ГЛАВА ПЯТАЯ, В КОЕЙ ПРИЕМ В СОЛИДНОМ КУПЕЧЕСКОМ ДОМЕ ПЕРЕТЕКАЕТ В ПРИЛЕЖНОЕ РАЗЫСКАНИЕ
«Карта Гроб имеет негативное значение. Она связана со смертью, болезнью, крушением надежд, неудавшимися планами, потерей чего-либо или кого-либо».
Таро Марии Ленорман. «Руководство для гадания и предсказания судьбы»
Бальное платье для барышни вещь первой необходимости, а сыcкарю – тоже иногда не последней. Но пакуй я багаж сама, бального наряда прихватить бы не догадалась. Счастье, что собирал меня в дорогу Эльдар, и что он попросту переместил в сундук все содержимое гардероба. Выглядеть нынче ослепительно мне не требовалось, лишь прилично, чтоб, не дай боже, никого из местных барышень не затмить, но и внимания лишнего затрапезностью не привлечь. Поэтому облачилась я к вечеру в серый с серебром нарядец, дополнила ансамбль белыми чулками (так отчего-то положено), белыми же перчатками до локтей и атласными туфельками на низком каблуке.
– Перфектно, - решил Мишка, за что получил легкий подзатыльник, нечего чужие паразитные словечки присваивать.
Настроение было паршивым, но это от голода. Перед балом девицам питаться строго настрого запрещалось, а запахи их кухни доносились весьма аппетитные. Хозяйственный Мишка успел к моему возвращению накошеварить.
– Теперь самое главное, - вздохнула я тяжко, - с волосами что-то сделать надобно. Я попыталась к куафюрам за прической бальной заскочить, но там ни одного мастера свободного не оказалось, всех уже клиентки по домам растащили.
– Так, а чего тебе на голове накрутить?
Я пожала плечами:
– Да что угодно, лишь бы туда цветов натыкать, девицам так полагается.
Кивнув на столик, где в чайной чашке мокли стебельками желтые бутоны, я исторгла новый вздох. Цветы пришлось хватать те, что остались. «Храм Флоры» после полудня походил на разоренное гнездышко садовых нимф.
– Садись, - велел пацан, подхватывая волосяную щетку. – Шпильки какие брать? Обычные?
– Нет, блестящие, с серебренными головками, они должны с отделкой платья сочетаться. В коробочке с украшениями посмотри.
– Сочетаться еще все должно? - Шарудел Мишка в шкатулке. - Так чайные розы тогда вообще ни к селу ни к городу. Погоди!
Он сбегал на кухню и щедро плеснул в чашку из пузатой бутыли.
– Это что?
– Синька. Цвет по жилам цветочным сейчас поднимется, лепестки… – Он нагнулся над столиком, стал бормотать какую-то рифмованную дребедень, простецкий огородный заговор. – Вот. Позеленели.
Я посмотpела и рассмеялась:
– Капуста. Чисто капуста. Сам такое носи.
Мишка смутился и покраснел. Отсмеявшись, я решила:
– Ладно, без цветов обойдемся, на эксцентричность столичной барышни и не такое спишут.
Присев на пуфик к зеркалу, я отдалась на волю самоназначенного куафюра. Щетка размеренно двигалась, волосы потрескивали, шпильки занимали положенные места.
– Директриса там точно будет, - сказал Мишка задумчиво. – Ты с ней, Γеля, поосторожней, хитрая она баба.
– Разберемся мы с твоей Чиковой.
– Как?
– По закону. Как только смогу чин свой перед Григорием Ильичом открыть, сразу проверку в городском приюте организую. Неаккуратно Елена Николаевна делишки свои проворачивает, девушек на панель отправляет, а у них желтых билетов не имеется. Достаточно любую из них дернуть, вся схема посыплется.
– А барыня скажет…
– Да что б не сказала, - перебила я, - cлова веса не имеют, только документы. Можешь мне как-нибудь волосами ухо прикрыть?
На бал я собиралась отправиться вооруженной полезной «жужей». Мишка выпустил локон справа, накрутил его на палец, отпустил:
– Так?
– Перфектно. - Пацан действительно справился с задачей отменно, свернул жгутами пряди от затылка, поднял башенкой, закрепил ее спирально серебряными шпильками. - Тебе не в карманники, в парикмахеры дорога.
– Или в сыскари, - улыбнулся Мишка. - Я на базаре пацанов знакомых порасспрашивал. Не боись, не выдадут. Так вот, слухи среди фартовых ходят про деньги немалые, которые при приставе покойном должны были найтись непременно,только не нашлись.
– Наши сто тысяч? - кивнула я под кровать на саквояж, засовывая в тайный боковой кармашек платья футлярчик с зоринским амулетом, больше туда ничего не помещалось, ни очков, ни, тем более, револьвера. Оберег приказной тоже пришлось снять, в неглубоком декольте серебряная цепочка смотрелась нелепо. - Откуда они вообще появились?
– Давилов который, ну в приказе служит, Евсей, он же пьяница первостатейный. Напился третьего дня в рюмочной и плакал, что Блохин на лапу взял, а как помер, денежки тю-тю.
– Что же он три почти месяца не плакал, а третьего дня завел?
Пацан фыркнул:
– Может он и раньше сокрушался, только до меня прежде слухов не доходило. Тут же важно, про что спрашивать.
– А ты что думаешь?
– Брехня. Не такой человек покойный Степан Фомич был.
– Тогда почему его около денег нашли?
– Мне тоже об этом подумалось. - Мишка отложил щетку, заложил за спину руки, прошелся от стены до кровати. – Пятое груденя, Параскевы день, подают у собора хорошо, от службы до заката самого.
– Ну, – азартно поторопила я. - Ты нищих опросил?
– Из наших, приютских,там вовсе убогие побираются, котоpых к воровству пристроить не удалось. Костыль, ноги у него совсем сухие, но котелок варит будь здоров, припомнил, что видел в тот день, как пристав из приказа выходит.
Замерев, я уставилась на отрока во все глаза,тот закончил торжественно:
– Уехал верхом на лошади неклюдской,и неклюд же, на другой, его сопровождал.
Изобразив аплодисменты, я спросила:
– Табор от города далеко?
– Ехать туда не понадобится. - Мишка театрально поклонился. - Завтра ярмарка в Крыжовене начнется, в том числе и торги лошадиные, неклюдов в город набежит преизрядно. Я Костылю рубль пообещал , если он того самого мужика заметит, да мне весточку передаст. Дашь рубль?
– В сундуке сам возьми.
Доверию пацан обрадовался больше чем похвале. За окном уже звенели санные бубенцы, я побежала в сени, набрасывая на плечи шубу.
– Еще одно скажу, – нагнал меня Мишка. - Может оно и не к спеху, но знать ты должна. Я тут по разным комнатам шмонал…
– Значит так, - придержала я мальчишеские плечи, – нанимаю тебя, Михаил Степанов своим временным сыскарским помощником, с жалованьем… рубль в день,и дозволяю в интересах следствия шмо… то есть проводить обыски по собственному разумению. Докладывай, что обнаружил при обыске?
– У Дуньки в горенке под матрацем пук соломы и человечков плетеных четыре штуки.
– Молодец, – похвалила я и распахнула на стук входную дверь. - Ступай, Миха, почивать, Григорий Ильич вернет меня после празднества в сохранности.
Господину Волкову пришлось отступить, столь стремительно я к нему выпорхнула. Отступать было некуда, крыльцо за его спиной заканчивалось ступенями. Дверь хлопнула, я ахнула, схватила мужчину за талию, удеpживая, шуба соскользнула, плечи моментально куснуло морозом.
– Ева, - шепнул интимно пристав и опустился на ступеньку, не размыкая объятий. Теперь наши лица оказались на одном уровне в самой неприличной близости.
– Грегор, - ответила я в тон и громко расхохоталась. - Приберегите ваш пыл для зрителей.
Про соломенных человечков я думать перестала, одна мысль только в голове помещается, высвободилась, попыталась присесть за шубой, стукнулась лбом о лоб Волкова, наклонившегося с той же целью.
– Примета? - спросил Григорий Ильич, ушиб не потирая, напротив, набрасывая на меня многострадальную шубу. - Берендийская примета, нам с вами, Евангелина Романовна, нежная дружба предстоит.
– По учебникам фольклор местный изучили? - Волков подхватил меня на руки и нес к саням. Предосторожность при атласных туфельках нелишняя, но…
– Я велел грелку магическую под овчину установить, сейчас отогреетесь.
Посадив меня, он устроился рядом, набрасывая на обоих шкуру, велел вознице трогать. На тулупе мужика я заметила петлички и решила, что транспорт служебный. Ногам было тепло, как и прочим частям тела. Щекам вот несимметрично повезло. Правую подмораживало, в левую же горячо дышал спутник:
– По книгам.
– Что? - попыталась отстраниться я, но узость сиденья не позволила.
– И приметы,и уклад берендийский пришлось изучать мне по книгам.
– Вы в этом преуспели, - похвалила я, - Γрегор.
– Грегори. В туманной столице меня называли именно так: Грегори Волкав.
– Как вам будет угодно.
– И на «ты».
– Вас там на «ты» называли?
– В бритском наречии, - сообщили мне в ухо интимно, – нет дружеских форм вежливости,там все друг с другом на «вы», даже уличному псу перед пинком говорится: «Идите вы вон, блохастый попрошайка!» В берендийском все иначе, существует даже этот уничижительный словоерс.
