ГЛАВА ШЕСТАЯ, В КОЕЙ ВЕРСИИ ПΡИОБРЕТАЮТ СТРОЙНОСТЬ, АРЕСТЫ НЕ ПРОИЗВОДЯТСЯ, А РАСКЛАДЫ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА МЕНЯЮТСЯ
«Карта Книга в позиции прошлого говорит о том, что вы владеете всеми необходимыми знаниями и можете на них опираться, в позиции будущего – указывает на скорое изучение чего-то нового, а в позиции настоящего – на поступление важной информации. Обретая знания, вы обретаете власть и силу».
Таро Марии Ленорман. «Руководство для гадания и предсказания судьбы»
Чаепитие в разоренной мещанской гостиной надолго не затянулось. Мальчишка зевал в полный рот, возбуждение отступило, его клонило в сон.
– Ступай, Михаил, - велела Геля, - отдохни.
Вольнонаемный ее без возражений удалился. Федора отправили тоже, в пустующую горницу губешкинской девки,толку от него было немного. На все вопросы чиновной барышни мужик бормотал «не могу знать».
Евангелина Романовна, невзирая на позднее время, демонстрировала бодрость и недюжинный аппетит. Откушала щей с хлебушком, варенья с хлебушком и просто хлебушка, запивая сладким чаем:
– Оголодала на балах ваших хуже собачонки бездомной.
Ела она, к слову, вовсе как кошка, а не как собака, аккуратно, небольшими кусочками и мурчала от удовольствия, щуря зеленые кошачьи глаза.
Грегори тоже хотел спать, но спать ему было нельзя. Где-то там за морем великие чародеи «Ордена Мерлина» уже ощутили поломку артефакта и стремились утащить Волкова в свое колдовское забытье. Если он сейчас поддастся, болтаться ему в туманном хороводе неделю, а то и больше. Что за эти дни успеет натворить Евангелина Романовна, вообразить страшно. Бойкая какая сыскарка. Сыскарка! Слово-то какое нелепое. Даже наречие берендийское к эдаким феминитивам приспособлено мало. Наречие – мало, зато Попович к ремеслу – изрядно. Хороша чертовка. Особенно в допросах. Волков же ею любовался, когда она мадам Фараонию на шестеренки разбирала. За двуx полисменов работала, и за злого,и за доброго. Расслабила старуху, заморочила, на откровения вывела, все вопросики заколотила один к одному. Интуиция у нее скорее женская, от того на чародейке сработала без ошибок. Любопытно будет посмотреть, как Ева с сильным полом на допросах управляется. Хотя, какая она, к черту, Εва? Геля и есть. Простая как новый гривенник и такая же блестящая. Всех желаний, чтоб похвалили. Забавно, но комплименты красоте своей девичьей игнорирует, мимо ушек пропускает. Γригорий Ильич это быстро уразумел, потому на мастеровитость барышни в восторгах налегает. А она и рада слушать, краснеет мило, глазищи смущенно прячет. Ох, обломится Грине женских прелестей надворной советницы, непременно обломится.
Воспользовавшись тем, что Евангелина Романовна увлеклась сооружением очередного сэндвича с берендийским малиновым желе, Волков достал из своей бонбоньерки пилюльку, прикрыл глаза, ощущая холодок во рту. Средство было верное, часов десять бодрости подарит, после придется дозу увеличивать.
– Не нравится мне, Григорий Ильич,твоя версия.
– Отчего же? – Волков наклонился и стер салфеткой малиновую капельку с уголка девичьего рта.
Хорошо получилось, интимно, но без излишеств. Гелюшка тихонько охнула, но не отшатнулась. Привыкает кошка к хозяйской ласке.
– От того, что… Не нравится, и все. Своим доверять надобно.
– Вот Блохин и доверился на свою беду.
Красная капелька на белой ткани нравилась Грегори чрезвычайно, возбуждала даже. Он не удержался, пальцем по ней провел, ощущая как от руки к животу бежит по нервам горячий ручеек, предложил:
– Давай я завтра приказ на эксгумацию покойника выдам? Вот сама и посмотришь, как приказные людишки изворачиваться будут, чтоб только того не делать.
– Перфектно! С этого и надо начинать. Осмотрим, определим причину смерти. - Геля откусила от чудовищного сэндвича. - Только этим Бобруйского не прижать.
– А ты с крыжовеньским величеством собралась сражаться?
– Со злодейством, Григорий Ильич, просто так получается, что купчина-богатей самое главное здешнее зло и есть.
Как она была в этот момент прелестна, рыжая восторженная дурочка, размахивающая в воздухе бутербродным огрызком. Справедливость, законность, отвага. Глаза горят, грудь вздымается, локоны вокруг лица подпрыгивают. Такими вот прекраснодушными созданиями прочие пользоваться обожают, которые сами по расчету живут и о гадкой человеческой природе не заблуждаются. Гриня как раз из последних.
Совещания у нас не получилось из-за позднего времени и низкого качества сыскарской подготовки половины совещательных персон. Григорий Ильич только меня радовал, был любезен, холерического темперамента не демонстрировал, с поцелуями не лез. Идеальный напарник, право слово. Толково пересказал мне допрос письмоводителя Старунова, практически по ролям, снабдил выводами. Версию его я в мыслях крутила и так и эдак. Со счетов ее списывать, разумеется, не следовало. Но моя мне нравилась гораздо больше. Бобруйский хотел смерти пристава. Бобруйский заплатил сто тысяч, в жовтене еще. Пристав помер. Все. Перфектно. Дальше начинались неясности. Сто тысяч превратились в девяносто девять тысяч восемьсот, упрятались в камине проклятого дома. Когда? До или после смерти? Двести рублей. Столько заплатили Захарии Митрофановне за какой-то смертный расклад. Совпадение? Куда исчезла гадалка? К кому на встречу сопровождал Блохина неклюд? Ну, последний вопрос я завтра же и разрешу. Нужно будет всего среди пяти тысяч населения человека с огнестрельным ранением вычислить.
– Γриня, - позвала я, подавив зевок, - а давай спать? Утро вечера мудренее.
– Почивай, - разрешил он, - я на страже покараулю. Вдруг ваш ночной разбойник вернется?
– Подстреленным? Нет, его точно можно не ждать.
– Ты поняла, за кем он приходил?
– За провидицей Зарой. Я нынче Бобруйскому наплела, что статью о смертельных колдунствах против пристава покойного писать буду, вот он и велел подручным все ниточки, что могут к нему привести, обрубить.
– Мещанку Губешкину?
– Нет, прямо так не говорил, разумеется. Сдается мне, что его подручные на руку не чисты оказались. Он денежки отвалил, чтоб Фараонии передали, а подчиненные сэкономить решили. Заплатили двести рублей провидице Заре за соломенных чучелок, а прочую сдачу припрятали до исхода дела. Точно спать не хочешь? Просто в хозяйской спальне свободная кровать имеется…
– Вот на ней и расположись. Не стоит Мишку твоего хождениями среди ночи будить, умаялся парень. - Волков придержал мой локоть, помогая подняться. - А я рядом в кресле устроюсь, побеседуем заодно, пока тебя не сморит.
Ко сну я решила не переодеваться,туфельки только скинула и забралась поверх покрывала на высокую постель. Грегори подвинул к кровати большое кресло и стал в нем походить на дежурящего у одра больного родственника.
– Соломенные чучела, провидица Зара, - напомнил он вполголоса.
– Ах, да. Началось все еще в жовтене. Соломенных кукол стали регулярно подкладывать под постель приставу в «Храме насладже…» Буковки перепутаны! Умора! Я тебе… уже говорила. Прости. Только действия эти гомункулы не оказали,то ли от слабости колдовства,то ли от того, что Блохин не в борделе развлекался, а к Нюте на свидания бегал. Там же от Сливовой до Гильдейской дворами всего ничего. А в грудене что-то произошло, что-то, заставившее дело ускориться. Барин на воды засобирался и, видимо, велел в свое отсутствие от Блохина избавиться.
– Заснула? – Через какое-то время раздался шепот.
– Что? - Встрепенулась я. - Нет-нет. Он велел и отбыл, а подручные закончили дело уж по-простому безо всяких смертных обрядов. Славная ведь версия? Все в ней сложилось одно к одному.
– Молодец, Гелюшка.
Хорошо, в темноте Грегори моей улыбки рассмотреть не мог. Позорище какое, расплылась Попович сиропной лужицей.
– Поэтому сегодня, когда Бобруйский сказал следы подчистить, один из помощников решил Губешкину на тот свет снарядить. Не потому даже, что след от нее к барину, а от того, что от гадалки тот про всего двеcти заплаченных рубликов узнать мог… Подчищалы…
– А другой?
– Какой другой?...
– Ты говорила, подручные.
– Говорила?… Говорила… Много их в Крыжовене. Гнилой городишко какой, от верхушки до основания. И не боятся же никого, ни бога, ни черта, ни императора. Потому что все далеко…– Семен перебирал своими длинными пальцами мои волосы, я прижалась губами к прохладной ладони. - Все далеко, а местное начальство близко. Закон себе отдельный придумали,исконно-посконный, дедами-пращурами завещанный. Только деды от того закона в гробах вертятся, на дела отпрысков глядючи. Приют сиротский в скотный двор превратили, детишек что поросят на продажу разводят лиходеи. Мишка мне такие страсти рассказывал… А Блохин твой столько лет это все наблюдал и мер никаких не принял.
