Глава 31

Саша

Нужно быть добрее, так моя бабушка говорила. Всякий раз, когда Ванька совершал набеги на кухонный шкаф, разорял конфетницу и прятал пустые шелестящие фантики в карманах девичьего халата, в попытке переложить вину за свою шалость на мои плечи, бабушка лишь беззлобно хихикала, поправляя постоянно норовящие соскользнуть с носа очки.

Ну, не умела она ругаться. Даже когда в пятнадцать, мой брат умыкнул ключи от её Лады и, бахвалясь перед местными шалопаями, помял бампер о мусорный бак, и то на крик не расщедрилась. Разъярённого отца по плечу гладила, Ваньке платок в руку пихнула, чтобы утёр разбитый нос, и, тяжело вздохнув, одну лишь фразу вымолвила:

— Что поделать? Не убивать же его теперь! Главное, что цел остался!

Сейчас, до боли в пальцах вцепившись в протёртую баранку руля, гляжу на знакомый внедорожник, водитель которого устроился на капоте и с наслаждением травиться сигаретой, и впервые задумываюсь: а была ли она права? Когда вот так просто закрывала глаза на наши проказы? Когда призывала мириться, вместо того чтобы хорошенько оттаскать за уши виноватого? Вряд ли. Ведь если из Ваньки и вышел толк, я совершать ошибки не разучилась…

— Где тебя носит, Сань? — брат резво соскакивает на землю, откидывая в сторону дотлевающий фильтр, и, размашистым шагом сократив расстояние между нами до минимума, с тревогой вглядывается в моё побелевшее лицо. — Случилось чего?

Катастрофа. Во вселенских масштабах так, мелкая неурядица, а для меня и моего хмельного пассажира едва ли не конец света…

Пожимаю плечами, до сих пор не в состоянии вымолвить ни слова, и единственное, что могу, на ржавую Ладу кивнуть. Она жмётся к видавшей виды зелёной Ниве соседа сверху и смущённо подсвечивает окутанный темнотой двор жёлтыми глазницами фар, мешая мужчине разглядеть причину моих переживаний. Потому он и хмурится, спиной пятясь к бабушкиному наследию, с каждым шагом всё хуже скрывая зародившиеся в его душе опасения: шапку с макушки стягивает, рассеянно, раз пять проходится пятернёй по волосам, а когда, наконец, устраивает локоть на крыше автомобиля, тут же наклоняясь к окну, громко, как может лишь он, присвистывает:

— И где ты его откопала? — не одной смешинки во взгляде, а уголки губ всё равно вверх ползут. В отличие от моих, что теперь, похоже, надолго забыли, как нужно улыбаться…

— В доме его родни. Вань, он коньяка перебрал… Отключился едва ли не сразу, как в машину сели. Не бросать же его?

— Действительно! — брат усмехается, а я взгляд туплю. Аккурат на носки своих парадно-выходных сапог: натуральная коричневая замша, мех внутри ещё новенький, не протёртый… И с чего я взяла, что ужин с Ковалевскими подходящий повод для выгула своей лучшей обувки? Ведь после таких посиделок желание только одно — отмыться поскорей. И с Незнакомцем что-то решить:

— Я его домашний адрес не знаю. Пыталась растолкать, а он только мычит в ответ. Пришлось с собой взять.

Не матери же его сдавать, ведь пусть это вполне логично, но вновь встречаться с Мариной я желанием не горю. Боюсь память услужливо мне подсунет под нос отвратительные картинки: чужие руки на её раздувшейся талии, тонкие губы, беспорядочно разгуливающие по её влажным щекам… Даже сейчас от одной мысли об этом в дрожь бросает:

— Выручай, раз уж приехал… Зачем, кстати?

Не воскресенье же… А если обойти ухоженного Ванькиного коня и заглянуть в багажник, наверняка без проблем отыщу в нём дорожную сумку.

— Тоскливо стало, Рождество как-никак. Решил, а смысл до выходных ждать? Вон, даже еды навынос взял… Хотя стоило догадаться, что ты ни одного вечера без приключений не можешь! Прогонишь теперь?