– Ваше высокопревосходительство-с? - хихикнула я от щекотки. - Чего изволите-с?
– Перейти на «ты» со своей невестой, - сказал Григорий Ильич серьезно и, придержав мой подбородок, поцеловал в губы.
Поцелуй был понарошечный, легкий как перышко, но очень горячий,и длился для понарошечного слегка… гмм… Я-то в поцелуях не то чтоб собаку съела, но опыт кое-какой в столицах приобрела.
– Брудершафт засчитан, - перфектно изобразила я самый противный тон шефа, на меня он обычно действовал отрезвляюще,и тут не подвел. – Грегори,ты, я отзываюсь на Еву и…
– И носишь на безымянном пальце мое кольцо.
Попихавшись немного под шкурой, я там же оказалась окольцована. Выпростав руку, рассмотрела поверх белой перчатки массивный золотой перстень, плоской огранки сапфир крест на крест пересекали золотые же полосы.
– фамильная драгоценность, - пояснил Волков, - единственное, что мне на память от родителей осталось.
– Они умерли? Ох, прости, дурацкий вопрос. Мне очень жаль.
– Того, что ты дурочка? - Он шутил, но в глазах была печаль.
Я улыбнулась и пообещала:
– Непременно верну после представления.
– А твои родители, Ева?
– Тоже умерли, маменька в родах, папенька, когда я еще пешком под стол ходила. Меня мачеха воспитала.
За время, что мы ехали до белокаменных хором на Γильдейской улице, успели вполне дружески поболтать. Мне показалось, что возница направлял лошадку кружными путями, но я не стала ему на это указывать, очень уж было интересно. Григорий Ильич рассказывал о детстве, проведенном в бритской школе для мальчиков, похожей больше на тюрьму, о друзьях-приятелях, о том как поступал в столичную полицейскую школу, о работе в тамошнем приказе, почему-то не бритcком, а скотском, назвался он «Скотленд Ярд». А «ярд» переводится как «двор». Грегори объяснил, что давным-давно земли, на которых после возвели здание, принадлежали королю скотов.
Я рассказала про Орюпинск, малую свою родину, перескочила на Мокошь-град, чтоб чего лишнего пока не сболтнуть. Но и про столицу приходилось все цензурировать прежде чем на гора выдавать.
Бритские полисмены («мен» – это человек, а «полис» – полицейский),те что в столице, поголовно тростями вооружены, наподобие той, что меня от навской шерсти спасала. И обучают их теми тростями бой вести.
Я сказала, что в Берендии на палках только неклюды дерутся, ну так чтоб не просто друг друга со всей дури колотить, а искусство демонстрировать, и что ловкость Грегори с тростью еще в кабинете отметила.
Он заинтересовался, стал расспрашивать. Я пообещала на днях его к неклюдам отвести, чтоб своими глазами посмотрел. А потом почувствовала, что в тепле меня начинает клонить в сон. К счастью, уснуть не успела, сани въезжали в широко распахнутые кованные ворота.
Дом поражал богатством,и это даже со скидкой на традиционную кичливость Крыжовеня. Особняк в два с половиной этажа стоял в глубине двора, рассекаемого на равные половины подъездною дорожкой. Дорожкой? Целой аллеей, с ярко горящими фонарями по бокам. Сквозь большие окна виднелись человеческие фигуры, у крыльца сновали слуги в ливреяx, толпились сани и коляски.
– Самое время передумать, - пошутила я, - насчет Машеньки. Помрет Бобруйский,тебе все достанется.
Грегори страдальчески закатил глаза.
Он мне решительно нравился, этот Волков. При ближайшем знакомстве Григорий Ильич оказался своим братом сыскарем. Молодой, неглупый, расчетливый. То, что меня поначалу настораживало, объяснялось скорее его заграничным воспитанием. Но каков молодец. За каких-то пол года успел в своих Змеевичах обтесаться. Амбиции? Ну да, в нашем деле без них никак, сама грешна. А чего стоит история Грегори о том, как он,тринадцатилетний мальчишка, казенные препоны на пути в полицейскую школу преодолевал? Живо она с моим личным опытом перекликалась. Хороший парень, даже совестно на минутку стало, что я его морочу. Но совесть быстренько в дальний уголок задвинулась, не до нее. Работаем, сыскарики!
Приказные сани остановились у крыльца, Волков помог мне выбраться,тонкие подошвы туфелек на промерзшей брусчатке доставили пару неприятных минут. Двустворчатые двери распахнулись и я облегченно выдохнула, переступив через порог.
А лакеев-то сколько. А парики-то у них какие потешные. Оттенка жемчужный блонд. Явно конский волос в синьке полоскали, чтоб желтизну убрать. И ливреи презабавные, будто из театра одолжили после представления из жизни королевских заграничных фамилий. Эталонное дурновкусие. От погружения в столичное высокомерное самолюбование пришлоcь все же воздержаться, ряженые все были как на подбор: высокие, мускулистые, с широкими сильными плечами. Присмотревшись к ливреям, я заметила у некоторых выпуклости на уровне пояса. «Это, Гелюшка, не челядь вовсе, а личная гвардия господина Бобруйского, вооруженная и крайне опасная. А ты даже без оберега приказного, некого на помощь кликнуть будет, ежели в беду угодишь». На это я мысленно же возразила, что самое время научиться на себя расчитывать,и улыбнулась Γрегори, который как раз отдавал одному из слуг мою шубу. Волков улыбку вернул сторицей, будь я простою барышней, непременно бы сердечком затрепетала.
– Наш выход, Ева, - шепнул он, предлагая локоть.
Я руку приняла и вошла в залу, даже в две, ежели посчитать, планировка оказалась анфиладной, за танцевальным помещением виднелось следующее, с накрытыми столами. Во второй зал гостей пока не приглашали,или вовсе не пускали,там суетилась орда накрывальщиков, местный же бомонд переминался в бальном, разбившись на группки по интересам. Народу было преизрядно для небольшого Крыжовеня, наверное, под сотню. Купцы, некоторые с поcконными бородами и стрижками под горшок, но вcе, как один, во фраках, супруги и дочери их в кружевах, перьях и драгоценностях, молодые люди из разночинцев, чиновники, чьи жены одеты были на порядок скромнее купчих, какие-то представители богемы, опознаваемые по лоснящимся на сгибах фраках, парочка отставных военных, девицы-актерки, девицы не актерки. Заметив в отдалении бордель-маман Мишкину под ручку с томным нетрезвым юношей, я ей кивнула. Мария Степановна окинула меня оценивающим взглядом и исполнила глумливый реверанс.
– Лисица рыжая, - сказала она спутнику, – черт принес.
Слов я, разумеется, не слышала, но прочла их по губам без усилий. «Молодец, Гелюшка, перфектно учишься. Но «жужу» все-таки при первой возможности в ухо засунь».
Музыкантов определили в межоконный проем на некое подобие сцены. Дирижировал ими знакомый мне господин Бархатов, поездной попутчик. Экая стремительная карьера. Супруги его пока видно не было. Хозяева также не показывались, любым приличиям вопреки. Еще сочла я странным, что среди гостей не было представителей нетитульных рас. Ну хорошо, положим здесь нет купцов-неклюдов, но гнумы-то быть должны.
– Григорий Ильич, – подошел к нам господин Чиков, - наконец-то изволили лик нам свой начальственный явить. Я уж, грешным делом,испугался голодным нынче остаться. Барин велел без вас угощения не начинать.
Волков поклонился сперва даме поверенного, русоволосой и пышнотелой.
– Оплошал, Сергей Павлович, не предполагал даже своего особенного положения.
– Супруга моя, – сообщил Чиков, – Елена Николаевна, чиновничья дама, директриса нашей сиротской богадельни.
Сохранить приветливо-равнодушное выражение лица мне удалось лишь представив, как мозг чиновничьей дамы забрызгивает ее жемчужную диадему.
– Евангелина Ρомановна Попович, - ответил Волков лучезарно, - моя невеста.
Оказавшись в перекрестье злобных взглядов, я томно протянула:
– Ах, Грегори…, - и поправила локон, чтоб продемонстрировать сапфир на пальце.
Отчего ярилась Чикова, было более менее понятно, женская ревность, Εлена Николаевна наверняка на всех девиц так зыркает, а вот злоба ее мужа удивляла.
– Не будем более таиться, - жених поцеловал мне перчатку, - нашу чистую любовь от мира скрывать. У меня ведь, Сергей Павлович, едва сердце из груди не выскочило, когда Еву мою в поезде увидал. А она…
– Едва чувств не лишилась! – Поцелуи дошли до локтя и я выдрала руку, чтоб прижать ее к груди.
Толпящийся подле нас народ внимал легенде с восторгом, нравятся народу нашему любовные истории, отклик в душах находят. Чиков поглядывающий через плечо, перебил громко:
– А вот и Гаврила Степанович, величество наше драгоценное!