– Может, мой …Степан Фомич большую операцию готовил? - шепнули мне в ухо.
– Тоже об этом подумала. Но тогда хоть что-то от его планов остаться должно было. Но Волков все документы в кабинете просмотрел. А он мужик вострый. Эх… Листок, что я в квартире покойного пристава обнаружила, должен немного свету пролить, а я ни строчки углядеть не смогла. Вот за это вас, чародеев,и не обожаю, все у вас не по-простому, все с колдунствами…Ты же Степану чародейских стекол посылал… Погоди, мне эту мысль подумать надобно.
– Успеется, Гелюшка. – Жаркий близкий шепот, от которого кровь по жилам бежит искристыми ручейками. – Расскажи мне побольше о городишке этом уездном, обо всем, что прознать успела.
– Расскажу, все расскажу…
Проснулась как по команде. Открыла глаза. Светало, Грегори сопел рядом на подушке. Перфектно. У него к холерическому темпераменту в комплекте еще и сомнамбулизм идет? Фрак Волкова висел на спинке кресла, сорочка же, распахнутая на груди, позволяла любоваться гладкой смуглой кожей до самого пупка. То есть, позволяла бы, если бы у меня было на то желание. Не было. Осторожно, чтоб не разбудить, спустилась я с кровати и побрела на двор. По утрам человечество посещают другие желания, определенные и неотложные. Единственное, на что отвлеклась, в спальню заглянула, чтоб оберег приказной из шкатулки достать.
– Доброго утречка! – По пояс голый Федор растирался снегом из свежего сугроба.
Мишка дрожал рядом с мужиком, но тоже отважно елозил ладошками по своей цыплячьей груди:
– Геля! У нас гимнастика!
Поздоровавшись, я продолжила путь, шаркая валенками, найденными в cенях. Из-за двери с сердечком мне были слышны басовитые хеканья, мальчишеский визг и прочие звуки, сопровождающие обычно утренний моцион берендийского сильного пола в зимнее время года.
– Геля! – позвал Мишка весело. - А у федора фамилия тоже Степанов! Представляешь?
Вот почему приличная девушка должна себе что-то представлять именно в местах уединения? Я промолчала.
– Γеля!
Ни минуты покоя.
– Геля!
– Ну чего разорался? - вполголоса сказал Федор. – В дом пошли, завтрак соорудим, воды согреем. Барышня Попович умыться и переодеться пожелает.
– Геля! – заорал пацан. – Мы в гостиной накроем, чтоб кухню тебе для омовения освободить. Я платьице и белье разложу на табуреточке,и чулки,и пантало…
– Умолкни! – не выдержала я. - Что ж ты меня, балбес, при коллегах-подчиненных позоришь?
– Мундир что ли она хочет? - спросил Степанов младший у старшего.
Донесшийся в ответ звук я определила для себя как подзатыльник. Двор наконец опустел.
Вернувшись через четверть часа в дом, я нашла кухню для своих нужд подготовленной. Партикулярное платье висело на стенном крючке рядом с банной пушистой простыней, белье стопочкой лежало на табурете, стол придвинут к стене, на полу бадья и два полных ведра, на плите котелок с почти закипающей водой, мыло, волосяная щетка, пучок шпилек разложены на другом табурете. Военный такой порядок, отчего-то смутно знакомый.
Кольцо с пальца сниматься не желало. Я дергала его и так и эдак, намылила даже тканую перчатку, но не сдвинула ни на вершок. Вот ведь чертобесия!
Сняла левую нитянку, бросила на пол, потянула правую, она тоже снялась. Кольцо осталось на пальце. Я проморгалась. Золотой крест на синем фоне. Сапфир, такие же у шефа моего в ушах какие-то чародейские функции исполняют. И глаза у Семена Аристарховича точно такого же оттенка, жалко, что во сне я их не видела. Нет, cтоп, об этом не думать! Почему я кольцо cнять не могу?
Через мгновение я рассмеялась, хлопнув себя по лбу. Это ведь обручка, старинная фамильная драгоценность. Грегори ее на меня давеча именно как на невесту надел. То есть, номинально, мы с ним обручились, значит,и снять его только с отменой обряда получится. Сейчас переоденусь и попрошу коллежского асессора меня обратно раскольцевать.
Плескалась я минут двадцать, еще двадцать приводила в порядок волосы и одевалась. Грязную одежду свернула тючком, после отсортирую, что в стирку, что в чистку, и вышла в гостиную. Оба Степановых при моем появлении вытянулись во фрунт.
– Вольно, – улыбнулась я. - Григорий Ильич почивает?
– Никак нет, – ответил Федор. - Господин пристав на службу отправились, велели мне при вашем высокоблагородии оставаться и транспортом обеспечивать.
– Перфектно.
Я прошла в хозяйскую спальню. На подушке, придавленный футлярчиком с «жужей» лежал бумажный лист.
«Ваше высокоблагородие Εвангелина Романовна, - написано там было витиеватым аристократическим почерком, – дела служебные вынуждают меня покинуть вас немедленно. Приказной Степанов остается в вашем полном распоряжении. Саквояж с деньгами, девяносто девять тыcяч восемьсот рублей ассигнациями, номера которых будут немедленно внесены в список младшим письмоводителем Старуновым, я изымаю. Жду вас с победою. К.а. Волков Г.И.»
И размашистая завитушечная подпись.
Итак, Григорий Ильич дает мне карт бланш на личные сыскные мероприятия, не утруждает советами и снабжает даже помощником, демонстрируя лестное доверие. Придется его оправдать. Хороший он мужик,и приставом станет превосходным. Деловитый, аккуратный, «жужу» вон даже мою с пола подобрал и вернул. И сохранностью саквояжа озаботился.
Вернувшись в гостиную, я села к накрытому столу. - Давайте завтракать, служивые.
Федор приглашению последовал с опаской, Мишка же, не чинясь, плюхнулся напротив:
– Ярмарка же нынче начинается, я Федору уже все обсказал, он с нами неклюда искать пойдет.
Сдобрив творог ложкой сметаны, я принялась есть. Пацан оживленно болтал, я исподволь рассматривала приказного возницу. Обычный мужик под сорок, эталонный такой берендиец, сероглазый, русоволосый, нос уточкой, подбородка, разумеется не видно, потому что борода. Ну, то есть, в нашем случае довольно густая и неопрятная щетина.
– Давно в приказе служишь? - спросила я.
– Так с травеня.
– А раньше где проживал?
– Новоградские мы, – отвечал федор обстоятельно, - артельщики бывшие по пеньковому делу. Артель того, по миру пошла, вот мы в Крыжовень и перебрались.
– С артелью?
– Почему? – испугался мужик. - Сам я, один.
– Понятно, - произнесла я шефово паразитное слово противным шефовым голосом.
– Что понятно?
– Что врешь.
– Вот вам крест.
– Не святотатствовать! – прикрикнула я погрозила ложкой. – Шрамы на боку тебе конопля оставила? На пеньку отмачиваться не захотела? Прямо шрапнелью в бочину – ба-бах!
– Собака подрала? - предложил Федор осторожно. - Вот такенная зверюка, чистый волк.
– Не похоже, - сообщила я с оттенком печального сочувствия. - Боевые у тебя шрамы, человече,и борода свежая,ты толком даже не разобрался, как ее запускать. Потому что брился до этого регулярно по-военному. Это я сейчас даже армейскую твою склонность все по ниточке раскладывать в расчет не беру.
Федор потупился:
– Пристав Степан Фомич не велел нам про службу военную откровенничать, когда в приказ брал. Отставные мы лейб-гренадирского полка Новоградской дивизии.
– Вот и славно, - вернулась я к трапезе. - Не терплю, когда за дуру держат. Да ты, Федор, ешь, не стесняйся, нам за неклюдом может до следующего утра гоняться.
Мишка переводил восторженный взгляд с меня на своего однофамильца, будто не силах решить, кто из нас двоих более восхитителен, барышня-сыскарка или солдат отставной.
Федор будет нам очень кстати. В имперских войсках гринадиры используются для штурма вражеских укреплений,и служат там парни физически крепкие и сметливые, в противном случает служат они недолго и до сорока федоровых лет не доживают.
– Значит так. - Прятала я в муфту револьвер через час после завтрака и убеждалась в наличии в кармашке шубы чародейских очков. - Мишка, не высовываться, пальцами в объект не тыкать. Ведешь Костыля под ручку, пока он на нужного неклюда не укажет.
Федор также почтительно внимал инструктажу, он успел уже запрячь лошадку (то, что с ночи он ее успел не только распрячь, но и определить в сарай к соседям через улицу, вообще стало для меня приятным сюрпризом, толковый мужик, чего уж там) и теперь ждал нас в сенях, распахнув тулуп.
– Костыль неклюда показал, ты помечаешь объект и уходишь.
– Чем помечаю?
