Глава 30

Саша

С уходом бабушки многое в нашей жизни изменилось. На Рождество мы больше не собираемся за шумным столом, праздничную службу бессовестно пропускаем, а мама не встаёт спозаранку, чтобы испечь любимый торт Нины Брагиной. Прага — раньше наравне с бабулей уплетала этот десерт, а теперь и смотреть на него не могу. Сразу её вспоминаю: седовласую, с неизменной косой, скрученной на затылке в тугую шишку; в этих её винтажных платьях, словно из прошлого века… И непременно улыбающуюся, потому что даже в самых плохих вещах она видела что-то хорошее.

Интересно, сейчас, она бы нашла в себе силы на улыбку? Глядя на то, как я долго кручусь у шкафа, наряжаясь на праздник, присутствовать на котором не вправе? Или когда долго не могу завести машину, до последнего надеясь, что совладать с этим мудрёным механизмом мне сегодня уже не удастся? Вряд ли. Ведь как бы я ни храбрилась, от бабули правды не утаить — мне страшно.

И не в совести дело. Пугает до чёртиков с каждой минутой лишь усиливающаяся уверенность в том, что добром для меня этот вечер не кончится. Что мой Незнакомец неправ, и его брак не дал трещину многим раньше, чем я невольно вмешалась в чужую жизнь: нагло, неосознанно, жестоко. Вмешалась и запустила механизм разрушения, который вряд ли теперь смогу остановить — сил нет. Остатки теряю в тот самый момент, когда, поборов нарастающую панику, выжимаю кнопку дверного звонка.

— Александра! — я с трудом могу выдавить из себя улыбку, а Ирина Васильевна уже по-свойски сгребает меня в душные объятия. Затаскивает в прихожую, с силой дёрнув за рукав пальто, и не потрудившись закрыть входную дверь, крепко прижимает к себе. — Я до последнего надеялась, что вы передумаете! Как чувствовала, что нельзя это дело Славке доверять: он у меня резкий, за словом в карман не лезет. Напугал — поди своей настойчивостью?

И наблюдательностью, только я даже под самыми страшными пытками в этом никому не признаюсь. Потому улыбаюсь робко, протягивая хозяйке коробку с любимым бабушкиным тортом, купленным по пути, и, неопределённо пожав плечами, вру:

— Совсем чуть-чуть, иначе я бы ни за что не пришла.

В этот дом, где на каждой стене красуются семейные снимки. В центре: ещё молодые супруги Ковалевские, позирующие на фоне местного загса, левее — они же с двумя мальчишками, один из которых сверкает беззубой улыбкой, а второй недовольно хмурится, припав щекой к маминому бедру.

Всё же братья и в детстве были мало друг на друга похожи, а уж с возрастом эта разница лишь усилилась. Она во всём: в глазах, цвете волос, развороте плеч… В манере улыбаться, ведь если улыбка Глеба рождает в груди теплоту, от той, что прямо сейчас адресована мне его старшим братом, холодок по спине бежит:

— Да бросьте, я был душкой. Одни цветы выбирал минут двадцать, не меньше! — а стоит ему это сказать и галантно потянуться к моему пальто, этот холод мертвенной бледностью проступает на моих щеках. Чего доброго, в обморок рухну. — Подтвердите, Саша.

Расправившись с одеждой, поправляю простое трикотажное платье, и, намеренно проигнорировав его просьбу, глазами хозяйку нахожу:

— У вас красивый дом.

Просторный, одна прихожая, как половина моей квартиры. И если бы не чёртовы нервы, заставляющие меня дрожать как осиновый лист на ветру, я бы наверняка нашла в себе силы восхититься дизайном. Определённо разглядела бы что-то ещё, кроме девушки, молчаливо взирающей на меня из коридора…

Марина. Сегодня в свободной белой блузке, совсем не скрывающей округлого живота и с всё той же хорошо читаемой во взгляде благодарностью. Улыбается мне, чуть склонив голову набок, и, наконец, сделав первый робкий шаг из своего укрытия, приветливо протягивает руку:

— Безумно рада вас видеть, Саша. Уверена, и Глеб обрадуется не меньше.