— А ты моего найдёныша до квартиры дотащишь? — перехожу на шантаж и вздыхаю с облегчением, когда пусть и нехотя, но Ванька всё-таки кивает. С тяжёлым вздохом открывает пассажирскую дверь, легко поборов сопротивление, подхватывает перебравшего гостя подмышки и, больше не задавая вопросов, к подъезду тащит. Легко так, словно весу в моём Незнакомце не больше двадцати килограммов.

Не кряхтит даже тогда, когда карабкается с ним по лестнице, обтираясь своей курткой о разрисованные подростками стены. Только в прихожей, когда и Глеб приоткрывает глаза, с трудом пытаясь сфокусироваться на наших уставших лицах, с облегчением выдыхает, усадив свою «поклажу» на обувную лавку:

— И куда его?

— В зал. Я сейчас ему постельное застелю, дай только обувь снять…

— Может, ещё пижаму на него натянем? Не глупи, и так сойдёт, — с трудом дождавшись, когда дорогие итальянские ботинки упадут на прорезиненный коврик у моей двери, мужчина заставляет гостя подняться и словно мешок с картошкой бросает его на мой диван. — Покрывало сверху кинем и нормально… Чёрт, и в кого ты у нас такая малахольная?

— В бабушку, — выдаём синхронно и, обменявшись слабыми улыбками, в прихожую выходим.

Всё. Выдохнуть можно… а не получается никак. Ведь обманула я Ваньку — мне крепкий сон Незнакомца только на руку. Едва оказалась с ним один на один в пустом салоне, и страх запустил свои холодные пальцы прямиком в мою душу — чужая тайна нормально дышать не даёт. От одной мысли о предстоящем разговоре в панику впадаю… Даже сейчас, когда и говорить не нужно и брат, огромной стеной, за которой я могу чувствовать себя в безопасности, возвышается рядом. Смотрит на меня с явным осуждением, лениво молнию на куртке расстёгивает…

— Ну, теперь-то объяснишь? — бегунок послушно вниз скользит, а у меня от этого скрежета мурашки по рукам… — Саш, у него же жена есть. Беременная, на минуточку!

Или от этих слов я зябну? Пальто до сих пор не сняла, а холодно так, слово голая на декабрьском ветру оказалась. И обнимать себя за плечи бессмысленно, и убеждать себя в том, что я всё сделала правильно бесполезно — укор в Ванином голосе никаких шансов мне не оставляет. Прочищаю горло, почти не двигаясь, пока заботливый брат стягивает с моей шеи объёмный шарф, и, тяжело вздохнув, признаюсь:

— Нет у него жены. И брата, похоже, тоже нет…

Всё, во что я так упорно верила за нас двоих — всего лишь обман. Обман, который никак не укладывается в голове: картинки перед взором мелькают, а понимания ноль. Пусто. Потому что лишь одна мысль криком кричит — раньше всё было проще. Безболезненнее, что ли? Не для меня, терзаемой чувством вины, а для моего Незнакомца, что мирно сопит в паре метров от нас, и даже не подозревает, как круто изменится его жизнь уже завтра утром. А она изменится непременно… Как и он сам… Ему выбора не оставили — такая правда ещё никого счастливым не сделала.

— Вань, я тебя на свою кровать уложу, — отмираю, непослушными пальцами расстёгивая пуговицы, и, сбросив с плеч тяжёлое пальто, на скамейку сажусь.

— А сама как же?

— На раскладушке, — один чёрт уснуть мне сегодня уже не удастся. — Ты только за вещами своими сбегай. И пакет с едой не забудь, я сегодня ничего не готовила.

Не до этого было: весь день к страшной пытке готовилась, а пытать меня, похоже, никто и не собирался… Брат вновь привычно хмурит брови, покосившись на прикрытую дверь гостиной, а я губу закусываю:

— Иди, не съест он меня.

Безобидный. Скорее я ему сердце разобью, едва вывалю на него неприглядную правду: его прошлое, действительно, стоило позабыть. Закопать под толстым слоем песка и никогда не вооружаться лопатой.