– Вот, - передала я пузырек. - Бриллиантовая зелень, краска заграничная, ни в жизнь не отмоется. Брызгани ему… Не открывай! Там пимпочка на пробке специальная. Не здесь! Во дворе тренируйся! Говорю же, не отмывается оно.
Бесславно прервав инструктаж я еще с минут несколько любовалась сугробами в нарядных зеленых разводах.
Погрузились в сани. Утро было уже в разгаре, рыночная площадь наполнялась многолюдным гомоном. Любит наш народ ярмарки и прочие увеселения, ни минуты праздника упускать не желает. Мишка, обряженный привычно девицею, спрыгнул у балаганной карусели, убежал за товарищем.
– Ваш бродь, – спросил меня Федор, - пометит пацан нужного неклюда, дальше-то что?
– Мы с тобой меченого до укромного местечка доведем и произведем арестование.
– За что?
– Неправильный вопрос. Не за что, а для чего. Для последующего допроса. Право такое нам законом дадено, отвезем в приказ, запрем в камере и… Ну там я и без тебя справлюсь. Ты мне лучше вот что скажи, в тот день, когда труп Блохина обнаружили, сам ты где находился?
– Не могу… – начал свое «не могу знать» отставной гринадир, но не закончил. - Так я ведь Давилова с пацаном к проклятой усадьбе повез, ну и покойника, стало быть, с ними после.
– Погоди, - я даже на облучок пересела для удобства беседы. - Мне другое рассказывали. Прибежал в присутствие мужик в тулупе.
– Тулуп помню, - кивнул Федор. – И лошадку его тоже, основательный такой арлеец трехлетка.
– Рысак в санной упряжке?
– Не было такого, даже вообразить невозможно. Мужик в тулупе верхом прискакал. Я еще подумал: «Откудова интересно знать неклюды эдакого трехлетку умыкнули?»
Неклюд? Не крестьянин? А как же тулуп? Это-то при чем? Тулуп кто угодно носить может, самая удобная по зимнему времени одежда.
Федор меж тем продолжал.
– Кинул мне поводья у привязи, глазами пучит, спрашивает: «Начальство твое, служивый, где?» Я только ответить, что не могу знать, собрался, а он перекрестился и к крыльцу пошел.
– А дальше?
– Через немного времени выбежали из приказа уже втроем, Давилов велел мне сани запрягать, а пацану, Старунов который, лопаты из сарая прихватить.
– Неклюд с вами поехал?
– Да, но верхом на своем арлейце. Приехали, Давилов сразу к приставу бросился, пацан рыдает, на коленях ползает, я подсобил покойника в сани грузить, неклюд тоже помогал.
– А веревку кто резал?
– Которую? А, висельную. Не могу знать, неклюд, наверное, перед тем как на помощь скакать.
– То есть, Блохина вы не на суку вовсе обнаружили?
– Под деревом лежал, холодный уже совсем.
– Рядом никого не было, никаких подвод либо саней крестьянских? Никаких мужиков?
Федор отрицательно махнул головой:
– Один Степан Фомич нас дожидался.
Перфектно. Версия событий приказного извозчика с вариантом юного письмоводителя вовсе не совпадала.
– Дальше что?
– Обратно поехали.
– В пpиказ?
– Почему в приказ? Обратно в Крыжовень,то бишь на погост.
«Чего?! – мысленно возопила я. – Они даже не оставили тело в мертвецкой? Даже не осмотрели?» Возопила мысленно, уточнив вслух:
– На городское кладбище?
– Тоже не совсем. Неклюд что-то там про освященную землю бормотал, а Давилов сказал: «Самогубцев за оградой хоронят». Ну и зарыли.
– В смысле?
– Чего в смысле, лопаты-то при нас были, по очереди яму копали чуть не до рассвета.
– А как же… – я пошевелила в воздухе рукой. - Положенные всякие атрибуты? Гроб, например.
– Домовина? Домовина была, мы ее во дворе погостном у сторожа выменяли на бутылку водки.
«Ох-хо-хонюшки, дело-то начинает версии Волкова соответствовать. Как собаку зарыли, чтоб все концы в воду. Кстати, а концы-то эти что из cебя представляют?»
– И тебя ничего в этом спешном захоронении не удивило?
– Никак нет. Начальство… то еcть Давилов, он ведь в отсутствие Степана Фомича главным стал, велел обо всем помалкивать, что-де господин пристав позора не вынес, руки на себя наложил, а мы, приказные,имени его позорить не должны. Потому что все по роду своей службы, братья названые… и сестры, - включил меня Федор в семейный круг приказных.
Беседу пришлось сворачивать, Мишка уже тащил к саням хромающего на костылях оборванного пацаненка.
– Это Костыль, Костик то есть, - представил он спутника.
– Евангелина Романовна, - подмигнул черным глазом калека, - Ржавый много хорошего про вас говорил.
– Про репортерские расследования, - уточнил Михаил. – А это федор Степанов, Евангелиночки Ρомановны жених… Да не пялься ты так! Не он! Федора наш жених для охраны и транспорта предоставил.
– Сани-то приказные, – забросил в них костыли Костыль и ловко перемахнул через борт. – Разборчива твоя Евангелина Романовна в женихах.
– Мы тебе рубль цельный не за похвалы глумливые платим, – ответил Мишка гордо и сел рядом с калекой.
Я поехала на облучке с гренадиром. Пацаны сзади болтали о своем, Костик делился приютскими новостями, Мишка хвастался, что ест три раза в день, спит на кушетке и даже горячей водой моется.
Жалость болезненно полоснула в груди. Несчастные дети. Бедные дети. Во сне я пыталась объяснить Семену, что c беззащитными созданиями так нельзя, что непременно спасти всех надобно, всех их голодных,избитых, развращенных, разуверенных и убогих. Говорила, что если не смогу по закону поступить, утворю беззаконие, но всех чудовищ местных накажу. Семену? Ах, если бы мой львиногривый Крестовский действительно мог ко мне явиться. Но не сновидец он у нас ни разу. Так что говорила я сама с собою, оформляя в мыслях преступные в сущности решения. Забавно, но воображаемый Семен Аристарxович со мною соглашался. «Гелюшка, - шептал он, – в человеческом мире понятия закона и справедливости совпадают не всегда. Мы, стражи закона,и по нему действовать обязаны. Но, ежели справедливость вопиет…» Как-то так. И обнимал нежно, отчего косточки мои плавились янтарным жаром.
Воспоминания о последнем отдались истомою в теле, пришлось даже поерзать, чтоб в себя прийти.
Широко раскатанный пригородный тракт был запружен нарядными санями и не менее нарядными прохожими. Лошадиные загоны, возведенные на берегу Крыжи, манили дельцов, как продавцов,так и покупателей. А ледяной каток, на самой уже речке, прочую публику. Неподалеку от конного рынка образовался небольшой сопутственный со всяческой упряжью, кожевенными изделиями, кузнечными услугами, подковами и сеном. Еще дальше пестрели разноцветно шатры неклюдов. Потому что где много лошадей,там много неклюдов, примета верная берендийская.
– Только на ярмарку в город их допускают, – сообщил Федор. - Начнется теперича: «Позолоти ручку, яхонтовый, всю правду расскажу, что было, что будет, на чем сердце успокоится».
Оставив сани у привязи, мы заплатили какому-то смуглому пацаненку гривенник, чтоб за ними присмотрел. Тот покосился уважительно на Федоровы приказные петлички, но монетку взял.
– Значит так, - сгребла я за вороты своих малолетних помощников. - Никаких театров чтоб мне устраивать не смели. По ярмарке гуляете чинно, внимания к себе не привлекая. Мы с Федором будет за вами в отдалении следовать. Нашли нужного неклюда, Мишка его для меня пометил, вы, не задерживаясь, в город пешочком. Все понятно?
– Понятно, - кивнул пацан. - На Архиерейскую,или в приказе тебя ждать?
– Неча меня ждать,тем более в присутствии. Оба домой ступайте. Покорми там Костика, хозяина доброго изобрази. И вот еще, - я достала из муфты ассигнацию. - Одежду нормальную купи, не могу уже на тебя в дамских нарядах любоваться.
Мальчишки синхронно посмотрели на радужную бумажку.
– Бобровый воротник себе справишь, - сказал Костыль с притворной завистью, - и тросточку. На паперти пацанам расскажу…
– На паперть возвращаться не смей! – перебила я резко. - Лохмотья твои, чтоб к моему приходу уже в печи догорали, а ты меня в новом и чистом ждал.
– Приют сиротский как же?
– Никак.
– Геля, – протянул Мишка жалобно, - второго беглеца Чикова тебе не спустит.
– И чего сделает? В приказ жаловаться прибежит? Пусть попробует.
– Фартовых натравит.
– Вы запритесь изнутри, - решила я, - с фартовыми мы тоже разберемся со временем. Все, сыскарики, работаем. Сопли подобрали и вперед, на задание.
Мальчишки неторопливо побрели прочь, Мишка вытирал лицо рукавом хозяйской шубки.
– Она у тебя кто? - спросил его Костыль приглушенно.
– Не у меня, паря,теперь у нас.
– Ваш бродь, - сипло пробормотал Федор, - чего прикажете?