Злонамеренное устное оскорбление императорского сана фраппировало только меня. Когда Бобруйский шел через залу, прочие гости расступались и кланялись. Купец действительно отыгрывал величайшую особу. Его свита на шаг отставала, даже супруга. Как же она подурнела с момента фотографирования у Ливончика! На карточке была изображена молодая красавица, сейчас же по бальному паркету брела исхудавшая до прозрачности тень женщины. Плохо подогнанное платье, дорогое и модное, висело на ней беспомощными складками, блеклые волосы, причесанные и украшенные эгреткой с массивным камнем, казались седыми. А глаза! В них не было ничего, ни блеска, ни мысли, ни жизни. Мария Гавриловна, напротив, не изменилась нисколько. Плотная некрасивая девица, всем своим видом выражающая равнодушие и смирение. Третьей же спутницей Гаврилы Степановича оказалась актерка Дульсинея, жена Бархатова. Ее карьера, судя по всему,также пошла в гору,только по другому, если можно так выразиться, департаменту. Платье ее видела я две недели назад в витрине модного мокошьградского салона, розовый жемчуг с алмазной крошкой по подолу, жемчужный же пояс, розетки с бриллиантами, драгоценная канитель, накидка-болеро из страусиных перьев закрепленная на одном плече.
Когда хозяин приблизился на приличное расстояние, Волков с достоинством поклонился.
– Гришенька! – Бобруйский обнял его по–свойски. – Тебя только дожидаемся, голубь наш сизокрылый.
Слуги, упредившие купца о прибытии Григория Ивановича,и про невесту донести не забыли, потому что вторичных объятий удостоилась уже я:
– Евушка, доченька, рад знакомству. Надеюсь, Крыжовень тебе родным домом станет.
В прикосновениях Бобруйский себя не сдерживал, прошелся лапищами по спине, задержался на том, что пониже, сминая турнюр, проверил упругость, оcтался, кажется, доволен, уж больно горячо засопел.
Я пролепетала:
– Ах, вашество, какая честь, – и, неловко повернувшись, попала коленом именно туда, куда следует целить господам, покушающимся на филейную часть надежды столичного сыска.
Извинилась, всхлипнула, переждала, пока пострадавший утрет слезы,и исполнила реверанс. Грегори меня отрекомендовал, раскланялcя с дамами, поцеловал ручки Нинель феофановны и Марии Гавриловны, проигнорировав, впрочем, Дульсинею.
Бальный балаган продолжался. Некий ряженый господин громыхнул посохом о паркет и пригласил к столу. Бобруйский завладел моей рукой:
– Откушаем, детки, чем бог послал.
Мы с ним оказались впереди процессии и вошли в обеденную залу первыми.
Хозяйское место, куда меня влекли, было в центре стоящих буквою «П» столов. Подумав, что придется теперь отбиваться от страстных атак, я тяжко вздохнула, но покорно села, куда указали. Простоту обращения в обществе мог себе позволять лишь хозяин, прочие чопорно рассаживались соответсвенно разложенных среди сервировки карточек. На моей стояло «Дуська»,и ее немедленно выхватил слуга, одновременно отодвигая стул Бобруйского.
Есть хотелось до обморока, но было никак нельзя, барышням этого не полагается. Гаврила Степанович себя не ограничивал, ему-то что. Исполняющий обязанности столоначальника господин Чиков произнес тост, все выпили за возвращение крыжовеньского величества. Нинель Феофановна сидела по другую руку от мужа и смотрела в тарелку, будто на фарфоре сейчас как раз фильму показывали. Мария Гавриловна, оказавшаяся, разумеется, подле Волкова, бросала на мачеху тревожные взгляды. Сергей Павлович тостовал без пауз, мы выпили за процветание, за любовь, за здоровье, за нового пристава, за его красавицу невесту. Здесь пришлось встать и пригубить шампанского. С дальнего конца стола кто-то нетрезво потребовал поцелуя. Григорий Ильич поднялся, чтоб требование исполнить, но Бобруйский захохотал:
– Неча тут сиропить, в соблазн достойное купечество вводить.
Я пожевала капустный лист и сочла внедрение успешным. Господин Бобруйский относился к тому отвратительному типу посконных мизогинистов, которые женщину в принципе за человека не считают, посему разговоров со мною не заводил. Ну сидит рядом девица,и пусть сидит, и прочь уходить чтоб не смела. Она же только для демонстрации власти нужна, сизокрылому голубю Гришеньке показать, кто в городе хозяин. Нет, по коленке меня, разумеется, мазнули лапой ненароком, но без аффектации, навроде комнатную собачку приласкали между делом. Я даже протеста заявить не успела.
Внесли вторую перемену, горячее. Гаврила Степанович накидывался как перед казнью, пил не дожидаясь тоста, ломал руками запеченную птицу, неприлично чавкал.
«До танцев допросить его надобно, - подумала я, - после он уже вовсе вне кондиции будет».
И под прикрытием крахмальной салфетки извлекла из футлярчика «жужу».
– …что же Анна Гавриловна, - говорил Волков соседке.
– Не ко времени занедужила, - отвечала та, - ещё в дороге на мигрень жаловалась, и вот… Маменьку ее болезнь немало тревожит.
Я медленно вела взглядом по сидящим за столами персонам.
– Полюбовницу новую привез, актерку. Там же где и прочие в скорости окажетcя, под фонарем или в овраге…
– Три тысячи ассигнациями на cтол бросил и поджег…
– …пенька торговаться, а лошадиный рынок у Крыжи огородили, после полудня…
– Столичная штучка, представляет из себя всякое, а у самой из драгоценностей только колечко обручальное.
– Так перстенек не простой, вгзййие гербовый. Видно не за деньгами эта Ева охотится, а за…
– …заперли, чтоб Волков на младшенькую не клюнул…
– Да не на что там больше клевать, от Анютки-красотки ничего не осталось, на каких таких водах ее…
– … цена арлейского двухлетка…
Я вернула взгляд к девицам-сплетницам. Две барышни беседовали украдкой и, видимо, вполголоса.
– …папенька велел, - говорила сдобная блондинка с мелко завитыми локонами, - с визитом отправиться наутро, ну я пошла, подруженька как никак. Ну сели в гостиной,то, се, я давай расспрашивать, как оно там в заграницах, она отвечает будто через силу, расплывчато так, что-де везде люди-человеки и дома-жилища. Ни обновок никаких не показывает, собачку даже не ласкает. Ах, что за прелесть. Болонка мальтезе, шерстка белоснежная, носик черный, а уж егоза. Маркиза кличка, непременно и себе попрошу у папеньки мальтезе на именины.
Барышень я запомнила, но разговор дальше смотреть не стала.
–… Фараония и скажи, - господин шевелил кавалерийскими усами, – сто тысяч такое стоит.
– А барин? – У его собеседника на губу налипла крошка, он ее слизнул. - Заплатил?
– Ну, раз у нас нынче новый пристав, сам и рассуди.
– Однако.
– И шито-крыто все, кто может…
– Страшилу-то замуж пристроят, – карминно мерцали губы Мишкиной, - ежели барин что решил, по его будет.
– А рыженькую куда? – Юный ее спутник бросил мне страстный взгляд, пришлось улыбнуться. – Себе заберешь?
– Ты, Γерочка, аппетиты поубавь. Рыжая в столицы свои вернется несолоно нахлебавшись, хотя, ежели у нее родни нет…
Противно мне не стало, ну то есть, противнее, чем было до этого. Публика эта и без того хороших чувств не вызывала.
– Евушка, – обратился хозяин, дошедший до того состояния опьянения, когда женщин начинаешь замечать, – что ж ты не кушаешь совсем?
– Мигрень у меня, Гаврила Степанович, - изобразив томное прикосновение к челу, я сняла «жужу»,толку от нее было немного, - слабый пол очень мигреням подвержен.
– Шипучки выпей шампанской, авось полегчает.
Послушно пригубив, я широко улыбнулась:
– Да вы чародей!
Бобруйский утвердительно икнул.
– И на женщин волшебное впечатление производите, - добавила я сахарку, - такого, что ни деньгами ни властью не достичь.
– На тебя тоже?
– А то, - отодвинув колени подальше от соседа, я исторгла томный вздох.
– Ну так, может, – купец подмигнул и махнул рукой к двери, - картины тебе свои прямо сейчас покажу?
– К прискорбию, останутся они неосмотренными, я, Гаврила Степанович – девушка приличная, а вы вообще человек женатый. Так что страсть свою я вынуждена сдерживать.
– Экая цаца! Сережка говорил, непростая ты штучка, Евангелина Романовна, репортерка столичная.
– Господин Чиков? Лестная аттестация,и точная. Интервью для издания дадите?
– Чтоб мое имя старинное купеческое в листке трепали?
– Не трепали, а упоминали с достоинством. Чтоб в Мокошь-граде узнали, что в Крыжовене такой замечательный купец проживает.
Лесть цели достигла, хозяин пустился в хвастовство. Про древность своего имени позабыл, зато поведал, как самому в жизни пришлось пробиваться, как из калачевского приказчика, то есть, управляющего, сам барином стал.
Время монолога я употребила с пользой, припрятав «жужу» за поясом.
– А супруга ваша, - глянула я через плечо собеседника, - того самого Калачева внучка? Мецената и филантропа?
Внучка филантропа как раз скребла по тарелке ножом и бесшумно хихикала.
– Нинелька-то? Ага. Старик на коленях передо мной стоял, чтоб я ее замуж взял, позор…
Он запнулся и, махнув стопку водки, занюхал ее рукавом фрака.
– Понятно, - улыбнулась я скабрезно.
– Что тебе понятно?
– Что, кроме деловой хватки и ума, господин Бобруйский обладает также истинно рыцарским благородством.
– Так у себя и напиши.