— Иди, и ключи не забудь, — выпрямляюсь на ногах, сама протягивая мужчине металлическую связку, и прежде, чем он успевает переступить порог, в ванную ретируюсь. Не знаю, от него ли спасаюсь, или от внезапно вернувшегося ко мне квартиранта, но своё отражение в зеркале разглядываю долго. Так долго, что искры из глаз летят: мои бледные щёки расплываются перед взором, волосы, слегка влажные от растаявшего снега, бесформенным пятном растекаются по плечам… Тянусь к расчёске, вознамерившись хотя бы их привести в порядок, раз с остальным у меня до сих пор не клеится, но прежде, чем касаюсь пальцами гребня, от звука дверного звонка вздрагиваю. Пронзительного, словно сирена, предупреждающая об опасности, разрывающего тишину. Ведь ничего хорошего за дверью меня не ждёт — у Ваньки есть ключи.

* * *

Глупо это — надеяться, что за наглухо запертой металлической дверью мне удастся отгородиться от всех проблем. В миллион раз глупее — верить, что стоит мне только зажмуриться, до боли впиться ногтями в собственные ладошки, и образ взволнованной женщины, безостановочно выжимающей кнопку дверного замка, тут же развеется в воздухе. Растворится, исчезнет и оставит после себя лишь следы от ботинок на не мытом полу в подъезде…

Не бывать этому. Не сейчас, когда, размазывая слёзы по побелевшим щекам, Марина в отчаянии ударяет кулаком по двери, и, привалившись плечом к грязной стене, молит:

— Я же знаю, что вы дома. Я просто хочу объяснить…

Не дышу. Почти не двигаюсь, но даже не сомневаюсь, что стук моего сердца слышен сейчас всей округе. Слышен ей — бледной, уставшей и совершенно разбитой осознанием неминуемого конца. Ведь иначе, не проделала бы этот путь, не тарабанила бы в дверь, грозясь в любое мгновение перебудить моих соседей… Не рыдала бы так отчаянно, вынуждая кровь в моих жилах леденеть от тех мук, что так легко читаются на её лице.

Вздыхаю, обеспокоенно оглядев прихожую, в которой уже не скрыть следы пребывания Глеба, и, взяв себя в руки, решительно проворачиваю замок. Он щёлкает непривычно громко и заставляет сердце испуганно сжаться под плотной тканью простого трикотажного платья… А как иначе, если женщина тут же впивается пальцами в мой рукав?

— Саша… Я боялась, что вы не откроете, — шмыгает носом, торопливо мазнув по щеке свободной ладошкой, и без всякого приглашения, решительно переступает порог. — Вы так быстро уехали… Даже не дали мне шанса всё объяснить!

А был ли смысл? Ведь, как ни крути, объясняться она должна не со мной… Со своим мужем, что прямо сейчас устроился на моём диване: забросил руку за голову, смял старенький плед, подложив его себе под бок, и под довольное урчание истосковавшейся по нему Зефирки, мирно сопит, не ведая, какая драма разворачивается в моей прихожей.

Закусываю губу, затравленно глянув на дверь гостиной, и прежде, чем эта женщина заметит итальянскую обувь, выглядывающую из-под лавки, головой качаю:

— Зря приехали. Меня ваша личная жизнь не касается.

Теперь уж точно, когда никаких сомнений не остаётся, что с жизнью Глеба она больше не связана — распуталась, расплелась, разделилась на две тропинки, которым уже никогда не пересечься. Они расходятся в разные стороны, и даже этот малыш, которого она на автомате касается дрожащими пальцами, ситуацию не спасёт.

— Саша, всё не так… — как не спасут и слёзы, что с новой силой торопятся скатиться по её щекам и нырнуть в ворот тёплого пуховика. Она его расстёгивает, похоже, до сих пор не теряя надежды хоть что-то исправить, а я в кухню ухожу.

Торможу у окна, любуясь усыпанным звёздами небом, и не оборачиваюсь, когда Марина опускается на один из стульев. Молчит, сверля глазами мою прямую спину, а когда и сама понимает, что тишина между нами уж слишком затянулась, бросает еле слышным шёпотом:

— Когда-то мы с Глебом были идеальной парой. С ним по-другому невозможно: он чуткий, сдержанный, заботливый… Пожалуй, самый заботливый из всех, кого я знаю, — начинает робко, ёрзая на неудобной табуретке, и испуганно вздрагивает, когда Маркиза запрыгивает к ней на колени. — Я его не заслужила, Саша. Поэтому, так долго не верила ни в его любовь, ни в то, что у нас действительно может что-то получиться. Как видите, я была права.