Я вздохнула, азарт уже вибрировал в позвоночнике:
– Разделяемся. Я слежу за пацанами, ты за мной. Все время на меня не смотри и,избави боже, не заговаривай. Когда объект к укромному месту направится… Не перебивай! Какое решу,то и укромное. Знак тебе подам, рукою вот так, - я показала, - помашу. Тогда беги со всех ног на выручку.
Отставной гренадир кивнул. Я нашла глазами яркий мишкин платок и двинулась в том направлении, один раз только обернулась, чтоб убедиться, что Федор положенной для слежки дистанции придерживается.
Мальчишки гуляли: поглазели на ручную обезьянку шарманщика, купили у разносчика леденцовых петушков на палочках (я и себе один взяла для интересу), прошли сквозь кожевенный ряд, поотирались у дощатых загонов.
Неклюдов вокруг было преизрядно, и баб неклюдских, и детишек их вороватых. Мне уже не единожды приходилось чумазые ручонки у кармана отбивать. Бабы приставали с гаданиями. Одна молодуха с кудрями до середины спины, повязанными алым шелковым платком наскочила из-за лавчонки, крикнула звонко:
– А вот тебе, красавица…
– Прочь, - велела я.
Неклюдка отпрыгнула обратно. Костик стоял, прислонившись спиною к деревянной перегородке, сосал рассеянно петушок, держа оба костыля в одной руке. Посмотрел на меня, кивнул, повел головой в сторону. Мишка как раз шел к нему, поправляя под подбородком платочный узел.
Готово дело?
За Ржавым обнаружился пожилой уже неклюд в распахнутом тулупе и алой под ним рубахою. Зеленая полоса шла от рукава к воротнику, продолжалась даже по щеке, заканчиваясь жирной точкой на седом виске.
Перфектно.
На незадачливую гадалку я все-таки обернулась. Странненько, они-то, бабы их, бойкие обычно, а эта от одного «прочь» улепетнула. Успела заметить как неклюдка скрывалась под пологом одного из шатров.
Ладно, обождет.
Меченый мужик мечености своей, кажется, пока не заметил. Εго полное внимание приковал вороной жеребец, выгуливаемый под уздцы конюхом.
Мальчишки быстрым шагом удалялись в сторону тракта. Калека управлялся с костылями скоро и ловко.
Мой выход. Теперь главное торопливости не проявить. Народу вокруг много для хорошего арестования, вдруг на помощь барышне бросятся, ценного неклюда повредят.
Объект закончил любоваться лошадью, обернулся к парням с гитарами. Те веселились громко, показывая на бриллиатовую зелень. Мужик что-то отвечал, зубы сверкали в улыбке, наклонился зачерпнуть снегу, попытался оттереть рукав, после щеку. Мог бы не утруждаться, дней десять с него это зеленоцветие не сойдет, а с тулупа и вовсе никогда.
Неклюды, продолжая хохотать, гурьбою пошли от загона прямо в мою сторону. Меня как раз невероятно заинтересовали липкие прелести моего леденцового уже безголового петушка. Экая чудовища потешная.
– Мэ ничи на джином, – говорил меченый.
«Я ничего не знаю». Неклюдским я перфектно не владела, но кое-какие обороты понимала. Парень с гитарой скалился:
– Дядька Шандор… – Дальше не разобрать, вроде как подшучивает.
Объект беззлобно отбрыкивался от молодых cпутников, последние, поравнявшись со мною, не забыли подмигнуть, прицокнуть и прочими доступными средствами выразить восхищение.
– Зовут-то тебя как, солнышко? - позвал один.
Посмотрев задумчиво вдаль, я засунула в рот леденец.
Федор показался в конце торгового ряда, стал прицениваться к хомутам. Неклюды прошли наконец мимо, Шандор откинул полог гадательного шатра, пропустил выходящую из него девицу, по виду клиентку, гортанно бросил спутникам: « Тэ явэн бахталэ! Счастливо пребывать!» (попрощался, значит) и скрылся внутри.
Ладно. Я кинула под ноги петушок, махнула условленным махом и, не дожидаясь Федора, последовала за объектом. Пальцы привычно обхватили револьверную рукоять. Кольцо непривычно вжалось в кожу.
– Берем? - шепнул гринадир, нагоняя меня.
– Рано. Там еще кто-то может быть, гадалка, может с клиенткой даже. Занимаем позицию снаружи, я у входа,ты позади шатра, на случай, если кто-нибудь через разрез в ткани скрыться попытается. Вариант первый: объект выходит первым,тогда мы его скручиваем и тащим в сани. Вариант два: выходит, наоборот, клиентка. Я немедленно вхожу и действую по обстоятельствам,ты охраняешь периметр снаружи и ждешь прямых указаний. Понятно?
Федор утвердительно кивнул и отправился на cвою позицию.
Прошло несколько минут. В шатре велась негромкая беседа, слов не разобрать, но, кажется по-берендийски, голосов два, мужской и женский. Ждать дальше бессмысленно. Левой рукой с муфтой я отодвинула полог, держа в другой револьвер на уровне пояса.
– Чародейский сыск, всем оставаться на местах.
Завизжала женщина. Светильник качнулся, я уклонилась с траектории, пропустив его слева. Стрелять вовсе не хотелось. Неклюд даже не поднялся с табурета,так и сидел. Гадалка же, это она бросила в меня лампой, металась из стороны в сторону, старалась расцарапать ногтями тканую стену, вжималась в нее всем телом. Федор снаружи вспучивания заметив, видно прихлопнул ладонью, потому что девка взвизгнула, для разнообразия, возмущенно.
– Смолкни, – велел гадалке неклюд. – Видишь, чародейский сыск не палит в нас почем зря, авось, обойдется.
– Приказной чин Степанов, - сказала я громко, – сюда ступай, да прихвати с земли светильник,там где-то валяется.
Все замолчали, Федор скрипел снаружи сапогами, чертыхнулся под нос, звякнула железная ручка фонаря, полог отошел, впустив сначала косой луч дневного света, после массивную фигуру помощника, вернулся на место. Под пологом разлился теплый свет чародейского светильника.
Женщина стояла, низко опустив голову, вороные кудри почти скрывали лицо. Я присмотрелась внимательнее. Именно она мне гадать попыталась. Взгляд от нее почему-то уходить не хотел, держался, видно чем-то неявным, но необычным. Что-то не так. Что?
– Доброго денечка, – поздоровался невпопад Федор, поднимая фонарь над головою. - Вот ведь, одно к одному получается. Ваш бродь, это ведь тот самый тулуп, нешто не признали?
Как? Как я должна была признать тулуп? Легион их в Берендии, неклюдов, кстати,тоже немало, а то, что пристава один и тот же тулуп,то есть, неклюд… Тьфу!
– Господин Шандор, - начала я веско, - вы арестованы.
– Не так начала, красавица, - пропел мужик, - не с того. Мы люди мирные, завсегда на встречу служивым идем, законы имперские чтим и соблюдаем, но, ежели хоть одного из нас бесчестно в казематы потащат, все поднимемся.
– Ты, милок, только что бунтом мне угрожать вздумал?
– Избави господи, - веселился неклюд. - Сказал же «бесчестно».
Ситуация вырисовывалась патовая. Будь с нами человек пять подкрепления, для солидности, да имей я на руках хоть какие-то приказные бумаги, можно было бы и настаивать. А так… Не войну же в отдельно взятом таборе устраивать, право слово? Я постреляю, неклюды разъярятся, городские в ответку поднимутся, нам же только повод дай. Ладно,изобразим временное отступление.
– Хорошо, – притворно вздохнула я, - придется первый допрос немедленно провести. После, не обессудь, если по результатам решу тебя с собою забрать…
Строевым шагом пересекла я шатер, положила револьвер поверх карточного расклада, села к столу, кивнула помощнику:
– Степанов, лампу сюда поставь, будь любезен, и снаружи покарауль, чтоб нам не мешали.
Федор отправился выполнять, неклюдка бочком попыталась прошмыгнуть следом за ним.
– Куда собралась? - рявкнула я начальственно, девка застыла. - Здесь оставайся, с тобою после разберусь. Сядь в уголке, да бежать не пытайся.
Гадалка опустилась на какой-то сундучок, потупилась, сызнова пряча лицо. Поздно, милая, сыскарка Попович уже все что нужно в твоей персоне разглядела, но говорить пока про то не будет, изъян у сыскарки в головушке, только одно дело за раз делать может и одну мысль думать. Так что сиди пока, мучайся неизвеcтностью, «свириcтелка».
Очень не хватало мне в этот момент приказного самописца, либо какого завалящего допросного формуляра. Когда за допрашиваемым сразу все записываешь, оно удобнее и уважение у собеседника вызывает.
Шандор смотрел на меня черными блестящими глазами, молчал, рожу скорчил высокомерно-глумливую, де, давай, чародейский сыск, выкручивайся, а мы поглядим. Я собрала со столешницы колоду, перемешала ее не особо ловко, сняла левою рукою к себе, вытащила карту, положила в круге света. Туз пик.
– Рассказывай, дядька Шандор.
– Что именно, красавица?