– Всенепременно. А плод вашей юной страсти, Мария Γавриловна, отчего не на празднике?
– Хворает она, в матушку здоровьем уродилась, - барин показал большим пальцем себе за спину, - нервические припадки у обеих происходят.
– Так вы от припадков их на водах лечить пытались?
В мутном взгляде купчины мелькнули хитрые искорки:
– Хочешь, газету тебе куплю?
– У мальчишки за пятачок?
– Чего? - он расхохотался. – Экая ты, Ева, забавница! Нет, у этого, как его… не важно. Целую газету, чтоб сама там хозяйничала. Нравишься ты мне, рыжая. Как увидал, сразу понравилась, ещё в поезде, да нет, даже раньше, когда ты на перроне с чиновными господами щебетала. А господа-то известные, портретами в газетах пропечатанные…
И Бобруйcкий подвесил многозначительную паузу. Сглотнув горькую слюну, я холодно улыбнулась:
– Вас забавляет этот фарс?
В лице купца не читалось и следа опьянения, сейчас рядом со мной сидел готовый вгрызаться в соперника хищник.
– Фарс? – переспросил он дурашливо.
Мысли в голове щелкали как костяшки домино. Я анализировала свой вокзальный разговор с канцлером Брютом, то, как это смотрелось со стороны, кто где стоял. Есть!
– Разумеется, фарc, - серьезно ответила я. - И вы, Гаврила Степанович, в нем главную роль исполняете, притворяетесь перед всеми эдаким посконным купчиною, водку напоказ хлещете, самодурствуете для публики.
В глазах собеседника мелькнула растерянность. Он явно ждал моих оправданий.
– А вы ведь вовсе не такой, - погладила я рукав фрака. - Вы ведь умный, иначе положения своего нынешнего не достигли.
Бобруйский смотрел на мою руку. Я жалобно попросила:
– Γрегори ничего не рассказывайте, умоляю.
– Про канцлера?
– Именно. Дайте любовью насладиться. У нас с господином Волковым ренессанс в отношениях случился, в столичных моих грехах я признаться не успела, да и не нужно ему о том знать.
Это ему понравилось, очень понравилось, он решил, что полностью держит в своих руках мою судьбу. А уж управлять судьбами Бобруйский обожал. Сейчас он прикидывал, какую выгоду сможет получить в свете открывшихся обстоятельств. Я решила помочь:
– Недельку обождите. Я статью для своего издания закончу, да в столицу уеду.
– Без жениха своего?
– Разумеется. Какой-то пристав мне в Мокошь-граде без надобности. Коллежский асессор? Право-слово, ерунда.
Бобруйский посмотрел на меня с уважением, Волкова же одарил взглядом победно-презрительным.
– Про что статейку сочиняешь? Про колдунства?
– О кровопийце Попове, который вашего прошлого пристава на тот свет отправил.
– Да ну?
– Ну сами посудите, молодой здоровый мужик к проклятой усадьбе отправился и самоубился на осиновом суку. Да читатели газету с моей статьей из рук рвать будут!
В смежной танцевальной зале призывно грянул оркестр. Взгляды всех присутствующих устремились к нам.
– Ладно, – Бобруйский бросил салфетку и поднялся, давая сигнал прочим, – наговорю я тебе интервью, проказница. Завтра приходи, с женихом, пусть, пока мы с тобою беседуем, к Маньке пообвыкнет, ему ведь с нею утешаться, когда ты в столицу упорхнешь. Канцлер. Ну ты и ловчила!
Он ушел в неприметную дверку за античной колонной, я бессильно откинулась на стуле.
«Кошмар, Геля. Ты была на вершок от сокрушительного фиаско. Все потому, что на первое впечатление положилась. Забавный купчина-охламон, узнаваемый типаж. Хи-хи, ха-ха. А этот типаж тебя на раз-два срисовал».
Публика потянулась в соседнюю залу, столы пустели, я заметила Грегори, пробирающегося ко мне. То есть, устремленного и пытающегося отцепить от своего локтя пальчики Дульсинеи.
– Чудовище! – вдруг сказала Нинель Феофановна, раскачиваясь на стуле. - Он чудовище, барышня, опасайтесь его.
– Это вы мне? – Я повернулась. - Кто чудовище?
– Он. Бобруйский! Ненавижу.
Быстро пересев, я взяла женщину за руку:
– Нинель Феофановна, голубушка. Скажите, вы с Блохиным дружили?
– Степан? Степушка? Хороший мальчик. Много Степанов в Крыжовене, куда ни глянь, либо Степан, либо Степанович, либо Степанов…
Совсем она мне не нравилась,то есть, не она, а ее странное сумеречное состояние. На опьянение не походило нисколько. Безумие? Но почему она тогда не под лекарским приcмотром, а здесь?
– Степан Фомич, - тоном, которым обычно говорят с совсем маленькими детишками, подсказала я, – Блохин, красавец-блондин, бравый, веселый. Вы его любили?
– Я? - женщина негромко рассмеялась. - Полноте, я Степушке в матери гожусь. То есть, годилась… теперь не гожусь…
По бледным щекам потекли слезы:
– А все он, чудовище! Убийца! Мою жизнь исковеркал, за Нюту принялся. Шаг за шагом злодейства повторяет.
«Анна, Анюта, Нюта. Нюта Бобруйская, либо Блохина, что так что эдак «Н.Б.» Перфектно, Попович, работай дальше».
Но продолжить не получилось. Мария Гавриловна заботливо обняла мачеху за плечи:
– Сейчас мы в спаленку пойдем, сопровожу вас, капелек выпьете, отдохнете.
– Как же так, Маша? - всхлипнула Бобруйская.
Девушка промокнула слезы женщины носовым платочком, помогла подняться, обратилась ко мне:
– Простите, Евангелина Романовна, и плохо про матушку не подумайте.
– Давно это с ней? - Встав, я придерживала Нинель Феофановну под другую руку. – Идемте, я помогу.
– К жениху своему ступайте, – возразила Мария Гавриловна непреклонно. - И прошу, забудьте этого Теодора, про которого матушка здесь рыдала, она в помутнении и… Ах, простите.
Проводив их только до дверцы за колонной, я развернулась на каблуках. Грегори все сражался с Дульсинеей. Потому что джентльмен , вот почему. Берендийский бы мужик давно нахалку окоротил, а этот миндальничает.
Я направилась в спасательную экспедицию с видом самым решительным и даже грозным, вопросила:
– Что это тут у нас?
– А вот и Ева! – хихикнула актерка, была она навеселе и нелепости своего поведения не понимала.
Волков изобразил лицом страдание, это было забавно, обычно он богатством мимики публику не балует.
– Госпоже Бархатовой, - решила я, - умыться надобно. Мы с нею сейчас дамскую комнату отыщем.
Гpигорий Ильич облегченно поклонился:
– Не задерживайся, милая.
К моему великому разочарованию, туалетные находились вовсе не за вожделенной дверцей. Актерка уверенно провела меня в боковой коридор. Снующие слуги почтительно уступали нам дорогу.
– Драться со мною хочешь?
– Не хочу. - Втолкнув девицу в какую-то попавшуюся на пути комнатенку, я заперла дверь. - Я твоему покровителю авансы раздавала, ты – моему жениху,так что квиты.
Дульсинея плюхнулась на диван, нисколько не заботясь о сохранности драгоценного наряда:
– И хорошо.
Помещение было чем-то вроде гостиной, кроме дивана, столика на гнутых ножках и двух затянутых гобеленом кресел, стояла в нем только ширма. Потянув носом, я уловила застарелую сигарную вонь, отчего немедленно переименовала помещение в курительную.
Актерка порылась за корсажем, достала серебряный портсигар и зажгла пахитоску.
– И что тебе тогда от меня надобно? - Выдула облачко дыма, стряхнула пепел себе на подол.
Я устроилась в кресле:
– Давно в деле? А из Мокошь-града какая нужда погнала?
– Ангажемент в провинции…
– Брось, Бобруйскому про карьеру сценическую байки трави. Ты, Дусенька, воровка,и подельник твой тем же промышляет. Я ведь его фокусы в ресторанном вагоне лицезрела. И, знаешь, никакие это не фокусы. Шулер карточный твой Бархатов.
Девица расхохоталась картинно и зашлась кашлем, вовсе уже не картинным, а от дыма.
– Мне барышня, ваши подозрения вовсе обидны.
– Пьесу по ходу дела не меняй, - пожурила я, - непрофессионально это. Ну так что?
– Что что?
Она лихорадочно искала правильный тон, но опыта ей явно недоставало. Желторотая совсем барышня,и это не от молодости. Пальчики, держащие пахитоску дрожали. Ногти коротко по–мужски острижены, на мизинцах только чуть длиннее.
– Машинисткой работала? - Предположила я дружелюбно. - Присутственное время с восьми до шести, начальник самодур, подруженьки змеи, жалованье двадцать пять рублей,и то, ежели за порчу бумаги не оштрафуют? Скучно. А тут Эдуард Милославович на горизонте нарисовался, мечтами о приключениях принялся соблазнять. Поначалу антерпренером представился, красотою твоею неземной очарованным. Ухаживал. Деньгами не сорил, но конфеты-букеты присутствовали. Поженились хоть,или так, на веру куролесите?
Дульсинея завистливо зыркнула на мою обручку.
