Глава 25

Незнакомец

Я мало что вспомнил. Копилка пополняется медленно, в основном мелочёвкой: перед взором то и дело проносятся лица, говорящие смутно знакомыми голосами, словно вспышки молнии, мелькают картинки с дорогими сердцу местами… На полноценную жизнь не накопишь, но в одном Саша точно права — я должен запастись терпением. Порой это лучшее, что может сделать человек — просто ждать.

Я жду. Марину.

Жду её у двери кабинета, кажется, уже целую вечность. Кручу в руках зажигалку, избегая встречаться взором с молоденькими девицами, то и дело поглядывающими на часы, и в который раз поражаюсь собственной выдержке: душа давно покинула тело, умчавшись за триста километров от этого медицинского центра, но вместо того, чтобы броситься за ней вдогонку, я просиживаю штаны на обтянутой дерматином скамейке. Потому что Глеб Ковалевский всегда так делал… Этот малый, вообще, был образцом для подражания, и чёртово чувство ответственности перед ним давит на меня с такой силой, что скоро кости захрустят. А если нет, то я сам их переломаю: заламываю пальцы и вздрагиваю от громкого хруста, через мгновение уже заглушённого скрипнувшей дверью, из-за которой тут же показывается светлая макушка. Нет, не так. Сначала показывается огромный живот, от вида которого я привычно теряюсь, и прежде, чем встать и подхватить со скамейки наши вещи, несколько раз моргаю — не верю до сих пор, что всё это происходит со мной.

— Всё, я свободна. Забежим в аптеку и можем прогуляться по парку. Согласен?

А как я могу отказать?

Улыбаюсь Марине не слишком-то естественно, заранее обречённый согласиться с любой её прихотью, и, как и подобает заботливому супругу, помогаю жене одеться. Она смущается, заскучавшие в еле двигающейся очереди девушки прячут улыбки умиления, а я скорее на автомате поправляю меховой капюшон, который чуть позже она накинет на голову. Из-под него будут выбиваться светлые локоны, а жена даже не попытается отвести их от лица — ей, похоже, такой беспорядок по душе, а мне до того безразлично, что я не спешу вмешиваться.

— Ты точно не против?

— Мне без разницы, — выбора-то особого нет. Глеб Ковалевский, чьей жизнью я пытаюсь жить уже целую неделю, мне просто его не оставил. Потому и придерживаюсь роли, теперь и сам натягивая пуховик. Молнию дёргаю резко, нервно, но Марина и бровью не ведёт. Вид делает или правда не замечает перемен? Не тех, что вызваны моим затянувшимся беспамятством, а тех, чему виной медовый взгляд Саши Брагиной и моя неконтролируемая жажда постоянно чувствовать его на себе. Жажда, которую не утолить и с которой никогда не смириться.

— Отлично. А то домой мне совсем не хочется, — да и жена мне в этом не помощница. Как бы ей ни хотелось вернуть меня прежнего, ничего не выходит: невесомо, буквально на одну секунду задерживается на моих губах своими, заботливо стирает с меня отпечаток своей помады и улыбается искренне, открыто, а я словно манекен. Никаких чувств, кроме сожаления, что я не могу ответить ей взаимностью.

Беру себя в руки, не желая расстраивать и без того взвинченную событиями последних дней женщину, и как можно беззаботнее интересуюсь, неспешно вышагивая по больничному коридору:

— Боишься, что мама прямо с порога тебя на кухню потащит?

— Ну да. Меня сегодня и так отругали за большую прибавку в весе. Врачу же не объяснишь, что моя свекровь не приемлет нетронутых тарелок, — она подстраивается под мои шаги и переплетает свои пальцы с моими, а я едва заметно морщусь. — С такими темпами меня раньше времени в стационар определят.

— Так, может быть, съедем? Марин, нам вовсе не обязательно оставаться у них.

— Но ты… — женщина тормозит, удивлённо разглядывая моё спокойное лицо и, слегка растерявшись от такого внезапного предложения, губу закусывает. — Я была уверена, что тебе у них хорошо.

— Не настолько, чтобы не захотелось вернуться домой. Пора бы уже.

Он же у нас есть, сама мне об этом говорила. Да и я временами вспоминаю: чёрно-белый кафель в ванной комнате, та самая гостиная, где стены украшают картины криворукого художника, способного разве что измазать холст красками, не слишком-то заморачиваясь целостностью композиции. Кухня опять же — помню, что шкафчики чёрные, глянцевые, а стол из стекла. Если всё это не плод моего воображения, я, наверное, созрел для экскурсии. Так к чему терять время? Я не знаю, а Марина, спрятавшая лицо в ладошках, нервно посмеивается:

— Боже, ты не подумай, я твоих родителей очень люблю, но я жутко боялась, что ты никогда этого не предложишь.

