Глава 37. Правда

Азур

Тишина в зале Совета взрывается оглушительным грохотом. Скамьи с визгом опрокидываются, эльфы вскакивают, их изящные руки тянутся к церемониальным кинжалам.

Звон стали – десятки клинков выхвачены в одно мгновение, и все они нацелены на меня. Я – огромное, чужеродное пятно в этом утонченном мире резного дерева, шёлковых ковров и приглушенных разговоров.

Слишком большой, слишком опасный, слишком нелепый. Мне здесь явно не место. И всё-таки я здесь. И у меня есть миссия.

Я смотрю на Себастьяна. На его кубок, к которому он не прикоснулся. Провал. Всё пошло не по плану. И как теперь решить вопрос, я не знаю. Но я должен! Ради нас с Линой, даже если я отсюда не выйду живым, наши отношения должны оправдаться.

Она не должна быть врагом для своего народа. Она должна жить в мире и безопасности. Должна быть свободна.

Поэтому я усиленно думаю. Меня ничего не беспокоит кроме проклятого кубка, который Себастьян не выпил. Даже стражники, которые окружают меня. Они приближаются ко мне с опаской, но я на них не реагирую.

Себастьян стоит и смотрит прямо на меня. Его лицо искажено гримасой – смесью дикого торжества и животного страха. Он указывает на меня тонким, дрожащим пальцем.

– Варвар! Он здесь! Убить его!

План рухнул. Камень сокрытия мёртв, его магия иссякла в самый критический момент. Но пока я жив, пока могу действовать… ещё есть шанс. Например, обратиться к тому, кто может услышать.

Перевожу взгляд на отца Лины. Он настороженно смотрит на меня. И я понимаю, что он боится. Не только меня, но и того, что о «позоре» его дочери станет известно всем. Меня пронзает понимание.

Он сказал, что орки похитили его дочь. Или ещё какую-то подобную чушь.

– Я пришел не за войной, – мой голос грохочет под сводами, заглушая хаос. Я говорю громко, чтобы все услышали. – Я пришел за справедливостью. Для неё.

Отец Лины медленно поднимается с места и презрительно смотрит на меня. Задирает подбородок, пытаясь казаться больше, значимее.

– Ты, чудовище, осмелился похитить мою дочь, и ещё говоришь о справедливости? – шипит он.

– Я не похищал её. Я дал ей выбор. То, чего вы ей никогда не давали. И Линариэль выбрала меня. А вас предали те, кому вы доверяли, – перевожу опять взгляд на Себастьяна.

По залу прокатывается удивлённый вдох. Кажется, им невероятно сложно представить, что эльфийка выбрала орка. Что ж. Таких эльфиек уже три. Представляю, их шок, если бы они увидели это.

Себастьян опускает глазами, изображая скорбь, но уголки его губ подрагивают от едва сдерживаемого торжества. Он чувствует себя в безопасности. Непотопляемым.

– Среди вас стоит предатель. Себастьян, – добавляю я, чтобы не осталось сомнений, на кого я тут намекаю.

– Он врёт! – выкрикивает Себастьян. – Не слушайте этого дикаря! Каждая секунда, что он дышит нашим воздухом – осквернение! Нужно уничтожить его! Отправить в темницу! Повесить!

Ярость, которую я сдерживаю всё это время, закипает во мне лавой. Слова заканчиваются. А раз они не работают, нужно применять силу. Проверенный способ.

Во мне просыпается естественный инстинкт. Природный, самый верный. Инстинкт защитить свою самку, сокрушить врага.

– Есть только одна правда, – рычу я, и мой взгляд приковывается к серебряному кубку, стоящему перед Себастьяном. – И она в этом вине.

И я делаю рывок.

Всё происходит за одно мгновение. Моё тело, привыкшее к молниеносным атакам в лесу, срывается с места. Стражники, застигнутые врасплох этой наглой отчаянностью, не успевают среагировать. Я прорываюсь сквозь их ряды, как таран.

Себастьян вскрикивает, его глаза расширяются от ужаса. Он пытается отшатнуться, но моя рука, словно железная клешня, впивается в его горло. Второй рукой я хватаю кубок.

– Открой свою гнилую пасть для правды! – реву я ему в лицо и с силой вливаю ему в глотку всё содержимое чаши.

Он давится, захлёбывается, вино смешивается со слюной и стекает по его подбородку. Он бьётся в моей хватке, как пойманная птица.

Потом на меня обрушивается вся тяжесть эльфийской стражи. Десять человек. Пятнадцать. Не разбираю. Они валят меня на пол, холодный камень больно бьёт по лицу.

Колени, локти, вес доспехов – всё давит на меня, выбивая воздух из лёгких. Я из последних сил поворачиваю голову и вижу Себастьяна. Он, кашляя и срывая голос, что-то кричит стражникам, его лицо перекошено истерической яростью.

И в этот самый миг грохочут тяжёлые двери.

В зал вводят кого-то.

Моё сердце замирает, делает одну отчаянную попытку вырваться из груди, а потом обрушивается в ледяную пропасть. Лина.

Её ведут под руки двое стражников, как самую отъявленную преступницу. Её лицо мертвенно-бледно, роскошные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, платье испачкано. Но в её глазах – не страх, а яростный, неугасимый огонь, который я так люблю.

За ней – Сильвэрин и Фэйриэль, их головы гордо подняты, на щеках следы грязи и усталости, но позы говорят о несломленном духе. И Груг с Хелгаром. Их мощные руки скручены за спиной магическими путами, но они вышагивают с таким видом, будто это они захватили тронный зал и теперь снисходительно осматривают свою новую собственность.

И… Эрион? Рядом с ними. Его взгляд полон странной решимости, он смотрит прямо на старейшин, не отводя глаз. Его-то сюда как занесло?

И тут Лина замечает меня. Всё хладнокровие испаряется с её лица в одночасье.

– Азур!

Она делает отчаянный рывок вперёд, ко мне, но стражи грубо оттягивают её назад. Её пальцы сжимаются в беспомощные кулаки.

И тогда её взгляд, полный слёз и ярости, переводится на Себастьяна. Он, всё ещё давясь и вытирая рот, пытается придать своему лицу выражение оскорблённой невинности.

– Это всё ты! – начинает Лина ледяным тоном. – Ты стоишь за моей болезнью! Ты отравил меня! Ты пытался скинуть меня в обрыв! Всё это… всё это ради власти! Ты – жалкий, ничтожный эльф, готовый растоптать всё ради кресла в Совете!

Она выплевывает эти слова, и каждое из них звучит, как пощечина. Весь зал замер, заворожённый этим спектаклем. Даже отец Лины открывает рот и не может ничего сказать. Старейшины смотрят то на неё, то на Себастьяна. Давление на мои спину ослабевает – стражники тоже смотрят.

Себастьян застывает. Он смотрит на Лину, но в его глазах нет больше ни притворства, ни страха. Только пустота. Горькая, бездонная пустота.

Его взгляд медленно скользит по изумлённым лицам старейшин и останавливается на отце Лины.

Тишина становится невыносимой.

И он говорит. Всего два слова. Тихо, отрешённо:

– Да. Я.