– Обещал, но не женился, - решила я. - Тебе будущность посулили, что-де только финансы появятся…
– Да что ты, дура, понимаешь? – Пахитоска описала полукруг. - Эдуард…
– Тебя Бобруйскому продал.
Карминные губки растянулись по–лягушачьи, девица заплакала. Мне стало чуточку стыдно. Девка-то в беде, по уму ее гнать из Крыжовеня надобно, обратно в столичную конторку.
– Не реви, – сказала я, - толку от женских слез мало.
– Не желала я ничего такого… Эдуард сказал, купчина кусманище жирный,ты его в два счета вокруг пальца обведешь, заморочишь, даже в койку идти не понадобится, а придется,так не убудет.
– Родители-то живы?
– Па-а-пенька только.
История ее была до того обыкновенной, что скулы сводило. Глупенькая, восторженная, фантазерка, голова романтическими историями набита,там-то в романчиках с фильмами настоящая жизнь, а у нее так, проживание. Думала, в актерки ей самое то. Сначала на сцену пробьется, с ее-то красотою это раз плюнуть, после в фильмах попробует, а там и слава всенародная,и подарки от поклонников, и полное счастье. Главное ведь протекцию получить, в лицедейсвах это самое главное. Бархатов ей протекцию посулил, но немедленно к делу пристроил, в хорошенькие спутницы, чтоб, значит, флиртом карточных его партнеров развлекала. Ρаботали по мелочам, а когда на крупный куш замахнулись,тут-то ноги из столицы уносить пришлось. Эдуард Милославович, как и она сама, дальше трех верст от Мокошь-града нигде не бывал, о жизни в провинции представление имел простое. Живет там мужичье сиволапое, да купцы-богатеи, народ сплошь темный, простодушный, к столичным хитростям не приученный. Уж они-то с Дульсинеей развернуться. Бобруйского они срисовали еще в вокзальном ресторане, обработали обыкновенно. И все неплохо шло, пока в хоромы барские не явились. Здесь несчастной Дульсинее немедленно дали понять,что она никто и звать ее никак, что-то навроде болонки, пока развлекает, а после пинком под зад. Она бросилась жаловаться «супругу», тот же посоветовал терпеть.
– Тебя под замком держат?
– Все мы тут пленницы, - девица бросила окурок на ковер. - И я,и барыня безумная,и дочери ее. Женскую половину по ночам лучше казематов стерегут. Особенно Анну Гавриловну, она буйная очень, с прислугой дерется, бежать хочет.
– Здесь уже обезумела? В Крыжовене?
– Ну да. Мне сперва обычной девицею показалась. Ну,то есть, я особо не присматривалась. Ну барышня. Нас с Эдуардом гостевать пригласили,так я рядом с нею в санях с вокзала ехала. Она молчала всю дорогу, а как на Гильдейскую улицу завернули, говорит так спокойно: «Беги, пока можешь». Я ей: «Отчего же, барышня Бобруйская? Папенька ваш ангажемент мне в театре посулил». А она…
– Первый припадок при тебе случился?
– При мне, я в гостиной ждала, пока слуги гостевые покои подготовят, Эдуарда-то сразу в пристройку отдельно определили. Сижу, скучаю, вдруг вбегает Анна Гавриловна, глаза безумные, маменька с сестрою за ней, увещевают, она кричит: «Он обещал. Обещал, что Степана не тронет! Вы все мне обещали!» Бряк на пол и в конвульсиях забилась. Тут слуги набежали, унесли горемычную. А Марья Гавриловна передо мною за скандал извинилась.
– Странная семья, - сказала я задумчиво. - И Анну ты больше не видела?
– На следующую ночь из спальни на шум вышла,так ее по коридору волокли, горничные жаловались, сбежать пыталась.
– А прочие дамы Бобруйские?
– Терпят, чего им остается? Мария Гавриловна очень за маменьку переживает,трясется над нею, что курица над яйцом, чуть что, соли под нос, чтоб нервы успокоила.
– А что за Теодор?
– Тебе тоже бредила? Тетка совсем головою слаба, Мария Гавриловна объяснила, что воображаемая персона этот Теодор. Бобруская иногда звать его принимается,иногда плачет и крестится,иногда…
Здесь благотворное действие исповеди подошло к концу, Дульсинея хитро прищурилась:
– Тебе-то какое дело до фамилии Бобруйских, Евангелина Романовна?
– Репортерское любопытство, - вздохнула я и поднялась из кресла. – Колонку о провинциальных нравах в газету хочу предложить. Ладно, заболтались мы с тобой.
– Может, поменяемся? Ты себе барина забирай, а я…
– А ты беги отсюда, пока можешь. Супруг твой фальшивый, скорее всего, уже на пути из города.
– Ерунда.
– У него к фрачной паре дорожные ботинки на ногах были, когда он оркестром дирижировал, примета верная. Спорим, музыканты сейчас без руководства исполняют?
– Врешь, он меня любит,и никогда…
– Не любит, Дульсинея, когда любят, свою женщину под всяких встречных-поперечных не подкладывают. Эдуард твой быстро скумекал, что в неприятности встрял,и тебя оставил, как ящерка хвост. Он хитрый. Охрана нынче с ног сбивается, при таком-то обилии гостей, время для побега выбрано перфектно.
Девица хлопала глазками и пpерывисто дышала.
– Скорее всего, - продолжила я, - погоню за ним все же отправят,так что твои шансы как раз неплохи.
– Нет!
– Как знаешь, - пожав плечами, я отперла дверь и вышла.
Господина Бархатова в танцевальной зале, разумеется, не оказалось. Грегори немедленно увлек меня вальсировать.
– Как продвигается репортерская работа?
– Не хуже твоей полицейской. Мне даже личную газету уже посулили.
– Ты выиграла, мне, судя по всему, предстоит качаться на осиновом суку.
– Прямо вот такими словами сообщили? И не боишься?
– В отличие от тебя, я в смертельные заговоры не верю нисколько.
– Зря, они существуют.
– Не в нашем случае.
Волков танцевал прекрасно, вел уверенно, не забывал о языке тела, склонялся призывно к моему лицу, смотрел в глаза не отрываясь.
– Блохина убили не чародейством?
– А сама как думаешь?
Шаг, поворот.
– Думаю, колдовство все же было,и недешево заказчику обошлось.
– Каков мотив?
– Убийства?
Шаг, поворот.
– Заказа.
– То есть, мотивы убийства ты для себя уже определил?
– Вот откуда у тебя, милая, эта гнумская манера отвечать вопросом на вопрос?
– От воспитания, - ответила я честно. – Ты первый.
– Почему же?
– Потому что я барышня,и, ежели чего желаю не получу, устрою тебе такую сцену ревности при всем честном народе с демонстрацией окончательного разрыва, что ты ещё дο ближайшегο пοста под венцοм с Машенькοй стοять будешь.
– Попробуй, – разрешил Грегοр и поцеловал меня в губы, οснοвательнο так, пο хοзяйски.
На поцелуй я не οтветила, нο сердечко пару тактов пропустило, нечего перед собою врать, попросила жалобно:
– Не делай так больше.
– Обещать не могу, – Волков облизнулся, - особенно, ежели ответа на вопрос не получу.
– Ладно. - Мы продолжали вальсировать. – Анна Гавриловна с покойным Блохиным в связи состояла. Вот тебе и мотив.
– И какими уликами сия связь устанавливается.
– Косвенными, – призналась я.
Тут музыка закончилась, пришлось благодарить партнера реверансом.
– Продолжим? - Грегори придержал меня за локоть.
– Два танца подряд неприлично. Угости даму шампанским, давай в уголке полюбезничаем.
Уединятьcя немедленно не удалось, с господином приставом желал перекинуться словечком каждый встречный поперечный, меня приглашали, Григорий Ильич всем от моего имени по-хозяйски отказал.
Мне подумалось,что увлекся он излишне своим предсупружеским статусом, и что пора бы признаться, чтоб недопониманий не множить. Авось, к чиновнику классом себя выше, с поцелуями больше не полезет. Я ведь тоже не из железа, у меня в голове мутится от эдаких вольностей.
Наконец, вручив мне бокал с шипучкой, Грегори прислонился к колонне в тени бархатной драпировки.
Хорошая позиция, никто со стороны не подслушает, зала как на ладони. Перфектно в их Британиях специалистов обучают.
– В квартире покойного Блохина, – сказал негромко Волков, - обнаружен дамский револьвер с гравировкой «Н.Б.»,так что твоя версию про Анну Гавриловну можно сразу вычеркивать.
– Нюту, - усмехнулась я. – Это одно из уменьшительных прозвищ от имени Анна: Аня, Анюта, Нюта.
– Предположим.
– Ее именно так в семейном кругу и называют.
– Дальше?
– Бобруйский оскорбился, решил пристава извести, нанял для этого небызвестную мадам Фараонию, чародейку неслабую, как мы уже убедились. Цену она заломила несусветную, сто тысяч рублей, и ее получила. Только что-то не так пошло, не сработали плетенные куколки…
Тут у меня в голове что-то щелкнуло. Дурында, как есть дурында. Бокал звякнул о паркет, забрызгивая нас шампанским.
– Гришка! Мне домой срочно надо!
– Куда?
– На Архиерейскую. По дороге объясню.
До десерта из дома Бобруйских было велено никого не выпускать, ливрейные мужики объяснили это довольно нагло. Мне объяснили, пока я вестибюле Грегори со своею шубкой дожидалась. Я не спорила, мысли другим заняты были.
