Глава 24

Саша

Не бывает так — запретила себе вспоминать и мысли послушно, стройным гуськом, покинули твою голову, оставив после себя приятную долгожданную пустоту. Я пробовала: когда проигнорировала его поздравление, так и не решившись стереть короткое послание с телефона; когда следующим утром долго сверлила глазами экран, трижды оставив звонок матери Глеба без ответа. И даже вечером попыталась: сгребла его постельное бельё в кучу, остервенело затолкала его в барабан стиральной машины, и, уже наученная горьким опытом с Васнецовым, увеличила дозу кондиционера вдвое. Словно, сотрись его запах с простыней, и мне полегчает… Каков результат? Ванная пропахла альпийской свежестью, а незнакомец до сих пор здесь — заблудился в моих извилинах и без спроса напоминает о себе в самый неподходящий момент. Даже сейчас, когда я смотрю на Ваню, неспешно размешивающего сахар в чае, а вижу другого… Плохо одетого, слегка заросшего и непозволительно родного.

К чёрту! Так и до больничной койки недалеко — аппетит пропал, сон ни к чёрту, теперь и разговор поддержать не могу. Впрочем, и брат говорить не торопится: уминает Сенькин бисквит и изредка подносит чашку к губам.

— Балуешь ты меня: год только начался, а мы уже дважды виделись. Чего тебе с утра пораньше дома не сидится?

— В холодильнике шаром покати, кроме пельменей и поесть нечего… Куда мне ещё ехать? Не к родителям же, — Ваня улыбается, поедая пирожное так спешно, словно год ничего не ел, а я, впервые на мамину сторону встаю:

— Девушку себе найди. Будут тебе и завтраки, и обеды, и ужины. Ещё и порядок в квартире наведёт, а то живёшь, как беженец — вместо кровати матрас, а вещи в баулах. Когда ремонт начнёшь?

Полгода, как квартиру приобрёл, а всё не торопится. Стены ободранные, на полу прохудившийся линолеум, мебели кот наплакал, и та от прежних жильцов осталась, а из богатств лишь огромная плазма, да сверкающая сантехника. Разве так можно жить?

— После праздников, уже и ребят нанял. Нужно только временное жильёподыскать. У тебя, кстати, на примете никого нет? Может, сдаёт кто?

— Сдаёт, — подбираюсь, пододвигая стул ближе к столу, и, ткнув себя указательным пальцем в грудь, едва не молю. — Давай ко мне? И кормить буду, и даже за пульт от телевизора, как в детстве, драться не придётся.

Я на стены лезу одна. Вроде и не было ничего — всего четырнадцать дней против целой жизни в одиночках — а тишина на голову давит. Да так сильно, что я теперь легко составлю конкуренцию соседу снизу: телеканал «РОССИЯ» не жалую, а вот все музыкальные новинки выучила уже наизусть.

— Вань, — я ему чай подливаю, а он жевать перестаёт, до того удивлён. — Ну, правда. Зачем тратиться? У меня же две комнаты! И потом, ты же сам говорил, что мы общаться стали реже. Чем не повод ситуацию исправить? Мне одной, без… — запинаюсь, вовремя прикусив язык, и, спрятав раскрасневшиеся щёки за распущенными волосами, нервно пальцы заламываю. Что сказать, да и надо ли? Ведь пусть мы уже не так близки, чтобы Ваня был в курсе всех моих переживаний, сейчас он в самое яблочко попадает:

— Ясно всё. Привязалась к нему, значит?

Молчу. А брат вздыхает, наверняка списывая моё состояние на бабушкино воспитание — в его глазах я добрая, отзывчивая, и каждого пристроенного подопечного по сей день контролирую. Порой наверняка даже нервирую этим контролем новоиспечённых хозяев, да только по-другому не могу. А если уж с животными расстаюсь со слезами, что о человеке говорить?

— Как он хоть? Оклемался?

— Наверное, — в руки себя беру и в глаза брату заглядываю. — Мы связь не поддерживаем. Всё-таки он не один день пропадал, им многое нужно наверстать. В себя прийти, уж тем более ему… Вань, раз уж раскусил, выручай меня. Я скоро на луну выть начну — поговорить не с кем, домой ноги не несут. Хоть самой к родителям перебирайся!

