23

Адреналин всё ещё гудел в крови густым, вибрирующим потоком, когда этот жирный, пропахший перегаром хам, трусливо прикрывая наливающийся фингал, сбежал, что-то невнятно мыча про «сама виновата».

Я стоял посреди дорожки, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и физически чувствовал, как пульсирует содранная в кровь костяшка на правой руке.

Идиот. Какой же я идиот.

Полез в уличную драку, как какой-то прыщавый пацан с неблагополучного района. Мне было бы достаточно просто припугнуть его, раздавить одним своим видом и холодным тоном — такие шакалы чуют силу за версту и тут же поджимают хвосты. Но нет. Я увидел, как этот кусок дерьма смотрит на неё. Услышал, что он ей говорит. И в голове просто сорвало предохранитель. Что-то щёлкнуло, наглухо перекрыв все доводы рассудка, оставив только один первобытный инстинкт: уничтожить угрозу.

И тут она подошла ко мне. Медленно, словно боясь спугнуть.

Её пальцы такие прохладные, подрагивающие, но удивительно нежные легко коснулись моей руки. Осторожным, почти невесомым движением она скользнула по моим напряжённым мышцам и мягко разжала мой кулак, заставляя выпустить из захвата пустоту.

— Давайте посмотрим, —голос прозвучал тихо.

И в этот момент сквозь тяжёлые, разорванные ветром тучи пробилось солнце. Его косой, яркий луч упал прямо на неё, осветив золотом выбившиеся из причёски пряди, очертив хрупкий силуэт в этой дурацкой, помятой, но внезапно ставшей самой прекрасной на свете блузке. Но главное это были её глаза. Глубокие, пронзительно-голубые, как чистое озеро в ясный день. Они были полны испуга, тревоги… и чего-то ещё. Чего-то такого тёплого и беззащитного, чему я не мог подобрать названия.

Я засмотрелся.

Просто завис, намертво забыв и про пульсирующую боль, и про сбежавшего ублюдка, и про всю сюрреалистичность этой идиотской ситуации.

Она потянула меня за собой, поведя за руку, как нашкодившего ребёнка. Меня. Человека, от одного взгляда которого в коридорах главного офиса половина совета директоров покрывается холодным потом. Я безропотно позволил вести себя за руку своей ассистентке. И самое пугающее заключалось в том, что мне было… спокойно. Впервые за очень долгое время.

Всю дорогу до отеля она молчала. Её щеки пылали ярко-алым маковым цветом. Я списывал это на пережитый шок, но сам нет-нет да поглядывал на её задумчивый, напряжённый профиль. В моей голове, как заезженная пластинка, крутился один и тот же вопрос: «Зачем? Зачем ты это сделал, придурок?» Но ответ был кристально ясен. Он сидел где-то глубоко под рёбрами — горячий, живой и абсолютно неоспоримый.

В номере она не стала задавать лишних вопросов. Деловито, с какой-то трогательной сосредоточенностью достала аптечку. Я послушно сел на край огромной кровати, молча наблюдая, как она перебирает флаконы. Она стояла так близко. От неё пахло чем-то свежим, лёгким, цветочным — запахом чистоты и юности, а не тяжёлыми, удушливыми нишевыми духами, как…

Мысль, словно удар хлыста, резанула по сознанию. Лиза. Моя бывшая.

Девушка, что цинично променяла меня на моего же босса — Николая Петровича, забеременела от него, чтобы закрепить успех, а теперь обрывала мне телефон истериками. Холодная, расчётливая, амбициозная карьеристка, видевшая в каждом мужчине лишь ступеньку для прыжка наверх. Ей удалось вскарабкаться повыше, правда, триумф оказался недолгим. Очень скоро она с ужасом осознала, что Николай Петрович далеко не принц из сказки, а жёсткий, неприятный тип. И что самое главное — разводиться со своей законной женой ради очередной беременной пассии он не собирается даже под дулом пистолета.

У Николая таких искательниц красивой жизни было предостаточно. Он их содержал, покупал им цацки, а как только они начинали качать права — грубо обрывал контакты, предпочитая заводить кого-нибудь посвежее, помоложе и поглупее. Тех, кто не будет лезть в его дела. Получалось это у него, надо признать, откровенно хреново, грязно и скандально. И вот теперь Лиза, осознав, что осталась у разбитого корыта, видимо, решила попытаться вернуться ко мне.