Ну, всё, вот и время расплаты: теряюсь, не сразу отвечая на рукопожатие, а застывший за моей спиной Слава громко хмыкает, наверняка нацепив на лицо неприятную ухмылку:

— Ещё бы, они же так давно не виделись…

«С самого утра», — не произносит, но недосказанные им слова немедленно достигают цели: пальцы свои одёргиваю, виновато улыбнувшись растерянной женщине, и словно только сейчас заметив Герду, принимаюсь чесать её за ухом. Недолго, но мне даже эта короткая передышка за радость.

— Иди мужиков позови, а то еда остывает, — а уж когда Ирина Васильевна хватает меня под локоток, и вовсе выдыхаю. Послушно к столу бреду, безропотно на стул опускаюсь. Изящный стул с резными ножками, высокой спинкой, обитой дорогим велюром… Таких вокруг длинного, заставленного угощениями стола, явно больше десятка, но Марина почему-то занимает соседний. Проводив глазами свою неугомонную свекровь, подпирает кулачком подбородок и теперь смотрит только на меня.

Господи, и о чём думает? Когда вот так хмурит брови или покусывает нижнюю губу? Лучше не знать, а она, похоже, молчать не намерена:

— Вам не по себе, да? Поверьте, родители Глеба хорошие люди. И Слава… — смущается, тут же пряча свою растерянность за бокалом с водой, но довольно быстро взяв себя в руки, продолжает, — к Славе просто нужно привыкнуть.

Утешила, только я привыкать не намерена. Не знаю, какую игру он ведёт и собирается ли, вообще, сообщать жене брата о своём утреннем открытии, но симпатией к нему я вряд ли когда-то проникнусь. Потому, собрав последние силы в кулак, беспечно машу рукой, давая понять, что его манеры меня вовсе не трогают, и впервые изучаю взглядом просторную столовую:

— У меня тоже есть брат, и он, как и Слава, не каждому придётся по вкусу, — выдаю, с притворным восхищением уставившись на огромную люстру, болтающуюся под потолком, а Марина тихонько посмеивается.

— Тогда мне повезло, я в семье единственный ребёнок, — признаётся, а через мгновение заметно сникает. — Хотя, после смерти родителей я не раз ловила себя на мысли, что будь у меня кто-то родной, пережить их уход было бы намного легче. Если б не Глеб, не знаю, как бы, вообще, со всем этим справилась…

Она вновь отпивает глоток воды, а я теряю всякий интерес к картинам, украсившим стену за её спиной. На неё смотрю, а она в ответ тянется ко мне через стол и, накрыв мою ладошку своей, крепко её пожимает:

— Спасибо вам, Саша. Вы не представляете, как много для меня сделали, — говорит искренне, с придыханием, слегка краснея от неловкости ситуации, и вот уже смущённо тупит свой взор в пустую тарелку, к своему счастью, упуская из виду мою реакцию. — Глеб и его семья — всё, что у меня есть.

Будь рядом Сеня, она бы наверняка закатила глаза от одного вида моих пунцовых щёк. Только как не краснеть, если мне хочется подскочить с этого стула, умчаться подальше и хорошенько прокричаться на каком-нибудь пустыре — она его любит! Если понадобится, прокричать так громко, чтобы внезапно возникший в дверях Глеб, наконец, услышал… Ведь иначе до него не достучаться: не глядя на Марину, обходит стол, заставив нас вздрогнуть от скрежета ножек, выдвигает стул и хмурый как туча садится с ней рядом. Вроде близко, а ей вовек не дотянуться…

Злой он, как чёрт, это любому понятно. И его матери, вынырнувшей из кухни с огромным блюдом, наполненным печёным картофелем; и его отцу, что и меня-то не сразу замечает, смиряя задумчивым взором эту странную пару; и Славе, который как-то вмиг теряет былую говорливость. Все рассаживаются по местам и теперь напряжённо молчат…

— Итак… Кому салатик? — только Ирина Васильевна и пытается спасти ситуацию. Не дождавшись ответа от домочадцев, хватает тарелку мужа и, едва ли не доверху наполнив её закуской, излишне шумно звякает тарелкой о стол. — Дима, ты бы гостью нашу поприветствовал. Девочка ради нас такой путь проделала!