Потому и пропадаю сутками в идущем ко дну кафе: ломаю голову над чёртовым меню, так до сих пор и не решив, от каких позиций избавиться в первую очередь; подсчитываю, сколько средств уйдёт на переделку зала, наперёд зная, что какую бы сумму ни насчитала, в данный момент ни рубля не наскребу; пытаюсь заслужить авторитет в глазах сотрудников, да только безуспешно пока. Ну не умею я быть жёсткой!

— Ладно, — и не требуется, ведь брат улыбается, лениво потягивается, невольно привлекая к себе заинтересованный взгляд заскучавшей у стойки Юльки, и, хлопнув себя по набитому, но всё такому же плоскому животу, сдаётся. — На выходных жди. Вылечу тебя: пара дней со мной и будешь мечтать об одиночестве. Только чтоб кормила, как в санатории.

— Даже лучше.

Дальше в тишине сидим. Я поражаюсь той скорости, с которой с его тарелки исчезает десерт, а брат, нет-нет, да поглядывает на барменшу. Брюнетка, двадцать два года, с полной тройкой под бордовой жилеткой. Она кокетливо ресницами хлопает, а я радуюсь, что соседний с нами стол занят молчаливой супружеской парой. А то, чего доброго, и Алёнка нарисуется. С нескрываемым голодом во взгляде рассматривать красивых мужчин у неё получается куда лучше, чем кромсать салаты. Да и Сенька недалеко ушла…

Всерьёз подумываю проверить, как обстоят дела на кухне, да только прежде, чем успеваю встать, оборачиваюсь на звон дверного колокольчика, то ли удивляясь, то ли радуясь тому, что сегодня он поёт куда чаще обычного.

Так может, зря я переживала? И незнакомец был чересчур строг к моим организаторским способностям? Ведь ходят же, пусть не так часто как мне бы того хотелось. Даже дизайном помещения вон как любуются! Мужчина — полный, с густой порослью тёмных волос на щеках — и вовсе рот открыл: засмотрелся на украсившие стену рисунки, да так и замер в дверях. Обомлел?

Нет.

— Ужас какой, — вроде под нос бурчит, а даже Ванька ложку до рта не доносит. Так и замирает с открытым ртом от такой нелестной оценки. Ненадолго правда, ведь через мгновение рот закрывается, ложка падает, недружелюбно звякнув, следом за ней опускается чашка, а в эти карие глаза лучше вообще не смотреть. Поэтому и хватаю его за руку, чтоб клиентов не распугал. Порывистый же…

— Вот только давай не сейчас, ладно? Не я же эти пончики рисовала! — его успокаиваю, а сама злюсь. Так сильно злюсь, что даже с ответом не сразу нахожусь, когда с трудом протиснувшись между столами, наш гость громоподобным басом, просит Юльку хозяйку позвать. То есть меня — красную от злости и одновременно серую от страха… Неужели, проверка?

Задерживаю дыхание, с трудом поднимаясь с нагретого стула, и, одёрнув вниз идеально-сидящую на мне униформу, всё же к бару иду. Медленно, а мне кажется проходит не больше секунды. Четыре шага, во время которых этот бородатый хам внимательно исследует меня с головы до ног, а стоит мне остановиться, как ни в чём не бывало приветливо представляется:

— Артур Волков.

Он руку протягивает, мою ладонь к своим губам подносит, а я ещё больше теряюсь — проверяющие себя так не ведут. По крайней мере, не со мной: не выспавшаяся, волосы только что на ходу собрала в хвост, ещё и щёки наверняка до сих пор пылают. Далеко мне до роковой красотки…

— Я к вам от Глеба Ковалевского, — да и не проверяющий он.

Я вздрагиваю, спешно прекращая это «рукопожатие», обжигаясь вовсе не о его мазнувшие по ладони губы, а сгорая от имени, что с этих губ сорвалось. А Артур хрипло посмеивается:

— Спасать вас приехал. Если позволите, конечно.

— Что значит спасать?

— Кафе. Глеб говорит у вас дела плохо идут: повар никудышный, помещение не из лучших, дисциплина хромает. А я вроде как человек опытный, седьмой год в этом деле варюсь. Может, совет толковый дам?

Ничего не понимаю. Таращусь на не менее удивлённую Юльку и слова из себя выдавить не могу. Их миллион на языке крутится, а тихим шёпотом слетают лишь два:

— Как он?