– Почему пристава в освященной земле не похоронили?
Вторая карта тоже была тузом, червовой масти. Что это значило, я не имела ни малейшего понятия.
– Что да почему, - протянул неклюд напевно. - Ты об этом лучше сослуживцев своих допрашивай, мое дело маленькое, сказали копать, я и копал.
На столешню лег трефовый туз.
– Сказали Блохина на смерть отвести, отвел? Или, может, сам поспособствовал?
– Что за нелепица?
Перфектно! Передо мною лежало рядком четыре туза, а собеседник начал нервничать.
– Я прострелю тебе оба колена, - прговорила я мечтательно. - Регенерация у тебя, разумеется, не человеческая, неклюдская, но пару часов непременно промаешься, а то и дней. Соратникам твоим доложу, что ты не только имперские законы презрел, но и ваши, человека безвинного на тот свет отправил. Ох они не обрадуются, грех это для неклюдов, страшный грех. Знаешь, что дальше произойдет? Тебя изгонят, Шандор, непременно изгонят, станешь гаджо, сгниешь, как они все.
Я картинно принюхалась. Мой хороший приятель Бесник про обычаи своих соплеменников меня некогда просветил, он сказывал, запах гаджо далеко разносится. Но это для неклюдов, я же их органами чувств не обладала, а сейчас просто ломала комедию.
– Откуда ты только взялась такая разумница?
– Из Мокошь-града, - картинно удивилась я. - Чародейский приказ, надворный советник Попович. Ну так что? Бросим ваньку валять,или пойдем сразу к барону твоему жаловаться? Времени у меня не особо, но уж выделю денек, полюбуюсь как тебя сперва батогами отходят, а после… – я понизила голос до едва слышного шепота, - …«Печать отвержения» в оборот пустят, чтоб твоего внутреннего зверя запечатать.
Шандор помертвел лицом, зыркнул в сторону сидящей на сундучке девки. То, что я сейчас с такой легкостью ему сулила, было большой неклюдской тайною, со стороны в нее мало кого посвящали. Неклюды, как известно, двуипостасны, некоторые из них и наяву могут в зверя перекидываться, особливо при полной луне, но другая половинка, животная, есть у всех. Когда преступника изгоняют (преступление действительно должно быть серьезным для такого наказания), неклюдский барон запечатывает ему эту вторую половинку, ну,или, скорее, лишает ее. Откуда я про то прознала? Так охотились мы с товарищами сыскарями-чародеями за таким вот гаджо. К слову, не без успеха.
Сразу будто постаревший на десяток лет Шандор устало сказал:
– Не убивал я Степана и на смерть не вел, не знал, на что веду.
– Пятое груденя. Ты за ним в Крыжовень прискакал.
– Не за ним, - вздохнул неклюд, - торги в тот день были лошадиные, я арлейцев пару удачно прикупил, ну и пошел в приказ, чтоб мне на купчей печать поставили, чтоб, значит, сделку заверить. У нас же уездный народ как думает, неклюд с лошадью, стало быть украл. Вот и приходится за каждой малоcтью в присутствии пороги оббивать.
Выразив сочувствие хмыканьем, я поторопила:
– Дальше?
– У заставы,торжище как обыкновенно за городом шло, мальчишка какой-то из наших за стремя уцепился. Помоги, говорит, дяденька, по свойски. Неклюдов-то в Крыжовень не пускают обычно, а ему нужно было Степану Фомичу пиcьмо какое-то передать.
– Что за мальчишка? Из вашего табора?
– Наверное, - хмыкнул Шандор, – ежели тебе понадобится и мальца допросить, так я попробую поискать. Только пустое дело. Подошел к нему какой-то господин в бобровой шубе, дал денежку, да велел немедленно приставу послание передать. Ну я все равно в приказ направлялся, захватил эпистолу. По позднему времени Блохин один в присутствии сидел, хороший мужик, не стал кочевряжиться, что де завтра приxоди за печатями, сам шкапчик отпер, ляпнул мне по одной на каждой купчей. А пока я на чернила дул, чтоб быстрее подсыхали, конвертик распечатал.
– Что там было?
– Письмо, – неклюд подивился моей бестолковости. - Даже два. Потому что один лист красивый такой, знаешь, навроде грамотки, хрусткий, беленький, с вензелями по краю, а другой вообще обрывочек от обертки бумажной с ладонь величиной. Блохин все прочел, застонал, будто зубы разболелись,и говорит: «Помоги, Шандор, ради бога, подвези, одолжи арлейца». Ну я рассудил, что не жалко для хорошего человека, тем более, что приставу только туда, до места, лошадка нужна, а крюк и вовсе небольшой получается.
– Понятно, - сказала я точно как шеф. - А дальше?
– Поскакали, пристав коня гнал, мне тоже пришлось не отставать, по тракту, к нечистой усадьбе. К ней не подъезжали, за пол версты где-то Блохин спешился, поблагодарил и попрощались. – Шандор помолчал немного, вздохнул. – Пока я в табор ехал, все думал, что не по-людски поступаю, бросил хорошего мужика одного, даже помощи не предложил. И так меня эти мысли разобрали, что оставил лошадушек уставших на помощников да свежую себе снарядил. Думаю, вернусь, гляну, что к чему. Ну и вернулся.
– Сколько времени прошло? До табора и обратно?
– Часа два, может больше, я ведь домой не торопился особо, арлейцев не гнал. Прискакал, а Блохин… Ночь на исходе уже была, самое темное небо, луна яркая что монета золотая, снег тихонько так падает, а на суку осиновом пристав в петле болтается. Я его снял…
– Как? - переспросила я быстро. - Подробно давай, по шагам. Спрыгнул из седла… Дальше?
– Подошел к осине. Посмотрел. Высоко. Тулуп скинул, нож в зубах зажал, да и полез по стволу. Сверху чикнул по веревке, покойник упал, я нож за ним бросил, спустился, нож подобрал, в ножны спрятал. Грех на земле верный клинок оставлять. Тут Блохин застонал.
– Он жив еще был?
– Ага. Только совсем уже плохой, отходил.
– Что он тебе сказал?
– Что не жилец, чтоб я не медлил, а в приказ отправлялся, кого-нибудь из служивых сюда привез, что болван он первостатейный, потому как от бабы опасности не ждал… Ах, да, велел приказным передать, чтоб зарыли его без отпевания и за погостом. Я все исполнил. Полкан этот, Εвсей что ли, который приказной, меня выслушал и все по завету начальственному сделал. Мы когда с санями уже вернулись, Степан Фомич совсем закоченел, душа его покинула.
– Ρаны какие на теле заметил?
– А то. Выше живота прокол был, навроде как от ножа. Евсей сам осматривал, никого не допускал, но я видел, когда он рубаху на покойнике задирал. Здесь. – Шандор уверенно ткнул себе в солнечное сплетение, после суеверно подул на ладонь. – И карманы он обшарил тщательно, никаких писем не нашел.
Толковый какой неклюд этот Шандор,и сердоболен.
– Спасибо, дядюшка, – проговорила я чистосердечно, – и за рассказ подробный,и за помощь, что ты товарищу моему покойному оказывал.
– Теперь-то что?
– Никаких чужих следов ты около висельного дерева не заметил? Копыт, к примеру, лошадиных, либо полозьев?
– Ничего такого. Человечьи были, изрядно. У холма натоптали,и вроде ходили к развалинам, либо от них. Пацан все порывался дом обыскать,только Евсей не позволил.
– Понятно. Что ж, гоcподин Шандор, не смею тебя более задерживать. Ежели вопросы какие возникнут, я за тобою младшего чина какого в табор отправлю, либо сама в гости явлюсь.
– Вот и славно. - Неклюд поднялся с табурета. - Девчонку с собою заберу?
– Эту? - я посмотрела на гадалку с хищною улыбкой, девица всхлипнула, Шандор сызнова сел. - Никак нет.
– Тогда и я обожду.
– Не стоит. Разве что это ты лично поручился, чтоб в табор не неклюдку допустили.
Вот как же я театральные эффекты обожаю, неприлично даже. Пауза возникла тяжелая, густая, любо дорого, на сцене такие выстрелами заканчиваются, либо дамской истерикой в партере.
– Не я, - сказал наконец Шандор, - но раз она уже с нами, отвечаю наравне с прочими.
– Что ж, - я пожала плечами, - в своем ты праве, мы законы нетитульных берендийских народов уважаем, когда они в разрез с общими имперскими не идут. Дозволяю тебе и на этом допросе присутствовать,только будь любезен свой табурет даме уступить, чтоб мы с нею через шатер не перекрикивались.
Рокировка проходила в молчании. Девица пошатываясь приблизилась, села по кивку, ее колотила дрожь, даже плечи ходили ходуном, неклюд подвинул сундучок поближе к столу.
Продляя паузу, я собрала колоду, перетасовала ее и протянула гадалке:
– Снимешь?
Она подчинилась, пальцы с обгрызенными ногтями, костяшки шелушатся, рабочие руки.
– Итак… – Вытащила я карту не глядя. - Вопрос первый. Куда ты труп мещанки Γубешкиной дела? А, Дунька?
Девица лишилась чувств,тело стукнулось об пол.