— И вправду, Саша! Безумно рад! Вот вы оказывается какая!

Боже мой, это пытка… Бесконечная пытка, полюбоваться которой собралась вся семья Ковалевских. Смущённо хлопнув ресницами, отвечаю на крепкое рукопожатие хозяина дома, и вновь опустившись на стул, об одном молю: только бы прекратили! Не задавали вопросов, перестали разглядывать, и, наконец, приступили к еде… Только разве мне может так повести?

— Так значит вы волонтёр? — салат Дмитрий Юрьевич вниманием не обделяет, но и мне выдохнуть не даёт. Подаётся вперёд, чтобы не упустить ни одного слова из моего сбивчивого рассказа и постоянно кивает, неспешно пережёвывая еду. — Похвально, Александра. В наше время такие люди встречаются нечасто… Да что уж там, я человек обеспеченный, а от благотворительности далёк. Но теперь исправлюсь! Обязательно исправлюсь, обещаю.

Он, вообще, много чего обещает: пока его супруга подкладывает мне мясо, клянётся помочь нашему с Таней приюту, когда отправляет в себя четвёртую рюмку водки, всерьёз подумывает о строительстве подходящего здания, а на шестой, прикладывается губами к моей щеке:

— Я всегда о дочке мечтал! Родной бог не дал, зато с вами свёл, — произносит, сверкая захмелевшим взором, а его супруга, не меньше меня смущённая таким заявлением, графин с водкой подальше отставляет:

— Ну, будет тебе, разошёлся… И девчонку смущаешь, и ерунду городишь уже. У нас вон Мариша есть, скоро внучок появится… Ты бы на спиртное не налегал, только из больницы выписался! Да и тебе Глеб не мешало бы остановиться. Мариш, ну-ка давай сюда чёртов коньяк.

Наверное, вот оно? Тот самый миг, которого я так боялась? Ведь сидящая напротив девушка послушно тянется к почти пустой бутылке, а заметно опьяневший Глеб грубо отмахивается от её руки. Вновь не смотрит даже, оттесняя супругу локтем, и демонстративно доливает остатки в бокал:

— Я уж как-нибудь сам разберусь.

Незнакомый. И для своей семьи и для меня, ведь таким я его прежде не видела… И Марина тоже, иначе не залилась бы краской, испуганно прижав к груди трясущиеся пальцы, и, затравленно глянув на каждого из нас, не подскочила бы со своего стула.

— Мариш! — Ирина Васильена ошарашенно глаза округляет, а я её невестка прочь уносится.

И вновь только один вопрос: для чего я здесь? По какому праву, вообще, наблюдаю за этой драмой? А эта драма, не иначе, ведь стоит девушке покинуть стол, всё в этом доме приходит в движение: хозяйка, зло отчитывая младшего сына, принимается убирать со стола спиртное; её муж молча таращится себе под ноги; Глеб как ни в чём не бывало продолжает есть, а Слава, бросив салфетку в один из салатников, торопится догнать беглянку. Одна я, как статуя…

— Сашенька, вас не затруднит? — но и меня эта драма стороной не обходит.

Ирина Васильевна кивает в сторону коридора, одними глазами умоляя меня вернуть несправедливо обиженную невестку за стол, а я от одной мысли об этом леденею… Потому что, по сути, я во всём виновата, а как всё исправить до сих пор не придумала.

Киваю, толком не представляя где мне искать Марину, но по коридору шагаю довольно быстро: библиотека, ванная, кухня, огромная гостиная, убранство которой я разглядеть не успеваю. Торможу у широкой винтовой лестницы, но прежде чем заношу ногу над первой ступенькой, краем глаза замечаю неприметную дверь. Кабинет? Он самый, только и его красоту не оценить: неуверенно толкаю полотно, но прежде, чем успеваю распахнуть его настежь, испуганно вздрагиваю. А вместе со мной и Марина, застывшая посреди кабинета.