— Да ничего, обвыкается. К работе пока не вернулся, но чувствует себя хорошо. Да что я? Вы сами у него спросите, Глеб на улице остался. Курит, а я месяц как бросил, и стараюсь лишний раз курящих людей избегать — сорваться боюсь. А вот поесть люблю, — мужчина переключается на Юлю, уже протягивающую ему наше меню, а я не знаю, что и делать теперь — в кабинет сбежать или за Ваню спрятаться? Он же поднялся уже и обеспокоенно наблюдает за тем, как я, побелевшая от волнения, нервно пуговицу на жилетке тереблю. Дёргаю, и лишь осознав, что переусердствовала, полные щёки воздуха набираю — оторванную пуговку в карман прячу, шумно выдыхаю и, жестом попросив Ваню сесть, к выходу иду. Быстро, а мне кажется целую вечность. Десять шагов, во время которых сердце беспокойно отстукивает в груди, вторя гулким ударам моих каблуков о напольную плитку.

Незнакомец

С нашей последней встречи пять дней прошло. С нашего единственного совместного утра, казалось бы, целая вечность. Роняю окурок себе под ноги, чем наверняка заслуживаю гневный взгляд трудящегося поблизости дворника, и медленно выпускаю табачный дым в потрескивающий от мороза воздух. Горько. От привкуса никотина на языке горько и от невозможности её коснуться. Хотя бы на мгновение к себе прижать, в благодарность за мою спасённую жизнь, и то не могу… Хочу, но так и продолжаю стоять истуканом, запрятав ладони в карманы строго серого пальто.

Отчего-то о Марине думаю — с ней моё сердце никогда так не бьётся. И плевать, что это «никогда» длится меньше недели. Порой ведь и минуты достаточно, чтобы сделать открытие? Такой вот минуты в полной тишине, где обо всём говорят глаза: её- напуганные, мои — тоскливые. И пусть на наших губах улыбка, оба знаем, не врут здесь лишь наши взгляды.

Делаю шаг вперёд, отчего, встрепенувшись, Саша крепче обнимает себя за плечи, и, проклиная мороз, шумно выдыхаю — заболеет.

— Зайдём? — куртку ведь не накинула. Выбежала как есть, в одной униформе и прямо сейчас утопает летними балетками в мягком снегу. Из-за меня: курить не хотелось, а переступить порог кафе сразу, как только припарковался под окнами, духу не хватило. Отправил Артура одного, а сам с минуту зажигалку в руках крутил, не решаясь обернуться и без труда отыскать её силуэт в заляпанном французском окне.

— Простынешь, Саш, да и я бы от кофе не отказался.

— Конечно, — моргнув, кивает, первой касаясь дверной ручки, но стоит мне протянуть руку и придержать дверь, голову вскидывает:

— Ты как?

Как? Подыхаю от неотвратимости печального финала — час-другой и я вновь укачу к семье, в то время как какая-то важная часть души застряла рядом с этой неземной девушкой. Только разве женатый мужчина имеет право в таком признаваться? Нет, потому и пытаюсь звучать беззаботнее:

— Нормально. Если всё происходящее со мной вообще вписывается в рамки нормальности: я не помню брата, не знаю, куда спрятаться от навязчивой матери и совершенно не представляю, как вести себя с собственной женой.

И постоянно думаю о тебе! Мысли о Саше уже часть меня: с ними я просыпаюсь, с ними пытаюсь ужиться в течение дня, вечером смиренно сдаюсь, больше не пытаясь переключиться на что-то другое, а ночью долго не сплю, теперь добровольно воскрешая в памяти её лицо. Немного детское, свежее, без следов косметики. Обычно улыбчивое, а сейчас, когда главного вслух не произнёс, всё равно хмурое: она губу прикусывает, потупив блеснувший сочувствием взор на мои ботинки, а я, не удержавшись, прядь её шелковистых волос за ухо заправляю:

— Прорвусь, Саш. Лучше о себе расскажи. Только внутри, у тебя губы уже посинели, — дёргаю дверь, касаюсь ладонью её спины и подтолкнув вперёд, следую за хозяйкой в нагретый и пропахший ванилью зал.

— У меня ничего нового. Кафе, приют, дом и так до бесконечности… Глеб, ты обязательно к ним привыкнешь, просто время нужно.

— Не сомневаюсь, — соглашаюсь, кивая уже устроившемуся за столом Артуру, и, мазнув взглядом по знакомому помещению, лишь себе признаюсь — вру. Тут либо вспомнить, либо смириться, другого не дано. Душат они меня, да так сильно, что я третий день каоротаю часы за чашкой кофе в торговом центре.