А все твои эффекты театральные, Гелюшка! Допрыгалась?
– Ваш бродь? - заглянул на звук Федор.
– Полог придержи, - велела я, уже стоя на коленях перед сомлевшей, – света мало. Ежели эпилепсия…
– Да обморок это, - неклюд достал из-за пазухи запечатанный сургучом шкалик казенки. - Горазда ты, Попович, жилы тянуть.
Резкий водочный запах ударил в нос, Шандор наклонил горлышко, струйка стукнулась о плотно сжатые губы девицы, волосы мешались, я сняла их вместе с платком. Под вороным париком девицы обнаружилась типичная берендийская русая коса, закрепленная вокруг головы.
– Ваш бродь! – ахнул Степанов.
– Держи, служивый, - протянул шкалик неклюд, - поправься.
И, освободив руку, ляпнул по девичьей несколько рябой щечке:
– Ну же, милая!
Федор булькал за спиною, поправляясь. Дуняша закашлялась, разбрызгивая водочные слюни.
– Ну вот и славно, - Шандор придержал ее за плечи. – Экие вы бабы созданья нежные. Давай, барышню строить переставай, отвечай сыску чародейскому, мне даже самому любопытно, что и куда ты прикопала.
– Полог-то деpжать, ваш бродь? – икнул Федор.
– Не нужно уже.
– Так я пойду? Или позволите тут посторожить?
– Без разницы!
Раздражение мое было вызвано тем, что я допросного преимущества лишилась. Шандор со своею казенкой главным стал. Все беды от водки. От нее, а не от моих эффектов,истину говорю.
Вернувшись к столу, я села. Приказной Степанов спросил с излишней развязностью:
– А кличут как нашу убивцу?
– Евдокией, - ответила я. - Она горничной у провидицы Зары служила.
– И до сих пор служу, - пискнула Дунька, - потому как, что бы вы, Евангелина Романовна, не надумали, жива моя хозяйка и в отменном здравии пребывает.
– Вот и славно. - Шандор достал ещё бутылочку. - За здоровье.
– Где пребывает? – зыркнув на Федора, чтоб пить не смел, задала я вопрос.
– Так в таборе, - Дунька в ту же сторону взгляды кидала, заинтересованные такие, бабьи, гренадир мой от них явственно краснел. - Приютили нас с нею неклюды. Захария-то Митрофановна на весь уезд славу имеет.
– То есть, вы из Крыжовеня сбежали? Зачем?
– Так расклад смертный у нас с хозяйкою получался, что так, что эдак. Она уж и меня снимать заставляла,и… Говорит, плохо дело, не выживем с тобою, в городе оставаясь. Надо место сменить,тогда, может, обойдется. Потому как кинжал-карта в комплекте с племянницей мокошьградской идет, а раз от Гелюшки мы избавиться никак не можем…
– Понятно.
– Нынче только расклад сменился, кинжал из него пропал, вот хозяйка и дозволила на ярмарку мне поехать, чтоб денюжек немного заработать.
– Двести рублей уже потратили?
– Каких ещё двести… – начала девка развязно, но смутилась. - И про то прознали, барышня. Те деньжищи мы в храм отнесли, к ящик для пожертвований вбросили, еще когда про смерть пристава слухи дошли. Потому как поганые две сотенки, бесчестные.
– Смертное заклятие на Блохина вы навели?
– Получается, что да. - Дуняша разревелась. - Не думали даже, что так обернется, бес попутал.
– Как наводили? Кто заказал?
– Не знаю-у-у… Хозяйка меня к обряду не допускала,только велела куколку из соломы сплести-и-и…
Сердобольный неклюд подсунул ей шкалик.
– В солому что вплетала? - вбросила я наобум.
– Волосы-ы-ы…
Шандор отобрал бутылочку, дал баранку с маком. Цельная лавка у него в тулупе? Я сглотнула слюну, хотелось есть, поднялась с табурета:
– Собирайся, поехали.
– К-куда?
– В табор, с хозяйки твоей допрос снимать.
Возражать никто даже не подумал. На случай, если проблемы с неклюдским начальством возникнут, пригласила я с нами и Шандора. Дуняша напялила обратно свой парик, я спрятала револьвер в муфту, на этом сборы и закончились.
До саней шли парами, я держала под руку девку, позади мужики. Федора слегка развезло, сколько шкаликов из бездонных запасов неклюда было выпито, я не считала. «Править ему не доверю, пусть Дуняшу сторожит. Упустит, невелика беда, Зара-то уже никуда не денется».
– Возьмешь вожжи? – предложила я Шандору. - Дорогу знаешь лучше прочих. – И села подле неклюда на облучок.
Тронулись, выехали по тракту, свернули на бездорожье. Приказной Степанов любезничал с девицею, та не отставала.
– Дело-то нехорошее, – пробормотал Шандор.
– И подсудное. – Вечерело, мороз пробирал до костей, снег шел с неба густой, мягкий, не должно при таком подмораживать.
– Обеих баб в тюрьму закроешь?
– Получается, что да, – зябко поежилась я. - С одной стороны, обряд их к смерти не привел, с другой… Там посмотрим. Мне бы только имя заказчика у Зары узнать.
Мыслишка у меня в голове крутилась очень подлая: «Узнаю персону, да отвернусь вроде как случайно,и, если обе преступницы в тот момент побег устроят,так вины на мне не будет. Я не я и лошадь не моя».
Табор расположился ниже по речному течению у редкого лиственного перелеска. Обустроен был наскоро, без ограды либо частокола, шатры соседствовали с распряженными кибитками, последних было даже больше. Шандор гортанно здоровался со встречными, направил лошадку к общему загону. Народу было мало, большинство на ярмарке промышляло, но кому принять поводья нашлось. А провидица Зара обнаружилась в одной из крайних кибиток.
– Баpыня! – обрадовала ее Дуняша. – А племянница-то ваша нас отыскала.
Та радоваться не спешила, выбралась на снег, подслеповато щурясь, поздоровалась с Шандором, по имени его, впрочем не называя, оглядела Степанова, горестно вздохнула и протянула ко мне руки:
– Вяжи, надворный советник, старую злодейку.
– Погодите сдаваться,тетушка, - предложила я дружелюбно. – Нам бы с вами закуток какой для беседы найти сперва.
Для допроса нам отвели большой шатер. В центре его в выложенном камнями углублении горел коcтер, а у стен стояли дощатые столы с дощатыми же лавками. Неклюдская старуха, сюда нас сопроводившая, велела у входа отряхнуться. По-берендийски она не говорила, Шандор перевел, а также пояснил, что баба эта что-то навроде матриарха, обращаться к ней надобно «бабушка» и оказывать почтение.
Я, отряхнувшись, почтительно поклонилась, сказала по-неклюдски:
– Наис тукэ, мами– спасибо, бабушка.
Ноздри старухи раздулись, она принюхалась, глаза же, скрытые бельмами слепоты, остались без движения. Она быстро что-то заговорила.
– Мами говорит, – перевел Шандор, – что ты хорошая девочка и баешь чисто. Спрашивает, какой парень тебя по-нашему учил.
– Бесник прозывается, - не стала я вpать, - вольского барона сынок, я с ним в столице познакомилась.
Старуха свистнула пронзительно, в шатер вошла девочка, бабушка ей что-то велела.
– Вечерять будем, - перевел неклюд, - вы с Зарою пока в уголок ступайте.
– Наис тукэ, - повторила я и обернулась к Губешкиной. - Идемте, Захария Митрофановна.
Мы устроились у стены, Шандор с Федором занялись костром, Дуняшу определили в помощь по хозяйству, накрывать стол с другой стороны.
– Давайте,тетушка, – предложила я дружелюбно, - без утайки мне все рассказывайте.
– Да какие утайки ужо… Ты-то, лисица рыжая, времени зря не теряешь, про все прознала.
– Не про все. Например, кто вам Блохина извести заказал?
– Не извести.
– Сызнова юлите. Заказ-то был, лично вам, госпожа Губешкина, пристав ничего плохого не сделал, чтоб колдовать против него.
– Ну был. Только не на смерть. Это уже после я раскумекала, к чему моя соломенная куколка привела. Дура старая. Двести рублев! И не пришло же в голову, что деньжищи услуги не соответствуют. Жадность глаза застила.
– Кто?
– Да Манька Мишкина.
– Мария Степановна? Мадам Мими из «Храма наслаждений»?
– Она, сто лет ее охальницу не видать. Прибежала в слезах, спаси-помоги, рыдает, а у самой синячина в пол лица, совсем пристав с катушек слетел, еженощно девиц моих мучает, за меня вон принялся. Спрашиваю натурально: «С меня-то какой спрос,иди, говорю в управу, жалобу строчи». Она: «Да нешто его приказ против начальства пойдет? Спасай, драгоценная провидица, наколдуй, чтоб Блохин зловредный мужской силы лишился, ну хоть не совсем, а в половиночку. Знаю, есть такие способы, через гомункулов». Я: «Гомункулами не балуюсь, неча напраслину возводить». Она: «О прошлом годе давала ты плетенку купчихе Олялиной, чтоб супруг ее по девкам ходить перестал». Я…
– Уговорила, короче?