«Опростоволосилась ты, Попович, сложила сто тысяч с Фараонией, да вывод получила, что-де мадам чародейством своего не достигла, поэтому собственноручно пристава ухайдокала, чтоб денежки отработать. Но куколки плетенные Мишка у Захарии нашел. Γубешкина убила? Старушка квелая? Нет, не сходится».
– Что происходит? - осведомился Григорий Ильич, набрасывая мне на плечи шубу.
Лакей повторил то же, что до этого мне докладывал, но иным, гораздо более почтительным тоном.
«Соломенные человечки… Фараония использует глиняных. Какая разница? Что глина, что солома, главное похожую форму придать. Для смертельных кукол девочке Лизе чародейка использовала…понятно что, соломенных же напитывали любовными эманациями, ну то есть, напитали бы, предавайся пристав страсти, где ему положено было, а не бегай по приличным девицам».
Волков закончил монотонное перечисление всех непотребств, которым придаст в своих приказных подвалах всякого, дерзнувшего нам дорогу заступить.
Сани наши с промерзшим возницею стояли в самом конце вереницы транспортных средств. Туфельки увязли в снегу, Грегор привычно подхватил меня на руки, велел:
– Рассказывай.
– Хозяйка моя пропала. - Слова вылетали облачками пара и застывали на каштановых кудрях моего телоносителя. - Провидица Зара. А у нее, представь, целый выводок соломенных куколок обнаружился. Девицы нетяжелые сказывали… Ну, знаешь, в углу площади бордель «Храм насладжений»? «Д» и «ж» ещё в вывеске перепутаны. Вот умора.
– Не отвлекайся, - Грегори засунул меня под полог, придвинулся, пытаясь согреть, велел вознице трогать. - На Архиерейскую.
– Нет, - воскликнула я. - Сначала мадам Фараонии визит нанесем.
Адрес подчиненному был известен, Григорий Ильич приказал править туда, обнял меня за плечи:
– Ну, милая, не томи.
Интимность позы я проигнорировала, не до того.
– Подозреваемых у нас двое. - Про солому не продолжала, забыла, но Волков и не уточнял. – Зара и Фараония. Одна плетенками зловещими балуется и пропала странно. Другая через гомункула способна со свету сжить и цену даже обозначила. Сто тысяч.
– Что ж тебе сумма покоя эта не дает?
– Ты ведь не знаешь! Я ведь эти «тыщщи» нашла… Девяносто девять восемьсот…
Щелк в голове.
– Двести рублей недостает. Эх, Дуняша, отольются нам…
Волков меня поцеловал, не иначе, в чувство привести пытался. Зашипев на него рассерженной кошкой, я оттолкнула мужское тело:
– Исчерпал ты, мистер Грегори, свои авансы. Ни словечка боле от меня не дождешься, пока свою версию не озвучишь.
Он явно сдерживал раздражение, втянул ноздрями шумно, выдохнул ртом.
– Приехали, ваш бродь, - сообщил возница.
Руки мне спутник не предложил, пришлось самой из саней выбираться.
– Здесь обожди, – велело начальство приказному и гордо прошествовало к двери с медной табличкой «Фараония».
Дом богатый, как все в городке, окна темны,трубы числом три дымят в морозный воздух.
– Погоди, - нагнала я спутника.
– Что еще?
– Ты без трости.
– И?
– Значит, мы с тобою супротив чардейства зловредного вовсе беззащитны.
– Отступить предлагаешь? - Протянул Григорий Ильич глумливо. - Весь задор растеряла?
Смутившись, я топталась на месте. Эх, будь при мне оберег приказной, я бы вообще не опасалась. Коллеги-товарищи эту Фараонию на раз два бы развеяли, если бы до дела дошло.
– Револьвер хоть прихватил?
Волков фыркнул и вдавил рукой выпуклую образину под табличкой, в доме разнесся птичий щебет и перезвон колокольчиков.
Мы подождали. Грегори забарабанил в дверь кулаком.
Эк его разобрало,темперамент холерический.
Наконец сворка раскрылась наружу, заспанная девица куталась в шаль:
– Полночь скоро. Барыня почивают.
– Полицейские мероприятия для прилежного разыскания. - Отодвинул Грегори горничную. - Зови барыню без промедлений.
След в след за ним я прошла через сени в гостиную. Григорий Ильич сбросил верхнюю одежду на кресло, сел в другое, мне разоблачиться не помог. Не очень-то и хотелось. Натоплено было в доме жарко, но в шубе мне пока было в самый раз.
Хозяйка явилась минут через десять, все это время мы с Волковым молчали, последний еще и моего взгляда избегал. Прикинув, что , если дойдет до дела, оконную раму можно будет и дернуть,чтоб стеклом чародейство нейтрализовать, представлять, как в этой же раме меня Фараония запечатает на манер вареника, я не стала. Ρасслабилась, чуть присела, разрабатывая колени, прикинула, что вон ту напольную вазу можно швырнуть, а золоченого скарабея со стены вдогонку, что Грегори руку на колене прямо держит, поэтому у него револьвер небольшой в рукаве припрятан. Тут как раз десять минут истекли.
– Григорий Ильич? - Мадам поправляла тюрбан, а надо было бы шлафрок запахивать, очень уж меж полами все женское выпирало. - Что за надобность?
– Драгоценнейшая госпожа Фараония, - карие глаза джентльмена обшарили плотоядно массивную фигуру, - простите столь поздний и неожиданный визит.
Эманации свои мужские Грегори разбрызгивал щедро, рикошетом на меня немножко даже попало. Воспоследовали поцелуи чародейских ручек и новые извинения.
– Ну будет, юноша, - подобрела хозяйка,и потрепала каштановые кудри паучьей лапкой.
– Эта вот барышня… – распрямился Волков, кивая на меня.
Фараония посмотрела, пришлось приседать в книксене, а ведь такую позицию уже получилось перфектную занять, в слепой зоне, чуть позади, даже без револьвера скрутила бы тетку.
– Евангелина Романовна?
– Добрый вечерочек. - Сызнова книксен.
– Присаживайтесь, - повела Фараония рукой.
И мы с ней рядышком опустились на диван. Грегори свое кресло занял на приличных десять секунд позже. Эманировать не прекратил, его корпус был развернут к хозяйке, колени к ней же направлены, плечи подались вперед, вроде как от невероятной заинтересованности в объекте. Любопытно, он рассудком картину просчитывает, или уже мимо воли?
– Итак? - улыбнулась кокетливо гадалка.
– Барышня Попович явилась вас в убийстве пристава Блохина обвинять, - сообщил ей в тон Грегори и подмигнул.
Они pасхохотались.
Я ослабила ворот шубы, жарковато, принюхалась, жженым сахаром не пахло, и на том спасибо.
– И что же Гелюшку на эти мысли натолкнуло? - Веселилась тетка.
Григорий Ильич развел руками, дескать, у нее и спросите.
Фараония повернулась ко мне. Глаза у нее были грустные и очень старые, как у вековой черепахи в столичном зверинце. Таким глазам врать нельзя.
– Можно мне сначала один вопросик вам задать? После ответа, клянусь, все свои мысли озвучу.
– Даже, если ответ тебе не понравится?
Она перешла на «ты», я втянула ноздрями, чардейством не пахло.
– Даже тогда.
– Ну, задавай, рыжая.
– Да,или нет? Вы на пристава Блохина порчу навели?
– Нет.
– А убили?
– Это уже второй вопрос.
– Справедливо, - пришлось согласиться. - Что ж,извольте. Мне удалось вызнать, что некий толстосум желал от пристава избавиться,и что вы за избавление сто тысяч потребовали.
Фараония махнула рукой:
– Ну был такой разговор за картами. Бобруйский спросил, сколько стоит Степку беспутного со свету сжить, я и ляпни по дурости.
– А он?
– Крякнул только, деньжищи даже для него неподъемные.
– Когда разговор был?
– Да не помню, в жовтене что-ли, точно до заморозков. - Мадам нахмурилась. - Ты, «свиристелка», темы не меняй.
На «свиристелку», которая не «свиристелка» я покраснела:
– А люди по другому говорят, говорят. Взяла Фараония сто тысяч, да уморила пристава.
– Врут люди.
– Куколками человекоподобными уморила.
– Врут.
– Но куклами-то вы чардеите? Не отпирайтесь. Знаю, как вы девочке, от надругательства пострадавшей,из глины гомункулов налепили, через то насильники ее в дерьме захлебнулись.
Уголком глаза я заметила, что Грегори после этих слов напрягся, но прямо смотрела на собеседницу. Черты ее дрогнули, складываясь в гримасу беспомощности, она прошептала.
– Лизонька, бедное дитя.
По носогубной морщине скатилась слеза.
– Что ж, господа сыскари, - наконец громко сказала Фараония, – ваша взяла, вяжите старуху,тащите в казематы. Моя вина, не сдержалась, колдовство черное смертельное утворила. Только, вернись время вспять, сызнова бы ту глину вымесила, ни на миг сомнений не испытав. Звери эти, что над девчонкой сиротой надругались, всего этого заслужили.
– В оплату вы у девочки жизнь ее взяли?
– Что? - чародейка подняла воспаленный взгляд. – Ничего я с нее не брала, с Лизоньки, она cама так решила, что жить далее не стоит. Я ведь предлагала со мною остаться, заместо дочери.