Сегодня, вообще, сбежал. Не столько от людей, сколько от их ожиданий, которые никак не могу оправдать: всё чаще вспоминаю свою возню с собакой; порой мелькают отрывки из детства, где у мамы в волосах не пробивается седина, а отец ещё в состоянии катать меня на плечах; школьные годы, и те постепенно восстанавливаются в единую картинку, а что касается Марины — глухо. Так же глухо и со Славкой. Словно и не было их никогда.

— Вань! Иди сюда! — я неспешно избавляюсь от верхней одежды, в миллионный раз удивляясь тому, насколько странно устроена человеческая память, а девушка подзывает к нам здоровяка, в котором я без труда узнаю её брата. Сегодня спокойного, но всё такого же недоверчиво настроенного.

— Вот, Глеб Ковалевский, — тем более сейчас, когда, почувствовав себя спокойнее в окружении близких людей, Саша опускает хрупкую ладошку на моё крепкое предплечье и улыбается, хвастаясь тем, в кого отчасти превратила меня сама. Выходив, как в своё время выходила каждого из своих подопечных, и если о них говорить готова часами, со мной выделяет на это не больше секунды: опомнившись, отводит руку и этой же ладошкой поправляет причёску.

— Ваня Брагин, — а ей на смену приходит другая — мозолистая, крупная, крепкая. Отвечаю на рукопожатие, не удержавшись от кривой усмешки, до сих пор памятуя о тех встречах, во время которых мечтал съездить ему кулаком по морде, но отвечаю спокойно:

— Помню. И за вещи, кстати, спасибо. Я их привёз.

Все, кроме той дурацкой футболки.

— Сашку благодари. И зла не держи, я не самый приятный человек, когда дело касается сестры, — он хмурится, а я киваю, не находя повода и дальше друг с другом собачится. — Так вот ты, значит, какой. Твоя тачка?

И вновь кивок головы. И вновь только на девушку и смотрю, в то время как громко присвистнув, её брат не без зависти глазеет на Гелендваген. Автомеханик же, возможно, интерес профессиональный…

— Так ты…

— Бизнесмен, — улыбаюсь, отвечая на Сашин вопрос, и прежде, чем Артур успевает меня опередить, вношу ясность. — Можно сказать, мы с тобой коллеги. А Волков один из лучших моих поваров.

— Лучший из лучших, — без стеснения вклинивается он в разговор и с трудом проглотив салат, морщится. — А этим людей кормить нельзя. Потравятся. У тебя там кто, вообще, у плиты стоит?

— Алёнка…

— Руки бы твоей Алёнке поотрубать. Кто Цезарь майонезом заправляет? — друг встаёт, утерев рот салфеткой, комкает её, бросая прямо в нетронутую порцию салата, и, недобро глянув на хозяйку, кивает в сторону кухни. — Пустишь? Хочу посмотреть в глаза человеку, который загубил твоё дело своей стряпнёй. Только со мной пока не ходи, боюсь, она тогда не признается, за что так сильно тебя невзлюбила.

Саша бледнеет, а Волков, легко распознав причину её смятения, добродушно посмеивается:

— А как иначе? Другого повода для того, чтобы кормить твоих клиентов этой бурдой, я не нахожу. Красавица! — подзывает не менее напуганную барменшу, и командным тоном велит проводить его в кухню, напоследок залпом допив свой чай. Наверное, чтобы вкус «Цезаря» перебить.

Не зря я Артура пригласил. Если кто и способен расшевелить этот улей с тремя сонными пчёлами, что отлынивают от своих прямых обязанностей, так это он. Человек, который когда-то и меня подтолкнул к открытию собственного дела — ленивого избалованного отцовскими деньгами старшекурсника. Заразил своей идей заняться чем-то стоящим, и по сей день трудится в поте лица, доказывая, что не напрасно: и я человеком стал, и он переехал с окраины в центр.

Гляжу вслед другу, неспешно шагающему по кафельному полу, и не сразу замечаю, что Сашин брат уже успел натянуть на себя куртку:

— Я, пожалуй, тоже пойду.

Мужчина подхватывает со стола свой мобильный, допивает кофе и, быстро поцеловав взволнованную сестру в щеку, руку мне протягивает, кивая в сторону окна:

— Хороший агрегат. А вещи Саньке отдай, раз привёз. Её Бобикам пригодятся.

