвечает и подойдя к его кроватке, я вижу, что малыш заснул. Странно, учитывая, что он выспался у Ляли, но будить его не решаюсь, хоть он и не даст мне теперь полночи спать, проспав весь вечер.

Тихо крадусь к двери и открыв ее, удивленно приподнимаю брови, потому что Мурад стоит в коридоре, опершись плечом в стену и явно ждет меня.

— Амир заснул, — говорю ему, прикрывая за собой дверь спальни и выходя в коридор.

— Нам нужно поговорить. Идем в кабинет, — говорит он мрачно и не дожидаясь ответа, направляется к лестнице.

В пентхаусе Мурада четыре спальни: две на втором этаже и две на первом. Мы с мамой заняли комнаты на первом, чтобы не ходить туда— сюда по лестнице, а его кабинет я даже не видела, как и личную спальню, так что, поднявшись наверх, с любопытством осматриваю небольшое помещение, заставленное потрепанными книгами и руководствами, а также заваленный бумагами стол. Сразу видно, что это кабинет не для вида, с раритетными изданиями и дорогой непрактичной мебелью, как у моего отца, а реальное рабочее место со всеми удобствами, не отличающееся особой изящностью.

— Садись, — говорит Мурад, кивая на большой диван в углу.

Сам он остается стоять, прислонившись к одной из книжных полок.

— Мне пора начать нервничать? — шучу я, глядя на его напряженное лицо. Мужчина явно чем— то недоволен.

— Самира, ты должна была спросить, прежде чем везти куда— либо моего сына, — строго говорит он. — Я не хочу, чтобы ты катались с ним по всему городу.

— Я всего лишь съездила в гости к своей кузине и я не могла не взять его с собой, потому что мама с ним не справляется, — не понимаю его претензий, пока в голову не приходит невероятная догадка. — Или… Тебе не понравилось, что я была с ним у Ляли? Это же несерьезно, Мурад! Она моя самая близкая подруга и родственница к тому же. Я же не тебя к ней потащила за руку общаться, как старые добрые друзья, а всего лишь взяла ничего не понимающего ребенка. Что такого— то? Я думала, ты уже забыл о прошлом.

— Дело не в Лейле, а в том, что ты вытащила ребенка на улицу и везла его через весь город, подвергая риску! — раздраженно рявкает он.

— Да какой риск, мы доехали и приехали на такси! Не думаешь же ты, что я его в метро везла? Просто признай, что дело не в том, что мы вышли, а в том, к кому поехали.

— Нечего признавать, ты просто безответственная девчонка, которая переворачивает все с ног на голову! — зло глядя на меня, чеканит он.

В груди все сводит от обиды на его абсурдные обвинения, как будто я действительно могла подвергнуть пельмешка риску в сезон гриппа, водя его по людным местам.

Да что вообще о себе думает этот высокомерный козел?! Я едва сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть ему в лицо поток ругательств. Но не дождется! Ни за что не покажу, что ему удалось меня задеть.

— Хорошо, в следующий раз, если соберусь выйти, я с тобой это согласую, — говорю спокойным голосом, гордясь собой за то, что удалось сохранить самообладание. Удивление на лице Мурада приносит мне небывалое удовлетворение. — Если это все, то я пойду, поужинаю.

— Это не все, — останавливает он меня на полпути к двери. — Мне не нравится, как ты разговариваешь с мамой.

Я оборачиваюсь, не в силах скрыть удивление от еще одной необоснованной претензии.

— Прости?

— Ты не проявляешь должного уважения, — приближаясь ко мне, поясняет он.

— В смысле? Ты с дуба рухнул, когда это я не уважала маму?

Моему возмущению уже нет предела. В чем— чем, а в отсутствии уважения к этой святой женщине меня точно нельзя обвинить!

— Да хоть сегодня! Что это такое было на кухне?

— Что именно? — непонимающе смотрю на него.

— Твоя язвительность. Грубость, если хочешь. Как ты с ней разговариваешь, в каком тоне, тебе тоже объяснять? Это неприемлемо по отношению к старшим! Она тебе не подружка!

— Да ты..! Как тебе удается выискивать то, чего нет, я не пойму? К твоему сведению, мы с мамой живем вместе год и общались таким образом с самого начала, потому что ей нравится! В твою снобистскую голову не приходила мысль, что мама себя старухой не считает, в отличие от тебя, она современная женщина, которая предпочитает общаться с теми, кто с ней искренен, а не с теми, кто заискивает и говорит лишь то, что она хочет услышать. Ты вообще ее знаешь?

— Уж получше тебя, она моя мать!

— Твоя мать, которая предпочитает скрывать, что больна, чтобы не беспокоить тебя, которая избегает любого похода в больницу, потому что боится, что так и умрет там! — срываюсь на крик я, обвиняюще тыча пальцем в его грудь. — Как бы я не уважала ее, она упрямая женщина, которую приходится иногда подталкивать, заставлять и даже шантажировать ради ее же блага! Потому что по своей воле она ничего не сделает, забурившись в доме и скрывая, что ей плохо.

— Так ты признаешь, что манипулируешь ею?! — больно сжимая мое запястье, шипит Мурад.

Я отдергиваю руку, отшатываясь от него.

— Ты просто невероятный идиот, Мурад, — не могу сдержать истерический смешок. — И это все, что уловил из сказанного? В очередной раз убеждаюсь, что с тобой бесполезно что— либо обсуждать. Пошла— ка я, пока ты совсем не разошелся и не приписал мне тайное желание убить ее.

— Мы еще не закончили, — рычит он мне в спину, но я и не думаю останавливаться.

Иду к двери, игнорируя его протест, но почти добравшись до нее, спотыкаюсь о край ковра и теряю равновесие, больно падая на колени.

— Черт!

После удара о твердый паркет чувство такое, словно я себе точно сломала коленные чашечки. Больно— то как! На глаза наворачиваются слезы, пока я в шоке сижу, прижав руки к пульсирующим коленям и пытаясь позорно не разреветься, как какой— то беспомощный малыш.

— Ты в порядке? — раздается над ухом голос Мурада.

Подняв голову, вижу, что он протягивает мне руку и удивленно смотрю на нее, зависнув на пару секунд. Этого хватает, чтобы мужчина решил поднять меня сам. Ойкаю от неожиданности, когда он берет меня за предплечья и поднимает на ноги.

— Отпусти, я в порядке, — спешу сбросить с себя его руки, прикосновение которых оставило на коже горячий след.

Мурад почему— то не отходит. Продолжает смотреть на меня сверху вниз и такая близость действует на меня слишком волнующе, чтобы я позволила этому продолжиться. Надо уйти. Немедленно. Но я почему— то продолжаю стоять, застыв, как истукан.

Даже боль в пульсирующих коленях отходит на второй план, потому что глаза цепляются за твердый подбородок, покрытый пробивающейся щетиной, скользя ниже, к шее и судорожно дергающемуся кадыку, который мне внезапно хочется обвести кончиком пальца. Я невольно сама сглатываю и прикрываю веки, не понимая, что происходит, когда чувствую легкое прикосновение к своей нижней губе.

Он прикоснулся ко мне.

Это тепло его кожи я ощущаю на своих губах, но мне слишком страшно открыть глаза и встретиться с взглядом этих знающих глаз, которые словно видят меня насквозь. Понятия не имею, какого черта происходит и почему я допускаю подобную близость к нему, но я не двигаюсь с места, даже не дышу. Пока не слышу, как из горла мужчины вырывается громкий вздох…