— Почему? — хмурюсь, и, утянув её за локоток, пропускаю куда-то спешащую медсестру.

— Потому что я чувствую, что тебе со мной некомфортно. Нет, ты не подумай, я не в упрёк, — она испуганно округляет глаза и поспешно оправдывается. — Я всё понимаю, тебе тяжело. Наверное, это ужасно проснуться однажды и обнаружить под боком беременную жену, о которой ты ничего не знаешь. Любой бы в себя ушёл… Но ты так часто молчишь, Глеб, что мне начинает казаться, что тебя это даже устраивает — не помнить меня.

А в глазах недосказанное «чтобы помнить её». Шумно выдыхаю, не позволяя себе отвести взгляд от взволнованной супруги, а она набрасывает капюшон поверх своевольных кудрей:

— Прости, не лучшее место для выяснения отношений. Но если уж начали, я могу тебя попросить?

— О чём? — напрягаюсь, теперь не зная чего ждать от своей собеседницы, и не сопротивляюсь, когда, наплевав на свидетелей, она нежно касается моей щеки тёплой ладошкой.

— Не ври мне. И не вздумай меня жалеть. Вовсе не обязательно прикрываться желанием поработать, чтобы вырваться из дома, Глеб. Скажи, как есть, что хочешь побыть один, ладно? Я и сама не прочь брать передышку — трудно видеть тебя и в то же время понимать, что это не совсем ты. Договорились?

— Ладно, — киваю и сглатываю горечь, застрявшую в горле от её слов. А она в сторону выхода кивает:

— Тогда домой? А Герду завтра заберём, когда поедем за вещами.

Не жалеть… Теперь это практически нереально: помогаю жене усесться на сиденье, хлопаю пассажирской дверью, чтобы через мгновение обогнуть автомобиль и устроиться рядом, даже каким-то чудом, на автомате, выруливаю с больничной парковки, а в голове всё это время лишь одна мысль — я чёртов монстр. Ведь правда… Сашу жалел; выплакавшую не один литр слёз маму; себя, чёрт возьми… А о том, каково приходится ей, никогда не думал. Ей, женщине, что каждую ночь проводит в постели с мужчиной, которого по праву считает своим, а лишний раз прикоснуться к нему боится. Потому что не муж он — так, пустая оболочка. Хренов призрак, что не пугает, а скорее навевает тоску по тем временам, в которые для нас двоих возврата нет. Так может и в этом права: что если я не хочу возвращаться?

— Третий подъезд, — ведь даже забитый автомобилями двор вспоминать мой мозг не спешит, и если бы не Марина, уже отстегнувшая ремень безопасности и, слегка подавшись вперёд, указывающая сквозь лобовое стекло на нужную дверь, я бы долго блуждал в этих постройках. — И вот ещё, твои ключи.

Женщина роется в сумочке, находит искомое и, смущённо улыбнувшись, вручает мне тяжёлую связку, которую я тут же сжимаю в кулаке — метал холодный, почти ледяной, а чувство такое, что в моей ладони горящие угли. Не спрячь я их в карман, не разожми вовремя пальцы, и на коже непременно остался бы ожог.

— Шестой этаж, лифт исправно работает. Ничего, если я отлучусь? Заскочу в аптеку за углом и сразу к тебе.

Лишь к лучшему.

— Иди, не потеряюсь.

Дважды её просить не приходится. Она уходит, наверное, страшась увидеть мою раздосадованную физиономию, когда очередной экскурс в прошлое не принесёт никаких плодов, а я крепче сжимаю руль. Костяшки белеют, а я не замечаю вовсе. На безымянный палец правой руки таращусь. На нём ни следа от кольца, словно я его вообще не носил. Жена есть, свадебные фото в родительской гостиной имеются, а тонкого светлого ободка на смуглой коже не наблюдается… И разве это не странно?

Жаль, что его отсутствие не умаляет моей вины — если не соберусь, мой брак обречён. Их брак — миниатюрной блондинки и здоровяка, который всё время молчит, даже не пытаясь прорваться сквозь толстые стены моего подсознания. Ни тогда, когда я бреду по присыпанному песком тротуару, с трудом удерживаясь на ногах, ведь ботинки всё равно скользят, норовя сбить меня с ног. Ни когда я как черепаха поднимаюсь по лестнице, намеренно игнорируя лифт. А потом у двери долго гадаю, какой из пяти ключей подойдёт к замку, лишь со второй попытки вставляя в скважину нужный. Петли скрипят, в нос бьёт застоявшийся душный воздух, а к горлу подкатывает тошнота — чёрного цвета здесь нет и в помине.