Не спорю. Прощаюсь, мгновенно напрягаясь от тишины, внезапно вставшей между мной и Сашей незримой стеной, и долго не решаюсь её нарушать. Впрочем, как и смотреть на девушку — ей от моих жадных взглядов явно не по себе. Мнёт салфетку дрожащими пальцами и терзает зубами нижнюю губу: она раскраснелась от этих пыток и теперь испытывает на прочность меня, внезапно страстно возжелавшего пройтись по ней подушечкой большого пальца. Не знаю, успокоить ли или, наоборот, наблюдать за тем, как она становится алой, приоткрываясь от ощутимого нажима на нежную кожу, но хочется нестерпимо.

А значит, заговорить пора, потому что иначе всё плохо кончится — я непременно это сделаю. И, чёрт возьми, зайду дальше, сменив невесомую ласку требовательным поцелуем. Ведь на грани балансирую — душу на части рвёт от желания придерживаться правил и одновременного нежелания их соблюдать.

— Как Зефирка? — бросаю первое, что приходит на ум, и с облегчением выдыхаю, чувствуя, как от звука её срывающегося от волнения голоса, разум постепенно проясняется.

— Грустит.

Она цедит одно единственное слово, улыбается смущённо и пожимает плечами, а я мгновенно трезвею, вдруг осознав, что рядом с ней больше нет места безумию… Выветрилось, похоже, едва моё прошлое ворвалось в её тесную прихожую. Или я его с собой забрал?

— Думаю, по тебе скучает. Или по Герде… Как она, кстати?

— Довольна жизнью. Лапы зажили, аппетит отменный, с родительского участка домой не загонишь… — иначе ведь не объяснишь, зачем я несу весь этот бред. Опомнившись, замолкаю, не позволяя себе пуститься в рассказ о наших с собакой прогулках, и, решительно глянув в медовые глаза, лишь на мгновение соприкоснувшиеся взором с моими, прошу:

— Поговорим, пока Волков громит твою кухню? Боюсь, другой возможности не представится.

И так с трудом вырвался: мать даже рада была, улыбаясь уже тому, что я решил постепенно вернуться к работе, а вот Марина напряглась. Присела на пуфик, обняла живот руками и, взволнованно кусая щеку, наблюдала за моими сборами. Торопливыми, и, наверное, именно эта спешка ей теперь покоя не даёт…

— Саш, я бы мог позвонить, но по телефону о таком не говорят. Я перед тобой виноват, — так привычно тянусь через стол к её ладошке и едва не задыхаюсь от ощущения нежной кожи под своими пальцами. — Если бы я только знал, я бы никогда…

Чёрт, кого я обманываю?! Ничего бы не изменилось, верно? Только Саша не даёт ни соврать, ни отыскать правду. Вздрагивает, просит остановиться, едва шевеля побелевшими губами, и теперь затравленным взором исследует узор на скатерти. Словно никак не может собраться с духом, чтобы продолжить слушать, в то время как я еле держусь, чтобы не вывалить на эту девушку каждую взращённую во мне мысль. Сейчас во всё горло орущую, так надрывно, что и не удержишь взаперти. Что нужна мне. Что я от тоски по ней выть готов. Что я вовсе не дома… Мой дом рядом с ней, я просто ключи никак найти не могу, да и она не позволяет. Сжимается, словно ребёнок, пытающийся спастись от крепкого подзатыльника, и не дышит вовсе.

Потому и молчу, давая нам время всё хорошенько обдумать, да ласково глажу хрупкое тонкое запястье. Мне нужна всего лишь секунда, чтобы убедиться, что разговор неизбежен, а ей несколько шагов минутной стрелки, медленно подводящей к концу очередной час.

— Мой отец рыбак. Заядлый, — вспоминается вовсе не к месту, но остановиться уже не могу. Да и не останавливает она. — Мне лет шесть было, когда он впервые взял меня на рыбалку. Сказать, что я сильно обрадовался, значит, ничего не сказать. Мне тогда казалось это так по-взрослому: спиннинг дали, воблер, мать ведро небольшое вручила… Ехали на машине часа три, не меньше, а меня всю дорогу от гордости распирало. Представлял, как потом буду хвастаться перед друзьями, что всех мужиков уделал, самую большую рыбину поймал…

— И как? Получилось? — внезапно вскидывает голову, удивлённая резкой сменой темы для разговора, и только сейчас замечает, что наши пальцы до сих пор сплетены. Она неловко ёрзает на стуле, напуганная моей близостью, а я улыбаюсь скупым детским воспоминаниям:

— Нет. Усидчивости не хватило… Зато отцу повезло. Я тогда впервые увидел живую рыбу. И, знаешь что?