— Простите, — шепчу, уже пятясь назад, а она неуклюже отпрыгивает от Славы, только что прямо на моих глаз, стиравшего слезы с её щёк совсем неродственными поцелуями…

Незнакомец

Пьяный я. Совсем не планировал надираться, но чем дольше длится этот дурацкий спектакль под звучным названием «Счастливая семья», тем чаще моя рука тянется к рюмке… Тем чаще Марина незаметно дёргает меня за рукав рубашки, при этом сверля дыру в моём виске пылающими обидой голубыми глазами.

Только прав у неё на это нет. Одёргивать, тяжело вздыхать, то и дело отодвигать от себя тарелку, всем своим видом крича, что лишь по моей вине она сегодня осталась без ужина… Я ей аппетит испортил. Впрочем, как и Саше, что за вечер едва ли осилила треть щедро выложенных перед ней угощений. От стыда горит, в то время как стыдиться должны другие…

— Я уж как-нибудь сам разберусь, — грубо отталкиваю Маринину руку, сам перехватывая пузатую бутылку с крепким пойлом, и, намеренно не взглянув на присутствующих, выливаю остатки в свой опустевший стакан. Чёрт, теперь и за руль не сесть — в глазах двоиться, жена и вовсе размытым бесформенным пятном мелькает перед глазами и, взбудоражив родню, скрывается за дверью, не забыв напоследок ей хлопнуть.

Сдулась. Как, впрочем, и я, как-то враз растерявший энтузиазм и дальше играть роль заботливого мужчины. Потому что заботиться не о ком, а та, что по праву владеет моим сердцем, теперь смотрит на меня с укоризной. Чему-то кивнув, стул отодвигает, салфетку аккуратно кладёт на тарелку… Марину жалеть собралась? Похоже, ведь стоит ей уйти, мама с силой пихает меня в плечо:

— Ты чего устроил? Не стыдно перед семьёй?

— Нет, — к чему и дальше претворяться? Коньяк допиваю, не дрогнув от очередной оплеухи, на этот раз прилетевшей мне руке, да на отца глянув, признаюсь:

— Мы с Мариной разводимся, мам.

Выходит резко, но попробуй я всё же смягчить эту новость, эффект всё равно был бы тот же: мать испуганно вскрикивает, машинально хватаясь за сердце, и тут же оседает на ближайший стул.

Так правильно. Правильно положить конец постановке, которая явно затянулась: если до амнезии я готов был беречь материнские чувства, теперь понимаю, что рано или поздно правда всё равно вырвалась бы наружу. Горькая для семьи и не менее отвратительная для меня: к Марине и чувств никаких, кроме полнейшего непонимания, что мы делаем вместе, а злоба всё равно душу рвёт.

— Как?! — а стоит маме схватить меня за рукав, испуганно выкрикнув этот вопрос, ещё и больно становится почти физически. Уж не знаю, от цепких ли пальцев, наверняка оставивших отметины на локте, или от слёз, что градом стекают по её щекам.

— Глебушка… Ты что такое говоришь? Вы же столько лет вместе! Дима, ты хоть его вразуми, — я отворачиваюсь, не в силах и дальше наблюдать за чужими терзаниями, а не меньше меня захмелевший отец, встаёт со своего места, и, преодолев разделяющие нас расстояние, неловко касается сгорбленной женской спины.

— Ну, будет тебе, Ириш. Они люди взрослые, сами разберутся…

— Как разберутся? — только толку от его поддержки никакой.

Мама его пальцы сбрасывает, уже выпрямляясь на ногах, яростно размазывает слёзы по лицу, и вновь нависнув надо мной, едва ли не на весь дом кричит:

— Ты такой жизни моему внуку хочешь? Чтоб отца только по выходным видел?! Господи! Что ж с тобой сделали, Глеб? Это ж как они тебя избили, что ты все мозги растерял?!