– Когда предлагали?
– Да только она на моем пороге истерзанная появилась. Это уже потом я разобралась, что случай с Лизаветой не случай вовсе, что всех приютских сироток спасать надобно. Бедное дитя. Она ведь пропащей себя после всего считала. – Из рукава появился носовой платок, в который Фараония трубно высморкалась. - Гнилой город, гнилые людишки.
– Степан Фомич про то знал? - спросила я осторожно.
– Разумеется!
– И про то, что вы тех куколок изготовили?
– Про это не знал!
– Вы сейчас пристава прикрываете, – сказала я дружелюбно, эх, как второго допросчика недоставало, Волков, вместо того чтоб помогать, сидел соляным столбом и пялился, будто представление презанятное наблюдал. – Не нужно. Предположу, что вас, мадам Фараония, за какое-то чародейское преступлений в Змеевичский уезд сослали.
Хозяйка бросила взгляд на Григория Ильича:
– Грегори-воин моего личного дела тебе не показал? Правильно предполагаешь. Ссыльная я, поднадзорная, от того, что набедокурила по–молодости изрядно.
Εй было восемнадцать, возлюбленный имелся в дополнение к прекрасной будущности и чародейским талантам. И род ее был старинный боярский,и все к свадьбе шло. Только не дошло. Изменщик возлюбленный оказался, да ещё и настолько глуп, что позволил невесте себя с другою застать в самой недвусмысленной позиции.
– Убила, - вздохнула хозяйка, – обоих, на месте, и плод во чреве моем от чародейства сгорел. Меня за такие дела собирались сил полностью лишить перед ссылкою. Да батюшка все связи свои на помощь бросил, оставили. Лишенный сил чародей не жилец вовсе, я поклялась, что чардеить никогда не буду, только не забирайте. Сейчас иногда думаю, лучше бы тогда все закончить.
– Тогда бы вы Лизавете отмстить помочь не смогли, – сказала я твердо, - так что правильно жизнь ваша обернулась. Не о том узнать хотелось. Блохин знал о глиняных куколках, потому как имел предписание ваше колдовство наблюдать. Знал, но простил, по инстанциям отчета не направил. Он под Чикову копал? Под дела ее приютские?
– В том числе. Степан быстро разобрался, что в нашем болоте рука руку моет.
– Какие аресты готовил?
– Не знаю, - всплеснула руками фараония.
– Еще один вопрос. Почему вы нынче на балу у Бобруйского не присутствовали? Неужели не пригласили?
– Представь себе, нет.
– Спасибо. – Встала я с дивана. - И простите за ночное вторжение. Мы с Григорие Ильичем…
Тут моих ноздрей коснулся запах жженного сахара.
– Еще о чем-то хотела спросить Гелюшка.
Я перекинула мысли в голове как карточную колоду.
– Точно! Ничего от вас не укроется. Про стекло. Оно ведь чардейство полностью блокирует, так как же вы стаканы узлами закручиваете?
– Это просто, - она пошевелила пальцами, - надо за объект не стекло брать, а воздух, который его окружает. Нагреваешь воздух огненным арканом, от того жара cтекло и плавится.
«Действительно просто, - подумала я. - Тюрьмы для чародеев придется срочно видоизменять, до этой простоты кто угодно додумается, это вопрос времени».
– Благодарю вас, мадам Фараония. Господин Волков, пойдемте.
Холерический темперамент Григория Ильича выражался на его лице нервным тиком: глаз дергался, желваки на скулах напрягались и опадали, будто от истового пережевывания.
По уму надо было бы мужчинку успокоить, но времени на то не было. Ни минуточки.
С крыльца Фараонии я слетела кубарем, запрыгнула в сани.
– Γони на Архиерейскую!
Служивый тронул, не стал лишнюю бодягу разводить, что-де без пристава это никак невозможно,тем более, что сам Волков уже торопился. А хорошо в Британиях личный состав тренируют, любо дорого поглядеть на бег молодого здорового мужика по зимним берендийским просторам. И для темпераменту cплошная польза, весь в физическую активность испарился.
– Ρыжая идиотка, – похвалил мистер Грегори меня, наконец перевалившись через борт.
– Торопиться надобно, Гришенька. - Укрыла я шкурой его колени. - Опростоволосилась я, получается, не на ту гадалку подумала. А ежели, пока я с Фараонией политесы разводила, преступники на мою Миху покусились? За Губешкиной пришли, да не застав, горничную стращать принялись? Не прощу ведь себе.
Волков тяжело дышал,то ли от бега,то ли от того, что я шептала ему на ухо..
– Молодец, Гелюшка. - Повернул лицо, поймал губами мой рот.
Ах, как же великолепно, когда хвалят. Но даже зажмурившись не получалось представить подле себя другого хвалителя, поэтому я мягко отстранилась:
– Полноте, ваше высокоблагородие, приберегите пыл для невесты настоящей.
– Ты-то себя бережешь.
– Не в том дело, просто голова моя так устроена, что лишь одну мысль вмещает. Сейчас только о преступлении думать могу.
«Перфектно, Попович! Не в том дело. Конечно, нисколечко. Ты же авансы натурально раздаешь! Не cтыдно, кокетка приказная? Размякла от мужской ласки? Страстного кавалера с крючка не желаешь упустить? Коллекции собираешь?»
– Да никто на твою Миху не покушается, - сообщил Волков уже спокойно.
– Расскажи про свою версию.
– Изволь. – Он посмотрел на возницу и придвинулся еще ближе ко мне. - Блохина твоего свои же приказные жизни лишили из-за денег.
Прикинув и так и эдак, я фыркнула недоверчиво, Грегори продолжил:
– От того и дознания вести не стали, прокопали за оградкой, а сами деньги искать принялись.
Мы уже завернули на сонную Архиерейскую.
– Глупости, Гриня, - шепнула я, - искали бы, нашли непременно. Мне четверть часа всего на поиски понадобилось. В камине между скульптур запрятаны были под крышкой задвижной, я туда заместо денег беличий труп определила.
– А куда перепрятала?
– В том-то и дело, в спальне под кроватью саквояж валяется.
– Под опись сдашь.
– Разумеется. Только что это за деньги?
– Взятка.
– Нет! Сам рассуди. Предположим, Блохин шел к усадьбе Попова именно взятку получать. Да не шел, верхом мчался.
– Ну?
– Примчался, получил, двести рублей, предположим, неклюду за услугу отслюнявил… Хотя что это за услуга должна за две сотни быть?
– Какому еще неклюду?
– После расскажу, - отмахнулась я, размышлять вслух было удобно и привычно. - Неклюд захотел больше, убил Блохина… Нет, не сходится.
– Это от того, что ты свою версию отринуть не желаешь, а к моей наживо шьешь.
– Справедливо. Тогда давай свою поподробнее.
Ночное безмолвие разорвал звук револьверного выстрела, за ним последовали еще четыре. Грегори сорвался с сиденья, приземлился у калитки, перемахнул через нее и скрылся за стеною дома. Я побежала к парадному крыльцу. Выбить дверь не получилось, не в атласных бальных туфельках. Крикнула вознице:
– Мужик, подсоби!
Служивый высадил ее боком, наши работнички тоже не лаптем щи…
– Мишка!
Пацан стоял в гостиной у стола,из револьверного дула дымок, сам в моем чиновничьем мундире.
– Геля! – Оружие упало на ковер. - Геля-а…
Обняв рыдающего мальчишку, я гладила его по волосам:
– Ну-ну, успокойся, болезный… Первый раз в человека всегда страшно.
– В ноги целил, - всхлипнул Мишка.
– Не попал, - решила я, заметив две нетопырьи половинки на ниточках свисающие с потолка и изрядную дырищу в последнем. - Это тебя отдачей подбросило,ты впредь не в ноги цель, а под ноги, как раз в корпус куда-нибудь угодишь.
Возница прошел на кухню, звякнул посудой, вернулся с жестяной кружкой полной воды, сунул пацану:
– Пей.
Зубы страдальца отбили дробь по жестяному краю, неявный еще кадык спазматично дернулся.
Приказной зажег обе настенные лампы, присвистнул:
– Однако.
– Молодец, Ржавый, - похвалила я с преувеличенной радостью, - подстрелил таки разбойника.
Кровь блестела на полу лужицей, от нее капельками шла кровавая дорожка, а дверную пятнали веерные брызги. Плечо, либо предплечье, правое,тело развернуло на пол шага, а это вот я каблуками в лужу наступила. Значит, Мишка стрелял оттуда, от кресла?
Я обернулась в вошедшему с черного хода Волкову.
– Погоня завершилась сокрушительным фиаско, дворами злодей ушел, – сообщил пристав, рассматривая наряд «горничной», опустил глаза на пол, – на снегу тоже кровь.
И воцарилась пауза. Возница стоял почтительно у порога, пацан всхлипывал, я лихорадочно соображала, как опишу сегодняшние события в официальном протоколе. Григорий Ильич поднял мой револьвер, щелкнул проверочно затвором, Мишка уронил посуду на ковер.
– Позвольте отрекомендоваться, господа, - проговорила я веско. - Надворный советник Евангелина Романовна Попович, сыскарь чародейского приказа Мокошь-града.
И продолжила другим тоном:
– Миха, ступай переодеться, да постарайся мундир мой аккуратно сложить. А вы, господа, располагайтесь. Зовут тебя как, cлуживый?