— Что?

— Мне, шестилетнему пацану, стало страшно. Жутко было видеть, как рыба долго билась о камни, лишённая привычной среды обитания. Я потом неделю к родителям в комнату бегал, боялся один спать. Чёртова щука, брошенная отцом на берег, снилась. Беспомощная и постепенно прекращающая борьбу за жизнь. Таращилась на меня стеклянными глазами, и я с криками просыпался. Дурак дураком, да?

Саша хмурится, окончательно запутавшись в моих мыслях, а стоит мне погладить её ладошку, краснеет как рак. И от слов краснеет ещё сильнее, не моргая теперь:

— Я сейчас сам, как та щука, Саш. Словно меня выбросили на берег и теперь смотрят, как я изо всех сил пытаюсь добраться до воды, преодолеть эти чёртовы триста километров… Брат смотрит, Марина и даже ещё не родившийся ребёнок… Сын. Я должен их любить, а у меня не выходит, понимаешь? Как я ни стараюсь, ничего не екает. А вот с тобой всё иначе. Сейчас с тобой я дышу, я — это я, такой, каким узнал себя в твоей квартире. Рядом с тобой узнал, — сбиваюсь, наполняя лёгкие воздухом, и опускаю взгляд на её руки, застывшие на деревянной столешнице. Больше всего на свете хочу почувствовать их на себе, но не двигаются они — лежат, как приклеенные: в одной смятая в комок салфетка, в другой моя ладонь.

— И мне вполне этого достаточно, понимаешь? Достаточно тебя одной и плевать на всё, что было раньше… Только, чёрт возьми, это неправильно. Для этого парня, — очерчиваю указательным пальцем своё лицо, и крепче сжав её ладонь, плюю сквозь крепко сжатые зубы, — для парня, которого я даже не знаю, это дико. У него жена, скоро родится сын, куча забот… и нет места для тебя. Саш, я запутался. Похоже, я впервые в жизни настолько запутался, что не знаю, с какого конца начинать разматывать этот клубок. Так что не молчи, я не хочу и дальше гадать, кем был для тебя. Стоит ли ломать чужие жизни… Надо ли их ломать. Скажи как есть.

— Что сказать, Глеб? Господи, — она смеётся нервно, растирая лоб, и не решается в моё лицо заглянуть. — Я ведь не такая… Мне на женатых, похоже, везёт, но переступать грань прежде не доводилось. И теперь я сама себе противна. Ты никого вспомнить не можешь, а я хочу саму себя забыть, ясно? Забыть всё, что я натворила… С тобой, с Мишей, с Ванькой, который по моей вине лишился лучшего друга… А от одной мысли, что Марина узнает, я сквозь землю провалиться готова. И ты ещё спрашиваешь, что я думаю? Глеб, ты ведь ей не говорил, да? О том, что мы…

Не договаривает, ещё сильнее покраснев от прожигающего душу стыда и быстро стирает с ресниц непрошенную соленую каплю. Плечи опущены, губы поджаты, пальцы, ледяные пальцы, что я до сих пор удерживаю в своих, холодом обжигают.

— Нет, не говорил, — и дрожат. Как и мои, ведь Саше достаточно одной фразы, чтобы меня добить:

— И не надо, ладно? Будем считать, что это нам просто приснилось… Будто и не было ничего. Да и что было-то, по сути?

Одним предложением ранит меня насмерть и смотрит с такой надеждой, словно не слышала вовсе, о чём я говорил, одними губами умоляя: «Пожалуйста!»

— Как скажешь, — соглашаюсь, оставляя в покое её запястье, и, откинувшись на спинку стула леденею от того, как легко ей это даётся — убедить саму себя, что это единственный выход. Забыть и больше не вспоминать никогда:

— Так лучше будет, Глеб. Так правильно. Твоя семья не должна страдать только лишь потому, что мы однажды поддались эмоциям. Да, это ужасно, но с одинокими людьми такое бывает, верно?

Пожалуй, только от этого как-то не легче…

— И, вообще, в твоей жизни столько всего происходит… Выбрось случившееся из головы, и лучше подумай о том, что сейчас действительно важно.

— А что важно?