Началось. О маме воспоминаний не так уж и много, но о том, что заводится она быстро, помню: в детстве могла и ремня отвесить, сейчас, если бы не отец, возможно, и на хороший увесистый подзатыльник расщедрилась. Незаслуженный подзатыльник, но если ей от этого станет легче, вынести его я готов:

— Мам… — не слишком-то понимая, что в таких случаях следует говорить, порываюсь встать и коснуться её подрагивающих от рыданий плеч, а она мне пальцем в грудь тычет, не оставляя шанса на оправдание:

— Не мамкай мне тут! Если на Маринку плевать, о дите хотя бы подумай! Думаешь легко это в одиночку сына поднимать? Легко отвечать на вопросы, почему его отец с детского сада не забирает?! Так нет, Глеб, уж я-то знаю! Семь лет эту лямку тянула! Чёрт знает, что бы из Славки выросло, если б не твой отец!

— Кончай, Ириш…

— И не подумаю! Что ж я буду за мать, если собственных детей от роковой ошибки не уберегу? — бьёт себя в грудь и, набрав полные щёки воздуха, выдыхает медленно, чтобы продолжить куда спокойнее. — Ты пожалеешь, сынок. Помяни моё слово, когда всё вернётся на круги своя, ты ещё не раз пожалеешь об этом решении. Память же не навсегда пропала, и Марина… Девочка же старается, вижу, старается тебе помочь! Так почему ты ей шанса не оставляешь?

— Потому что поздно уже, мам, — встаю, пятернёй пригладив волосы на макушке, опираюсь на спинку стула, чтобы хоть как-то удержаться на непослушных ногах, и прежде чем покинуть вконец испорченный ужин, решаю быть до конца откровенным. — На развод я хотел подать давно… А что тебе не сказал… Берёг, наверное?

Я к выходу плетусь, позволяя родителям в одиночку переварить услышанное, да только порог переступить мама мне не даёт…

— Берёг? Уверен, что берёг? Или просто сам сомневался, что доведёшь это дело до конца? — спрашивает почти шёпотом, а я только и знаю, что головой мотнуть. Пару часов назад призадумался бы, а теперь никаких сомнений не осталось — каким бы ни был прежний Глеб Ковалевский, измену ни за что бы простить не смог. Никому — себя после случившегося с Сашей и то ненавидел.

Вспоминаю о бедной девушке, что по моей вине оказалась свидетельницей не самой приятной сцены, и, окончательно распрощавшись с прошлым, к ней навстречу стремлюсь. По коридору — невыносимо длинному, минуя огромную прихожую, подсвеченную десятком ламп… Саша у вешалки замерла, а я за её спиной…

С чего начать? С того, что она зря всё это время считала себя чудовищем? С того, что теперь я на миллиард процентов уверен, что ничего криминального ни я, ни она не совершили. Не запретная моя любовь, скорее несвоевременная… Настигла меня раньше, чем я избавился от печати в паспорте…

— Саш, — сам снимаю её пальто, сам накидываю его ей на плечи, а она так привычно вздрагивает. Оборачивается, только сейчас, в шаге от меня, осознав, что исчезнуть не попрощавшись ей не удастся, и смущённо глаза в пол опускает. Медовые, чистейший янтарь…

— Саш, до дому меня подкинь? — шепчу, уткнувшись своим лбом в её, а она краснеет, торопливо отступая назад.

— Не могу… И родители твои… Думаю, вам всем не мешало бы поговорить.

— Поговорили уже. И прости, не хотел, чтобы ты это видела, а оно как-то само…

— Само… — повторяет задумчиво, с трудом совладав с непослушными пуговицами, и наверняка прямо сейчас заготавливает речь: что нельзя так, что я женат и жена моя такого побега не заслужила. Вполне в её духе, ничего нового…

— Ладно, — из неожиданностей только это: кивок головы, пронзительный взгляд, в котором невозможно ничего прочитать, и протянутое мне пальто — на этот раз моё.

— Так просто? — удивляюсь, выходя на улицу в одной рубашке, и не чувствуя холода, к её жестянке плетусь.

— Трудностей с нас на сегодня хватит.