Меня едва не передёрнуло от отвращения.

И тут мой взгляд снова сфокусировался. Передо мной была она. Валерия. Совершенно другая. Искренняя. Нежная. Настоящая.

— Может быть немного больно, — предупредила, прерывая мои мрачные мысли, и щедро капнула перекисью на мою сбитую костяшку.

Рана ожидаемо зашипела, покрываясь белой пеной. И тут она сделала то, чего я никак не ожидал. Не задумываясь ни на секунду, Валерия сложила свои губы — пухлые, невероятно чувственные — в трубочку и легонько подула на обожжённую кожу.

Так дуют маленьким детям на разбитые коленки, когда те плачут.

Этот простой, почти интимный жест ударил по моим нервам сильнее, чем любое откровенное прикосновение всех прошлых женщин вместе взятых. Я замер, перестав дышать, физически не в силах пошевелиться от нахлынувшего чувства щемящей нежности.

Она подняла на меня глаза и тихо спросила: — Не больно?

Я утонул в этом взгляде. В нём не было ни капли расчёта, ни скрытого мотива, ни желания что-то выторговать. Только чистая, первозданная забота. Какая же она нежная… пронеслось в голове, ясное, острое и до дрожи пугающее осознание.

— Нет, — ответил с задержкой. Мой собственный голос прозвучал глухо, почти неузнаваемо. — Не больно.

Она серьёзно кивнула и принялась за дело, ловко заклеивая мою рану пластырем. Я опустил взгляд на свою руку, ожидая увидеть стандартный бактерицидный квадрат, и замер. Мою боевую рану теперь украшал детский пластырь с розовыми слониками, беззаботно летящими на пухлых белых облаках.

Я смотрел на эту картину и чувствовал, как губы сами собой разъезжаются в улыбке. Это было так нелепо. Так контрастно. Так… мило. Не удержавшись, я потянулся здоровой рукой, чтобы отлепить это цветастое безобразие, но тут же получил звонкий, лёгкий шлепок по пальцам.

— Не смейте! — она строго пригрозила мне пальцем, хотя в её голубых глазах уже вовсю плясали озорные, смеющиеся искорки. — Занесёте заразу, начнётся гангрена, и злой доктор откусит вам руку по самое не хочу! Вот прямо по локоть!

Она выразительно чиркнула ладонью по своему локтю. Моя обычно тихая, исполнительная ассистентка, грозящая мне, своему боссу, ампутацией из-за розовых слоников… Эта картина окончательно пробила мою броню.

Я рассмеялся.

Не сдержанно, не из вежливой снисходительности, а по-настоящему, громко, от всей души. Я откинулся на спину, раскинув руки звездой на этом нелепом розовом покрывале, и впервые за долгое время почувствовал, как тяжёлая, бетонная плита, давившая на грудь месяцами, вдруг крошится в пыль.

— Валерия, — произнёс я, отсмеявшись и глядя в потолок. — Я вас спас от хама. Теперь ваша очередь спасти меня.

Она подошла ближе и чуть наклонилась надо мной. Её лицо оставалось преувеличенно серьёзным, но в уголках губ пряталась тёплая улыбка. — От чего же вас спасать, Сергей Матвеевич?

Я повернул голову и встретился с ней взглядом. Она была так близко, что я видел каждую светлую ресничку. Солнечный луч из окна всё ещё играл в её волосах. — Ну как от чего? От голодной смерти, разумеется.

Она не выдержала и рассмеялась тихим, мелодичным, грудным смехом, от которого внутри стало жарко и уютно. — Хорошо. Сейчас я спущусь вниз и принесу нам поесть.

Я приподнялся на локте. Окинул медленным взглядом её изящную фигуру в юбке-карандаш и зеленой блузке, затем посмотрел на себя. Н-да. Я в безнадёжно помятой после драки рубашке с закатанными рукавами выглядел как бандюга.

— Валерия, мы сегодня с вами слишком красивые, чтобы заканчивать этот вечер ужином из пластиковых контейнеров в номере. Пойдёмте спустимся в ресторан. Нормально поедим.

Она на секунду задумалась, чуть прикусив нижнюю губу, а затем решительно кивнула. — Давайте.