— Семья. Сын. Важно вспомнить всё прежде, чем он родится. Наказать человека, из-за которого всё пошло кувырком… К работе вернуться, в конце концов, — наверняка усилием воли стряхивает с себя переживания минувших дней, и устроив локти на столе, подаётся вперёд, теперь внимательно меня изучая. — Ты изменился, Глеб. На улице я бы тебя вряд ли узнала.

— А ты всё та же.

Впрочем, что с ней могли случиться за такой короткий срок? Разве что истина открылась — она оказалась сильнее и пусть не сразу, но смогла вовремя остановиться. Ведь смогла же? Если так, то я ей даже завидую, ведь прямо сейчас, сидя на жёстком стуле на расстоянии одного взгляда от этой девушки, понимаю, что я до сих пор лечу вниз — думать о Саше единственное, к чему я привык за минувшие недели.

— И проблемы те же, — смущается, заводя прядь за ухо, а я этот жест взглядом провожаю. — Как думаешь, оживит твой богатырь моё кафе?

— У него выбора нет.

Волков если за что-то берётся, то идёт напролом.

В отличие от меня… Расслабляюсь, принимая установленные Сашей правила, где мы друзья, товарищи, просто знакомые — не разберёшь — и минут тридцать, пока из кухни доносится басистый голос Артура, просто слушаю её. Девушку, которая больше никогда не станет моей. Да и была ли? Права наверное, она мне просто приснилась…

Саша

Моя старенькая Лада как бабушкина хрущёвка со всех сторон окружённая новостройками — на фоне огромной сверкающей машины Глеба смотрится убого. Не иначе как ржавая жестяная банка на полке с дорогими деликатесами. И я ей под стать: неожиданно оробев, ныряю подбородком в шарф, небрежно наброшенный поверх простенького пуховика, и несмело шагнув на улицу, торопливо настигаю незнакомца. Город шумит, люди снуют по тротуарам, а он, словно почувствовав, что я здесь, резко оборачивается. Улыбается слабо и в попытке спастись от ветра, приподнимает английский воротник двубортного дизайнерского пальто. Серого, наверняка недешёвого и (кто знает?), может быть, купленного по совету жены.

Не узнать теперь незнакомца — от моего соседа в нём разве что Танькина стрижка, а я и к ней не успела привыкнуть. Времени не дали и не дадут уже — минута, другая и он сядет за руль чёрного монстра, горделиво сверкающего под лучами обленившегося за зиму солнца, которое непременно сразу погаснет, едва этот мужчина в очередной раз исчезнет из моей жизни. А прежде чем умчится вдаль, заставив сердце пропустить удар от взвизгнувших шин, это самое сердце полоснёт легко читаемой в голосе тоской:

— Хотел уехать, не попрощавшись, пока ты с Волковым говоришь. Прощания в последнее время мне слишком тяжело даются, — отбросив в урну окурок, замолкает на мгновение, а после, устало вздохнув, прячет замёрзшие руки в карманы пальто. — Артур останется на пару-тройку дней. Он мужик головастый, кашу даже из топора сварит. Ты уж прислушивайся к нему. Ладно?

А разве есть смысл спорить? Киваю, с сочувствием глянув на окно своего кабинета, за которым тот самый головастый шеф наверняка до сих пор стыдит Алёну за её халатность, и, не зная, как поддержать разговор, щеку кусаю. Яростно, до крови, а боли не чувствую.

— И вот ещё, — до той самой поры, когда Глеб протягивает мне визитку и, случайно задев мои пальцы своими, резко одёргивает руку, тут же пряча её в карман пальто. — Мой рабочий номер. Звони, если понадобиться помощь. Неважно какая.

— Ладно, — сжимаю в ладошке глянцевую карточку, а он поджимает губы, наперёд зная, что звонка от меня не дождётся.

Так нужно, верно? Есть вещи, над которыми мы не властны, они происходят сами по себе и порой опустить руки лучше, чем пытаться менять ход событий. Потому что прав таких у меня нет… У Марины в загашнике пять лет брака, за время которых они многое пережили вместе, малыш под сердцем и выстроенные на годы вперёд планы на совместное будущее. А у меня лишь одна ночь, толком и не успевшая перерасти в светлое январское утро, когда, томясь под его взором, я смогла бы найти ответ, отчего в груди так тепло. И сейчас не найду:

— Береги себя, Саш.

— И ты.