Застываю на пороге, медленно обводя взором просторную прихожую и, неуклюже скинув обувь, нерешительно ступаю по светлому паркету к одной из дверей. Толкаю её, мысленно напомнив себе, что имею полное право заглянуть в каждый уголок незнакомого мне жилища, и вновь шумно выдыхаю — на стене в гостиной никаких картин нет. Да и диван не тот — сочно синий, угловой, утопающий в десятке декоративных подушек, одна из которых свалилась на пол, подмяв под себя Маринины домашние тапочки.

Бред какой-то. Сон. Слишком долгий и чересчур запутанный… И сколько бы я ни метался по этой огромной трёшке в попытке отыскать хоть что-то из своих видений, ни один предмет мне незнаком. Кухня здесь светлая, чёртов обеденный стол из дерева, а в центре его давно завядшие розы — я дарил?

— Да быть такого не может! — отправляю этот веник в урну и как безумный смеюсь, до боли сжимая виски. Мог бы, собственноручно расколол бы свою черепушку, чтобы воочию убедиться, что она не пуста. Потому что теперь я уверен — я окончательно тронулся, ведь поверить в то, что эта квартира моя, не могу. А что вещи в шкафу (дорогие костюмы, наглаженные женой рубашки, с десяток разномастных джемперов и футболок) моего размера — не аргумент.

— Вы меня дурите? — потому и задаю этот вопрос, едва Марина переступает порог нашего семейного гнёздышка. Вздрагивает, напуганная интонацией моего голоса, и, не сводя глаз с моего лица, медленно расстёгивает шубу:

— О чём ты?

Спрашивает ещё? Смеюсь, заставляя её ещё больше смутиться, и, подперев стену плечом, вываливаю собственные наблюдения:

— Я здесь не жил. Ты можешь сколько угодно меня уверять, что дело в моей амнезии, но я здесь не жил, Марин. Возможно, когда-то давно… но это не мой дом, ясно?

Она бледнеет, роняя к ногам дорогой полушубок, и так знакомо касается рукой живота, что засмеяться хочется ещё громче. Только здравый смысл верх берёт: подхватываю её под локоток и помогаю устроиться на пуфе, безжалостно топча ногами дизайнерскую шкурку. Она хмурится, а мне плевать:

— Говори. Только прежде, подумай, ладно? Вашими байками о том, каким примерным мужем я был, я уже сыт по горло. А если всё же рискнёшь затянуть старую песню, тогда потрудись для начала объяснить, какого черта я — такой идеальный, заботливый и до безумия влюблённый — не носил обручальное кольцо?

А его не украли, нет. Прямо сейчас оно лежит на моей ладони — простое, без витиеватых узоров, камней и прочей ерунды. Гравировки и той нет. Едва увидел его на туалетном столике, заставленном женским парфюмом, внутренности словно тугим узлом скрутило — не мерил, но знаю, что на мой палец оно сядет идеально.

— В спальне нашёл? — и Марина знает. Хрипит свой вопрос, но тут же прочистив горло, лишает меня возможности объяснить. — Ты всегда снимаешь его перед походом в душ. В тот вечер, когда ты пропал, ты просто забыл его на раковине в ванной. По-твоему, это странно?

Не знаю, но анализировать сейчас не в состоянии. Ведь если подумать, я и сам не подарок: в голове кавардак, жизнь чёртов гигантский пазл, и сколько ни бейся, детали между собой не сходятся. Пусть все и твердят, что я просто не так их складываю. Знаю, и всё тут, что дело вовсе не в том, под каким углом на всё это смотреть, и ссылаться на шестое чувство теперь вовсе не кажется мне безумием. Безумие в другом: мне проще поверить во всеобщий обман, нежели принять прошлое таким, каким рисует его родня. Потому и цепляюсь за очередную соломинку:

— И ключи забыл?

Сама же мне их дала пятнадцать минут назад…

— Запасные. В каждой семье есть парочка запасных комплектов. Что с тобой, вообще? Глеб, ты начинаешь меня пугать…

Я и себя пугаю… И сам сажусь прямо на блестящий чистотой паркет, упираюсь макушкой в стену и сквозь гул в ушах с трудом различаю её слова. Что есть силы сжимаю виски, в надежде унять нестерпимую боль, но голова всё равно гудит нещадно… Словно ещё немного и треснет прямо под моими пальцами. Быстрей бы. Силы мои на исходе.