Смех этот, что срывается с её губ, невесёлый, горький… Касается моих ушей и россыпью колючих мурашек бежит вниз по позвоночнику, вынуждая наконец взглянуть этой женщине в глаза. Потому и разворачиваюсь, впервые без капли стыда стойко выдерживая её тронутый печалью взгляд:

— Глеб абсолютно прав. Мы, действительно, разошлись… В конце ноября, за неделю до юбилея Ирины Васильевны. Он даже ушёл благородно: без криков, скандалов, раздела имущества… Просто собрал свои вещи в сумку и бросил ключи на комод, — она улыбается слабо, а я бледнею, крепче обнимая себя за плечи. — Господи, он даже родителям не рассказал. Пожалел, наверное, ведь кроме них у меня никого. Своих похоронила, а тётками бог обделил, — выдыхает, закусывая губу, и вновь находит меня глазами. — Они всё, что у меня есть… Наверное, вы скажете, что мне стоило сразу ему признаться, но я решила, что это Вселенная мне второй шанс даёт. Что я заслужила этот шанс, понимаете?

Вряд ли, только в моём ответе она не нуждается: несмело касается мягкой шёрстки навязчивой кошки, но, видимо, тут же передумав тратить на неё время, сбрасывает бедолагу с колен.

— Вы ему уже рассказали?

— Нет, — хмурюсь, отчётливо расслышав вздох облегчения, что сорвался с искусанных губ, и прежде, чем на них расцветёт слабая улыбка, добавляю. — Не успела ещё, но промолчать не смогу.

— Даже если я поклянусь, что Слава остался в прошлом? Боже мой, Саша, вы ведь не понимаете, — она подскакивает со своего места, теперь обеспокоенно меряя шагами кухню, а я зябну от того, как странно поблескивают её голубые глаза. — Наша связь со Славой была ошибкой. Роковой, чудовищной, глупой — называйте как хотите… Но вы даже представить себе не можете, сколько раз я уже пожалела об этом поступке. Сколько ночей я проплакала, неспособная изменить прошлого… Только, кто у нас не без греха? Вот вы… Неужели никогда не ошибались? И неужели не воспользовались бы возможностью всё исправить, зная, что от этого выиграют все?

Все?

— Вы и Слава?

— Сам Глеб! Наш с ним ребёнок, его родители… Саша, хотя бы ради них, дайте мне время! Мама Ира не перенесёт такого удара… Боже, она же меня не простит!

Она вновь опускается на стул, на этот раз обессилено уронив лицо на покоящиеся на столе ладони, а я, только сейчас задумываюсь: кого она пытается удержать? Мужа, которого предала вместе с самым близким ему человеком, или его родню, сдувающую пылинки с её поникших плеч? Чёрт знает…

— Я не могу, — да и какая теперь разница, если факт остаётся фактом? — Вы ему изменили, Марина…

— А он изменил мне! С вами, — вскидывает зарёванное лицо, опаляя мои пунцовые щёки обезумевшим взором, и, поддавшись вперёд, накрывает мою ладошку своей. — Думаете, я не заметила, как он на вас смотрит? Думаете, я не знаю, куда он ездил все эти дни, вместо того, чтобы провести время со мной? Узнать меня заново, если память никак не хочет к нему возвращаться… Да бросьте, Саша! Я ведь не дура, и я вовсе вас не виню… Господи, я заслужила, ясно? Всё заслужила сама, разрушила этими же руками… Только, если я могу всё исправить, если сама судьба даёт мне шанс спасти нашу семью… разве я имею право им не воспользоваться? Теперь, когда вынесла урок из собственного поступка?

Господи, она с ума сошла… Смотрит на меня с такой надеждой, что в горле встаёт ком, грозящийся вот-вот прорваться наружу громким всхлипом, и словно этого мало, как заведённая повторяет всего лишь одно слово:

— Пожалуйста! — просьбу, которую я никогда выполнить не смогу… Безуспешно пытаюсь избавиться от её пальцев, крепко сомкнувшихся на моём запястье, и побелевшими губами ответ даю:

— И не просите. Это подло, Марина…

— Не менее подло, чем соблазнять чужого мужа! Вы же и сами не ангел… Так почему судите меня?