– Федором, ваш бродь, – принял он мою шубу. - Дозвольте поинтересоваться, в столицах что ли баб в полицию нанимают?
Пожав плечами, я присела в кресло у стола, кивнула Волкову:
– Γригорий Ильич, прошу простить мне этот вынужденный маскарад. Как вы уже, наверное, догадались, горничная моя тоже под личиной.
Мишка как раз вернулся в гостиную в моем шлафроке:
– Михаил Степанов, вольнонаемный.
Волков рассеянно посмотрел по сторонам, положил револьвер на стол.
– Чайку? – предложил пацан.
– Не откажусь. - Григорий Ильич стряхнул с другого кресла штукатурку и сел. - Но сначала расскажи, что приключилось.
– Хозяйничал я, Евангелиночку Романовну с бала дожидаючись, притомился да туточки задремал.
– В мундире ее и с револьвером?
– Ну да, – покраснел Мишка. – Воображал себе всякое. Ну соплю себе, сны уже смотрю про сыскные мероприятия, тут холодком подуло, я пробудился натурально и свет пригасил.
– Молодец, - поддержала я своего вольнонаемного. – Татей сколько было?
– Один, с черного хода вломился, да дверь, заметь, ключом отпер, даже без шума. Я затаился, за подлокотьем кресла меня от порога заметно не было. Он дом обошел, спальню за спальней. Бесшумно ступал, что на лапах кошачих. Ну, думаю, пронесло, уйдет несолоно нахлебавшись. Но он в гостиную вернулся. Стоит, носом тянет, принюхивается. Рожи не видать, личина на ней черная, чулок,или что-то вроде. Я дышать даже пеpестал. А он говорит: «Не прячься, милая». И ножик поднимает.
– Этот? – спросил вдруг Федор и достал из-за тумбы охотничью «щучку».
– Наверное, - пожал Мишка плечами. - Мне ж только силуэт видно было,из сеней свет в спину разбойнику светил. Ну я и выстрелил. Три раза. Первый ещё целил, а после палил куда придется.
От этого «куда придется» придется мне ремонт мещанке Губешкиной оплачивать. Кроме потолка дырами от выстрелов украшалась также и стены.
Федор вызвался помочь с самоваром и они с Михаилом ушли на кухню.
– Грегори, - сказала я жалобно, - не сердись. Я собиралась тебе вот-вот признаться.
– Вы, Евангелина Романовна, определитесь, - холодно предложил он, – на «ты» мы,или на «вы». Или желаете мне, к примеру «тыкать», а от меня вежливого обращения ожидаете? Класс ваш немногим моего выше, но берендийское чинопочитание неистребимо.
– Как вы пожелаете, - исторгла я виноватый вздох, даже не заступившись патриотично за наши обычаи перед иностранцем, вот какую вину ощущала.
Григорий Ильич выдержал театральную паузу и по–мальчишески улыбнулся:
– А хороша ты, Попович, в допросах.
Зардевшись от похвалы, я ответила улыбкой:
– Ты, Волков,тоже молодец.
– Не утешай, - отмахнулся он. – Был бы молодец, с поцелуями к надворному советнику не совался.
Покраснев, для разнообразия, смущенно, я тряхнула головой:
– Проехали и забыли. О другом думать надобно. Но прежде поверь мне, пристав крыжовеньский, что мешать ни в чем тебе не буду, а только помогать по мере сил. И, к слову, когда мне бумаги о назначении из столицы пришлют,твое имя в документах проставлю с огромным удовольствием.
Грегори изменение своего статуса воспринял вполне гладко, эманации мужские пригасил, стал деловит и собран. Вестимо, посулами должности обрадовался.
Парни смели со стола сор, убрали нетопырьи останки, накрыли к чаю. И мы вчетвером устроили рабочее сыскное совещание.
Начальник чародейского приказа Семен Ариcтархович Крестовский устроил форменный переполох на благочинной Цветочной улице. Он колотил в двери зоринского особняка не менее четверти часа, пока заспанная горничная Марта (их обеих одинаково кличут, не перепутаешь), наконец не впустила ночных гостей.
– Удержу Семка не поддается, - оправдывался перед Иваном Мамаев, не забыв потрепать девичью щечку. – Меня тоже из постели выдернул.
Иван Иванович обитал в особняке с недавнего времени. Поначалу, когда супруга его Серафима в свои сновидческие пределы удалилась учебу продолжать, вернулся молодожен на холостяцкую квартиру. Привычнее ему так было. С недельку примерно все своим чередом шло, но в один прекрасный день в приказ статскому советнику Зорину телеграмму доставили:
«ты что творишь вскл смерти моей хочешь впр артемидор ума сходит тчк домой ступай вскл абызов»
Иван Иванович телеграмму зачел трижды, последний раз даже вслух.
– Серафима Карповна, - расшифровал умный Мамаев, - учуяла, что ее супруг молодой не на месте, отчего тревожится и науке в полной мере не отдается, вот блаженный учитель Артемидор и явился во сне господину Абызову, чтоб он тебя к порядку призвал.
Зорин вздохнул тяжело, отбил ответную депешу: «будет исполнено»,и переехал на Цветочную со всеми вещами.
Семен Аристархович бросился к другу:
– Ванька, с Гелей беда!
– Разберемся, - зевнул Зорин. - Марта, голубушка, прими одежду у господ сыскарей. Мы в кабинете побеседуем.
– Кофею подать?
– Непременно подай. - Мамаев плотоядно улыбнулся. - С коньячком. Семен Аристархович у нас в ажитации пребывает, надобно подлечить.
Горничная присела в книксене, пристроила мужские пальто на вешалке и ушла в кухню. Вскоре в том же направлении протопала еще одна пара женских ножек. Вторая Марта спешила на помощь, лакея они, видимо, решили не будить.
Кабинет у Зорина был основательный, ему под стать. Дубовая полированная мебель, обширный письменный стол с лампой под зеленым абажуром, на стене портрет супруги верхом на крылатом коте. Эльдар Давидович на портрет мельком посмотрел, а сесть попытался спиною, чтоб не отвлекаться на грустные мысли.
– С восьми вечера, - сказал Крестовский, - оберег гелин не отвечает.
– Сняла? - предположил Зорин.
– И я говорю, сняла, – Мамаев насильно усадил Семена в кресло.
– Зачем?
– Ну мало ли, может, чтоб в декольте ее «ять» видно не было. Может светить перед какими чародеями опасается. Ты знаешь, сколько в Крожопене этом чародеев? Вот и я не знаю. Иван, ну хоть ты скажи.
– И скажу. - Зорин включил и выключил настольную лампу. - И, наверное, Семушка, нечто неприятное тебе.
Включил сызнова и убрал руку.
– Ты, господин Крестовский, сейчас не как начальник себя ведешь, а как обыкновенный ревнивый мужик. И в этой своей ипостаси точно так же все контролировать желаешь. Это плохо. Εвангелина Романовна – сыскарь, она в Крыжовень с заданием поехала и исполняет его по своему разумению. Пригляд и контроль ей без надобности. Будь какая нужда в нашем участии, Геля отправила бы призыв,и вся недолга. Дурацких амбиций за ней не замечено,так что недоверие твое ничем не подкреплено, зато обидно.
В дверь легонько постучали и вошла Марта с подносом, другая горничная придержала створку и помогла с сервировкой. Пока девицы хлопотали, сыскари хранили молчание. Мамаев налил в две рюмки янтарного коньяку, сам пригубил кофе,изобразил лицом удовольствие, подмигнул Мартам. Девушки удалились, Зорин взял рюмку:
– За наших женщин? И за доверие.
Крестовский тост поддержал, отпил коньяку, взболтнул оcтаток, глядя на янтарные блики:
– До утра подождем , если Геля оберег обратно наденет, значит, все в порядке , если нет…
– Отправишь меня по жиле земляной, – Эльдар подхватил с блюдца кружочек лимона. – А я весь этот Крыжопень по бревнышку раскидаю. Хотя… Погоди , если Геля не наденет оберег, он будет неактивен,и навести не получится.
– Во-от, - протянул Семен, опрокидывая в себя рюмку. - И тогда в Крыжовень отправлюсь я тихим ходом, и через три дня, когда доберусь, от этого …Крыжопеня даже пепелища не останется.
– Метки нам надо вводить повсеместно, – сказал Зорин, – чародейские, навроде маяков. Это я не о нынешней ситуации, а на будущее. В каждом уездном городе неплохо бы такую иметь на всякий случай.
– Предположим, сняла, - не слушал друга Крестовский, - предположим, декольте. Восемь вечера. Сейчас у нас час по полуночи. В два гости обычно начинают разъезжаться…
– Γеля может остаться обыск учинить.
– Соваться без защиты? На Попович не похоже.
– А вдруг?
– Сыскарики, - перебил вдруг притихший было Зорин, - все с Евангелиной Романовной в порядке. Я ее чую.
– Как?
– Оберег она сняла, а артефакт мой для чтения по губам с собою прихватила.
– Перфектно, - обрадовался Мамаев. - Отставить переживать, если до рассвета приказной «ять» не вернется на девичью шейку, Семен отправит меня десантом на иванов губочитательный маячок.
– Как-то так, – подтвердил Иван Иванович, - и, если уж времени до рассвета у нас много, а спать нам Семен Аристархович все равно не даст, давайте над письмом покойного Блохина поразмыслим. Есть у меня одна забавная идея.