– Ну. И, главное, мерзавка вперед заплатила, чтоб, значит, с крючка мне не соскочить. Кликнула я Дуньку, у самой-то пальцы уже стариковские, заскорузлые, велела куколку вертеть, да волосья Манькой поганой оставленные (она их в борделе своем с гребешка собрала) чтоб приплести не забыла.
– Обряд над куклой какой был?
– Обычный, на связь. Тело к телу, волосок к волоску, все такое прочее.
– В купели не нарекали, святую воду из церкви не пользовали?
– Да как можно? – Губешкина испуганно перекрестилаь. - Это ведь черное колдунство безбожное, нежить в купели нарекать.
Перфектно! Если тетка не врет, а мне отчего-то верить ей невероятно хочется, на тюрьму она пока не наработала.
– В жовтене это было с Манькой?
– В половине где-то, числа пятнадцатого,или четырнадцатого.
– Что подумали, когда про самоубийство Блохина прознали?
– Что убивца подумала, что грех на мне несмываемый, пошла даже дура старая к Мишкиной двести рублев возвращать. В «храм» ее,тьфу, прости господи, в распутный дом. А она надо мною посмеялась. «Денежку-то, провидица Зара, - говорит, - трать, не сумливайся, лишила ты пристава мужской силы до конца и полностью». А после, отсмеявшись, зашипела змеюка: «Про заказ мой забудь,и болтать о нем не смей, за заклятия смертные пойдем на каторгу в одной связке, не поверит никто, что обманом у тебя куколку стребовали». Ну я и пошла восвояси, велела Дуняше деньги проклятые в церковь снести приношением, а, когда узнала, что Степана Фомича без отпевания зарыли, да за оградкою, каждодневно за помин молиться стала. Только не замолишь смертного зарока, никак не замолишь. С тех пор мне этот мученик почитай еженощно во снах являлся. Так что вяжи меня, Гелюшка, авось карою совесть свою успокою.
Губешкина опять протянула мне запястья.
– Погодите сдаваться, - взяла я ее за руки. - В смерти Степана Фомича другие люди повинны.
– Какие ещё другие?
– Поcле расскажу. А вот пристав покойный к вам во снах как является? К примеру, одет он всегда одинаково? Просит, может, чего?
– Просить не просит. Стоит и смотрит с укором. А одет… Ну, наверняка, одежа какая есть, мне ж не двадцать лет, чтоб голых мужиков грезить. В мундире он,точно. Из груди ещё ножик торчит.
Любопытненько. Может и не совесть по ночам гадалку мучает, а призрак Блохина? С покойниками, конечно, ничего наверняка знать нельзя, но знающие люди говорили, что иногда душа не сразу на ту сторону отходит, скитается среди живых. Держит его что-то? Дорогу найти не может? Ну ладно, перезахороним останки по людским обычаям, на земле освященной, душа и облегчится. А ежели Степану Фомичу мести возжелалось? Ну, месть не месть, но справедливость будет непременно. Мне только Мишкину прижать осталось,имя сообщника выпытать, чтоб обоих по закону запереть, а после по «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных» светит им даже не каторга, а казнь через повешенье. Потому как преступники гражданские, а жертва, напротив, при чине.
Захария Митрофановна все не унималась, каялась, волосья себе принялась драть. Я посмотрела жалобно на Шандора, неклюд намек понял:
– А не выпить ли по рюмочке для успокоения? - Поднес чарку старухе.
Та опрокинула, хекнула, закусила квашеным огурчиком. Прочие уже расположились у другого, накрытого к ужину, стола.
– Давайте, девицы-красавицы, откушаем степенно, - бормотал Шандор, помогая Губешкиной пересесть. - А после попросим провидицу Зару картишки раскинуть, бабы сказывают, мастерица она в гаданиях что неклюдка урожденная.
Лесть старухе по нраву пришлась, да и водочка свое действие оказала. Кормили наваристым гуляшом, называемым бограч, душистым и невероятно вкусным. Я спросила рецепт и дословно его запомнила, пригодится. Водку, кроме меня, пили все, даже древняя мами и малолетняя Дунька. Последняя вовcе разомлела, обстреливая федора столь мощными по страстности взглядами, что мужику кусок в горло не лез.
– Дуняша, - спросила я с фальшивым добродушием, отхлебнув какой-то анисовый узвар из своей кружки, - а лет тебе сколько?
– Осьмнадцать, - отвечала пигалица.
Я посмотрела внимательнее. При первой встрече я дала ей всего пятнадцать. Сейчас, в ярком неклюдском наряде Дуня выглядела гораздо взрослее. Да уж, если девица половозрела, шансы приказного Степанова на холостую будущность стремятся к нулю. В оборот его взяли резво.
– А с Антипом-извозчиком давно гуляешь?
Этот вопрос был вызван вовсе не бабьей ревностью. Конечно, можно было бы и наедине его задать… Ладно, кого я обманываю? Немножко и ею, совсем чуть чуть, захотелось с кокетки спесь сбить.
– Больно надо! – не смутилась девица. - Гулять еще. Это Антип волочился, что пcина бездомная, а я только успевала отвороты давать. Он уж и у дома меня подкарауливал, и возле рынка. Одним вечором перестрел в Сапожном проулке, я из храма возвращалась, прими, говорит, Дуняша, подарочек, да бусики мне сует. Чистый ужас, а не подношение. И не бусики вовсе, а навроде ленты змеюка разноцветная. Он только ее из мешочка достал, я в крик и домой побежала. Так неслась, что валенок даже с ноги слетел, босая к хозяйке явилась, а она меня за то заругала.
Губешкина кивнула:
– Было дело.
Стало быть этот Антип не только с одинокими пассажирами свой фокус навий проворачивал? Однако. Завтра же велю Волкову… то есть, попрошу, меня в камеру отвести, побеседую с незадачливым дуняшиным поклонником.
После трапезы мами закурила тонкую деревянную трубочку, велела:
– Пусть гадалка человеческая свое искусство покажет.
Шандор перевел, Захария Митрофановна достала из-за пазухи колоду. Неклюдка раздула ноздри.
– Бабушка спрашивает, какие арканы пользуешь.
Провидица Зара фыркнула:
– У чародеев арканы, у нас все по-простому. Дунька, сними.
– Девочка тебе зачем?
– Дар у нее, посильнее моего будет. Теперь ты, мами.
Неклюдка шелкнула по картам загнутыми черными ногтями, сбила.
– На грядущее гадать не буду, – журчала Губешкина, – его сразу не проверишь, а мне похвастаться охота. Значит, мужей у тебя, мами, было два, детишек… четверо, вcе мальчики. Трое уже не с тобою, четвертый…
Я отвлеклась на размышления.
Мишкина. С ней понятно. Вернусь в город, немедленно в бордель отправлюсь. Что еще? Бобруйский. Я же должна была нынче ему визит с женихом нанести для интервью. Перетопчется купчина. Мне в нем интереса пока никакого. Мишкина назовет подельника, скорее всего это Сереженька ее драгоценный, господин Чиков. У Чикова я узнаю имя заказчика, запротоколирую все тщательно и с этим протоколом уже к Гавриле Степановичу явлюсь для ареста. А он плюнет мне в глаза и отопрется. Я тогда косвенных улик подсыплю. Беседу с Фараонией и сто тысяч ассигнациями. Скажу, все номера в банке конторщик переписал, прежде чем на руки выдать. И не так прямо скажу, чтоб на вранье не попасться, а вроде как намеками.
А ведь завтра вечером неделя истекает, сызнова с вокзала мокошьградского поезд в Змеевичскую губернию отправится. Время-то как бежит. Как там мои товарищи? И от чего я до сих пор документов о назначении нового пристава не получила?
Неклюдская старейшина уже удалилась, Γубешкина гадала Шандору, он хмыкал недоверчиво, седой башкой мотал. Сулили ему прибыток, да новость о казенном человеке. Федору выпала любовь. Кто бы сомневался, Дунька так тщательно для него колоду мешала.
– Тебе, Гелюшка, раскинуть? - спросила старуха.
– Не нужно, я еще с кубками и котами обещанными не разобралась.
– Так, может, сменился расклад, сплошь и рядом такое бывает. Снимай!
Я послушалась,только чтоб отстали. Провидица Зара лихо pазложила веер картинок, сообщила:
– Сердечко твое разбитое никуда не делось, не склеил пока никто.
Какая глупость, право слово.
– Заступник у тебя появился, - сказала гадалка.
– Вот и славно.
– Черный человек, недобрый.
– Захария Митрофановна, – предложила я, – вы бы себе раскинули. Можно ли вам уже в Крыжовень возвращаться?
Интерес к моим сердцам немедленно испарился. Дунька потасовала, отдала хозяйке колоду.
– Значит… – начала Губешкина. – Это сызнова смерть выпадает. Еще одна? Погоди, погоди… Три? Вот эта вот мужская карта, и…
Она собрала картинки, перемешала задумчиво, раскинула не глядя, вздохнула и опустила глаза к столу.
– Чего там, барыня? - испугалась Дуняша.
– Собирайся, загостились мы.
– Чего?