— Потому что наши с вами ошибки несоизмеримы!

— Разве? — я морщусь, от того, как безжалостно она впивается в мою ладонь длинными ногтями, а она ухмыляется горько, резко отбрасывая мою оцарапанную руку в сторону. — Ваше незнание ничуть вас не оправдывает! Не даёт вам права смотреть на меня свысока, потому что, по сути, вы ничем меня не лучше… Но в отличие от вас, мне есть что терять… Пожалуйста, не лезьте в мою семью, не лишайте ребёнка отца… Просто забудьте и всё, — выдаёт так легко, словно в просьбе её нет ничего аморального.

Садится поудобнее, упираясь макушкой в стену, отчего один из задетых снимков Тотошки с грохотом валится на стол, и, нежно погладив живот, глотает слёзы, громко шмыгая носом:

— Вдруг нас ещё можно спасти? Хотя бы ради него? — кивает на свой живот и яростно смахивает влагу с ресниц. — Ну, что вам стоит? Я ведь не прошу вас лгать, я прошу лишь не говорить… И поверьте, как только родится сын, Глеб оттает. Он ведь всегда мечтал о ребёнке… А я сделаю всё, чтобы вы не пожалели об этом решении. Сделаю его счастливым, Саша. Вы ведь желаете ему счастья?

— Вы с ума сошли. Разве можно о таком просить? — обманывать, лучше других зная, как важно для Глеба докопаться до правды. Обманывать только лишь потому, что она внезапно его оценила. Оценила, а несколько часов назад даже не думала вырываться из запретных объятий… Вспоминаю, с каким пылом Слава покрывал поцелуями её лицо и, отбросив в сторону милосердие, разумный вопрос задаю:

— Это же бред… Даже если я промолчу, что это изменит? Память может вернуться к нему в любой момент…

— А может не вернуться никогда, — осекает меня, мгновенно меняясь в лице, и, подскочив со стула, подходит ближе, заставляя меня вжаться в заставленный цветами подоконник.

— Я на коленях буду просить! Вы этого хотите, Саша? Так я готова, готова на всё: умолять, бросаться вам в ноги! Боже, да я что угодно сделаю, — и впрямь, порывается упасть на колени, но прежде чем я успеваю опомниться и подхватить её под локоток, вздрагивает, испуганно хватаясь за поясницу. — Боже мой, Саша… Ну что вам стоит? Я прошу лишь немного сочувствия…

И этого же сочувствия от окружающих просил Глеб. Просил малость: быть с ним откровенными, перестать водить за нос и позволить, наконец, стать самим собой. Разве хоть кто-то к его просьбе прислушался?

— Нет, — мотаю головой, и не на шутку пугаюсь, когда в ответ на мой отказ, Марина постанывает в голос… Впивается пальцами в столешницу и, выдыхая воздух через сложенные трубочкой губы, кажется, готовится к очередному раунду: где я должна буду смотреть на её страдания, где она будет молить, чтобы я эти страдания прекратила. Пытка, настоящая пытка, к которой никто из нас не был готов. Пытка, которую кто-то из нас должен скорее закончить.

— И не просите меня, — сочувственно касаюсь её спины, и прежде, чем она успевает покачать головой, отказываясь сдаваться, прячу подрагивающие пальцы в карман. Ледяные пальцы, на которых наверняка остался ожог от прикосновения к такому же ледяному плечу. — Я попрошу брата отвезти вас домой… Уже поздно, Марина.

Слишком поздно для разговоров и попыток переписать начисто собственную жизнь. Нужно набраться смелости, закончить эту главу и перевернуть страницу… Жаль, что убитая горем женщина этого не понимает. Рыдает в голос, пока я бреду к двери, а стоит мне коснуться ручки и вовсе, стонет, как раненный зверь, брошенный мной умирать на каком-нибудь пустыре. Кажется, соленые капли бесконечным потоком льются из её глаз, и если замереть на секунду, прислушаться, я отчётливо услышу дробь капающих на пол капель…

— Саша, — бледнею, только сейчас осознав, что этот звук мне вовсе не мерещится, и одновременно с Мариной за сердце хватаюсь.

Не так должен был закончиться этот сумасшедший день.