Вздохнув, он опускает голову, разворачивается к машине, открывает водительскую дверь, и, обернувшись, долго вглядывается в мои затянутые грустью глаза. Вглядывается, хмурясь своей находке, ведь останавливать я его не собираюсь, и так ничего не сказав, оставляет меня на обочине, плавно выруливая на дорогу.

Так должно быть. В миллионный раз твержу это еле различимым шёпотом и ещё долго прожигаю глазами забитую автомобилями полосу. Они разные, всех цветов радуги, но чёрного Гелендвагена среди них уже не найти. Да и смысла нет искать — если уж решила рубить, то сразу на корню, пока этот запутавшийся в себе мужчина не успел наломать дров. А он наломает, знаю, если я не остановлю. Бросит семью, привычную жизнь, вновь займёт мой диван, возможно, даже сможет почувствовать себя счастливым… Мы вместе сможем, ведь как бы я ни старалась отнекиваться от собственных ощущений, сердце ни за что не проведёшь. Только что будет после, когда он вспомнит, от чего на самом деле отказался из-за меня? Не знаете? Вот и я о том же.

Вскидываю глаза к небу, моля про себя, чтобы боль поскорее утихла, а в ответ на мои увещания лишь гомон людских голосов да мягкие мохнатые снежинки, усыпающие переставшие пылать щёки. И мелькнувшая на краю подсознания эгоистичная мысль, что ни черта подобного, Саш — так быть не должно. Её гоню прочь и вздрагиваю от неожиданности:

— Вот же козёл! Ты где его откопала, Сань?! Смотри? — невесть откуда взявшаяся рядом Алёна выставляет вперёд ладошки, вырывая меня из тягостных размышлений, и шумно дыша от еле сдерживаемого гнева, демонстрирует результат общения с обрушившимся на наши головы грозным шефом — руки дрожат, а и без того короткий ноготок указательного пальца обгрызен под самое мясо.

— Меня так со школьных времён не трясло… Да я когда с Толиком разводилась и то так не нервничала! А этот как начал продукты на пол кидать…

— Как это кидать? — и сама округляю глаза, не веря собственным ушам, и даже забываю отругать её за только что подкуренную сигарету. Не переоделась же! Так и выбежала в поварском кителе, лишь пуховик и набросила…

— Просроченные говорит! А что им будет, если они замороженные, а срок только вчера подошёл? Нет, я, конечно, всё понимаю, но зачем переводить зря? Не сегодня, так завтра реализуем, верно? — девушка жадно затягивается, выпуская табачный дым из ноздрей и, не моргая, таращится на меня. — Прикатил, хренов буржуй… Пусть у себя там командует, а мы уж как-нибудь сами. Три года держались и ещё столько же простоим, нечего панику зря разводить! Чего молчишь? Поддержи хоть! Я еле держусь, чтобы не разреветься, а ты как замороженная, ей-богу!

И впрямь замороженная. Не двигаюсь, переваривая Аленкины слова, и так вовремя другие вспоминаю: «Оставляешь свою доброту за дверью и начинаешь управлять, Саш». А следом другие, брошенные несколько минут назад на этом самом месте: «Он мужик головастый»…

Веду плечом, смахивая январский снег, улёгшийся на опушку моего капюшона, а вместе с ним и оцепенение сбрасываю, чтобы тут же на женщину воззриться. Она молчит, ожидая протянутой мной руки помощи, а я и не думаю её спасать. Себя спасти хочу, и если уж не от душевных терзаний, то хотя бы от разорения, до которого мне лишь несколько шагов осталось. Задираю подбородок, вспоминая, как обычно это делает Ванька, и, сузив полыхнувшие злостью глаза, цежу:

— Нет. Артур остаётся, — ровно на столько, на сколько сам сочтёт нужным. — А мы будем делать так, как он говорит.

— И что, теперь мне вырезку на помойку нести? Саш, там три килограмма…

— Нет, я заберу, — у меня же ещё приют есть, — но впредь формируй заказ правильно. И курить бросай, рабочий день в самом разгаре. Через три минуты всех в зале жду, будем вместе перед этим товарищем краснеть.

Юлька за свою неряшливость, Алёнка за неспособности управляться с кухней, Сенька за компанию, а я за глупость свою. Её сразу из меня не выбьешь, но позволить Волкову хотя бы попытаться я готова. Тем более что больше и деть-то себя некуда. Работа, приют, дом и так до бесконечности… Бесконечности, к которой верным спутником прилагается одиночество.