Ресторан отеля оказался классическим дорогим заведением: приглушённый, тёплый свет, безупречно белые скатерти, тихое позвякивание приборов и ненавязчивый джаз. Мы сели у панорамного окна, за которым уже начали зажигаться вечерние огни города. Неловкость первых минут, когда мы изучали меню, быстро сменилась странным, удивительно комфортным молчанием. Нам не нужно было заполнять тишину пустым трёпом.

— Спасибо, — вдруг тихо произнесла она, задумчиво выводя зубцом вилки узор по краю пустой тарелки. — За то, что вступились там… в парке.

— Не за что, — я отмахнулся, чувствуя себя немного неловко от её благодарности. — Я просто физически не выношу, когда пьяное быдло хамит женщинам.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах плескалась такая болезненная глубина, что мне стало не по себе. — Мне никто и никогда не делал ничего подобного. Даже… в самом начале.

Она не назвала его имени. Не произнесла слово «муж». Но я всё понял. И в ту же секунду внутри снова вспыхнула тупая, жгучая, первобытная ярость к тому неизвестному мне ничтожеству, которое называло себя её мужчиной, но не могло элементарно защитить свою женщину.

— Его потеря, — коротко и жёстко отрезал, делая большой глоток терпкого красного вина, чтобы смыть жжение в груди. Непонятное и странное.

Мы снова замолчали. Напряжение повисло над столом, и, чтобы разрядить обстановку, я спросил первое, что пришло в голову: — А о чём вы мечтали в детстве, Лера? Кем хотели стать, когда вырастете?

Она вздрогнула от неожиданного вопроса, а затем мягко улыбнулась, и её лицо словно озарилось изнутри. — Хотела быть ветеринаром. Я всегда очень любила животных, возилась с бездомными щенками… Но, — она чуть погрустнела, — не сложилось. Наверное, просто не потянула бы учёбу. А вы? Кем хотели стать вы?

Её встречный вопрос застал меня врасплох. Я замер с бокалом в руке. Меня никто не спрашивал о таких простых вещах. Никто и никогда. Всех интересовали только мои активы и должности.

— Лётчиком-испытателем, — признался я, сам поразившись тому, как легко это сорвалось с языка. — В детстве читал запоем все книги Журавлёва. Знал наизусть характеристики самолётов. Но отец быстро выбил эту дурь из головы. Сказал, что это несерьёзно. Что настоящий мужчина должен построить свою империю, управлять людьми, а не гонять на куске железа в небе, рискуя шеей.

— Жаль, — очень тихо, почти шёпотом произнесла она, глядя на меня с искренним сожалением. — Должно быть, вы были бы прекрасным лётчиком.

Эти простые, лишённые лести слова задели во мне какую-то старую, давно забытую и запылённую струну. Стало невыносимо тесно в груди.

— А почему не сложилось с ветеринарией на самом деле? — я перевёл тему, желая уйти от собственных призраков. — Не верю, что вы просто испугались учёбы.

Её лицо мгновенно помрачнело, словно на него набежала туча.

— Бабушка, которая меня растила… она тяжело заболела. У неё случился приступ прямо в день моего вступительного экзамена по химии. Её увезли на скорой, я поехала с ней. Естественно, на экзамен я не попала. А потом пришлось идти туда, куда брали с дополнительными испытаниями на месте. Выбрала то, что казалось практичнее, чтобы быстрее начать зарабатывать и помогать ей на лекарства.

Лиза сломалась бы на её месте в первый же месяц. Лиза нашла бы себе «папика», чтобы он решал её проблемы. А Лера — выстояла сама.

— Вы очень сильная, Валерия.

Она смущённо пожала плечами и опустила глаза, прячась за прядью волос.

— Что ж делать-то? Жизнь такая. Какая есть.

— Да, — согласился я, ставя бокал на стол. — Она такая. Но знаете… иногда она всё-таки преподносит приятные сюрпризы. Там, где их совсем не ждёшь.

Я сказал это, не отрывая от неё внимательного, тяжёлого взгляда. Её щёки снова залил нежный румянец, но на этот раз она не отвела глаз. В воздухе между нами повисло что-то совершенно новое. Тонкое. Хрупкое, едва зародившееся, но уже пугающе настоящее. Дорогие мои девочки следующая глава 28 марта)