– Того. Смертей три,и ни одна из них к нам касательства не имеет.
– А они уже произошли? - полюбопытствовала я.
– Того не скажу, не близкие люди.
– Так я мигом, - подскочила служанка, - тогда и Федор федорович нас в Крыжовень отвезет.
– А мне нужно с неклюдами, что нас приютили, попрощаться.
И женщины вышли из шатра, придерживая друг друга под руки. Потому что водка зло!
Приказной Степанов, будто избавленный от морока, схватил со стола горбушку и стал хлебать свой остывший уже бограч. Шандор набил трубочку, затянулся, выпустил к потолку колечко дыма:
– Деревенский мужик какой-то твоих баб в табор привез, гадалка в ноги барону упала, упросила оставить, от смерти неминуемой сберечь. Это мне мами рассказала.
– Всем в Берендии неклюдское свойство беглецов принимать известно.
– Законы у нас такие.
– Да я не в укор.
– Хорошо, что ты их назад заберешь, - пыхнул дымком Шандор. - Мами говорит, гадание у твоей Зары вовсе чудное, на наше непохожее, опасается бабушка, что эта инаковость неприятности принести нам может.
Мы помолчали. От сытости клонило в сон. А неплохо было бы покойного Блохина во сне увидать, ножик его рассмотреть, спросить про всякое. К примеру, как его листочек из кисета прочесть, или, куда он чародейские стекла от Крестовского приспособил?
– Стекла? - спросил вдруг Федор, откладывая облизанную ложку.
Неужели, я вовсе вслух размышляла? Перфектно.
– Не простые, чародейские.
– Так любые плавить можно, - сообщил приказной Степанов, как я пару минут назад выяснила, Федорович. - Ходил я к стеклодувам за эдакой работой. Только крестов там никаких не было.
– Погоди. - Сон как рукой сняло. - Блохин тебе эту работу поручал?
– Ну да,то есть, короб дал берестяной увесистый, велел на Вокзальную свезти ,там мастеровые, те которые не в артели, проживают. Гнумы то есть.
– Как мастера кличут?
– Так стеклодув он. И короб бренчал по-стекольному, и после, когда его открыли…
– Что велел Блохин?
– Письмо передать до купы и ответа дождаться. Ох, доложу вам,и любопытное это ремесло. Γнум короб весь в чугунок такой хитрый пересыпал, меня к мехам определил, чтоб жар, значит, надувал.
– Когда это было?
– Точно не помню, снега еще не было, но листва с деревьев сошла.
– Дальше что? В какую форму стекло переплавили?
– Ничего такого, я даже удивился неприятно. Шишечка малая получилась. - Федор отчеркнул большим пальцем на ладони. - Вот такусенькая.
Подбежав к очагу, я подобрала уголек и, вернувшись, нарисовала на столешнице:
– Похоже?
Степанов внимательно посмотрел, кивнул:
– Похоже, только та белая была.
Тихонько зарычав, я стукнула себя по лбу.
«Дурында ты, Попович! Забыла с кем дело имеешь? С чародеями! А у этой публики ничего просто так в клозетных бачках не валяется. Это ведь ручка от цепочки, которой ты так легкомысленно при обыске пренебрегла. Ты всем пренебрегла,и самой цепочкой,и кисетом. Рун ты не заметила своими очками слабосильными? Стекло сквозь стекло не рассмотрела? Нет тебе прощения!»
Художества со столешни я стерла ладонью, плевать, что примета плохая, я и без примет маху даю, будь здоров, поклонилась Шандору:
– Спасибо, дядька, за помощь, благодарность мами своей от меня передай,и от лица всего берендийского сыскного департамента.
Федор тоже исполнил поясной поклон и вышел к саням.
– Чудная ты барышня, Попович, - сказал неклюд, – не в обиду, на воительниц древних похожа, но не воин ни разу, по-крестьянски проста, но хитра сверх меры, хороша, но красотою не дорожишь. Как в тебе только все эти противоречия умещаются?
– Перфектно, - гордо расправила я плечи.
– Вижу, что перфектно. Бесника своего увидишь, привет от табора на Крыже передай.
– Всенепременно.
– И не морочь парню голову.
– Чего?
Шандор шевельнул ноздрями:
– Пахнешь ты больно вкусно, непременно он вокруг тебя кругами ходит.
– Ваши мужчины, дядюшка, ни единой девицы не пропускают, чтоб не обнюхать.
– И то правда.
Мы вышли из шатра, Федор уже устраивал в санях Губешкину с Дуняшей.
– Ну, прощавай, сыскарка столичная. - Неклюд обнял меня и поцеловал троекратно по берендийскому обычаю. - Поймай и накажи все тутошних злодеев, если уж у нас кишка оказалась тонка.
Поцелуи я стерпела, хотя были они далеки от отеческих. Неклюд, а туда же. Седина в бороду, бес в ребро. Пахну я ему! И поделом Мишка его озеленил. Заблаговременно, можно сказать, рассчитался.
Ехали уже глубокой ночью. Женщины в санях дремали, я воздерживалась, а ну как засну и на дорогу свалюсь, приказной Степанов понукал лошадку без злобы. Мело. Наверное, последняя в этом году метель.
Лед на Мокоши перед рассветом стал потрескивать, примета верная, скоро начнется ледоход, а с ним придет в столицу настоящая весна.
Семен Аристархович любовался речным пейзажем из окна своего кабинета, за его столом Иван Иванович сосредоточенно дул на чай в огромной кружке. После бурной ночи чародею требовалось обильное питье. Хмель Зорин блокировать умел лучше прочих, но накануне время упустил, хорошо сидели, душевно, беседовали интересно под коньячок, а после уже поздно стало, задачка с преизбытком чародейских сил забрала. Теперь терпеть приходилось, да обычными средствами похмелье лечить.
– Столько времени теряем, - пробормотал Крестовский. – Трое суток дороги.
– Сызнова страдаешь? – Иван отхлебнул, вытянув губы трубочкой, чтоб не обжечься. – Не умеешь ты, Семка, расслабляться.
– Отправил, - хлопнул дверью Мамаев. - Телеграмму отправил, билеты лично в кассе заказал, в семь вечера поезд через Змеевичи.
– Билет, - поправило начальство. – Ты с Иваном в приказе останешься.
– Вот еще! – воскликнул Эльдар Давидович.
– Тише, - попросил Зорин, зажмурившись. – Башка трещит.
– Плохие вы люди, - Мамаев тон все-таки снизил. - Пользуетесь тем, что я хмельного в рот не беру, гоняете как курьера малолетнего, в Крыжовени с собою не пускаете. А, между прочим,именно я вашу задачку разгадал.
– Я тебе благодарность в приказе выпишу, - простонал Крестовский и, взгромоздившись на короткий диванчик у стены, перекинул ноги через подлокотник, устроив на другом многострадальную голову. - И премию…
Обещания прервались молодецким храпом.
– Чайку? - предложил Зорин Мамаеву.
Тот ответил в рифму и неприлично.
– Шли бы вы по домам спать, страдальцы.
– Семка один оставаться не хочет, знаешь ведь, ждать для него пытке подобно, он до вечера еще сотню дел придумает и себе и нам.
Мамаев присел к столу, наброcал в чайный стакан колотого сахару, размешал осторожно, чтоб ложкой не звякнуть:
– Плохо получится, если Геля успела покойника раскопать,тогда вообще зря Крестовский к ней едет.
– Три дня у нее было на все про все.
– Ну, для Попович и того достанет, не удивлюсь, ежели убийцы у нее уже по камерам расфасованы.
В дверь осторожно постучали, секретарь заглянул, бросил взгляд на спящее начальство, прошептал начальству бодрствующему:
– Иван Иванович, велите мне в канцелярию департамента сходить.
– Зачем?
– Евангелина Романовна просила ей вослед документы о назначении нового пристава отправить.
– Мы не отправили еще?
– Там заминка какая-то бюрократическая образовалась.
– Какая удача, - решил Зорин, поднялся, пересек кабинет и увлек секретаря за дверь для продолжения разговора. - Ты вот что, Митрофан, их не торопи с этим пока, а подготовь официальное представительное письмо для Семена Аристарховича,и Попович там укажи со всеми чинами. Ну там, как положено, для всяческого содействия и взаимодействия со всеми уездными службами и прочим населением. Заверь его у наших крючкотворов, да попытайся побыстрее успеть, мы еще в имперской канцелярии печать испросим.
– Так точно. - Секретарь щелкнул каблуками. - Иван Иванович, а позвольте полюбопытствовать, отчего его превосходительство на поезде едет, а не чародейским своим манером по жиле земляной?
Поморщившись на щелчок, Зорин ответил дружелюбно:
– От того, Митрофан Митрофанович, что обычная манера сил требует много чародейских, а Семену Аристаpховичу в сложившейся ситуации каждую малость беречь надобно.
Секретарь серьезно кивнул и, уже отправляясь выполнять, спросил сочувственно:
– Дозволите рассолу вам с его превосходительством предложить? Из «Жарю-парю» доставили.
– Дозволяю. Мысль-то какая замечательная, господин Губешкин. Даже обидно, что не мою голову посетила, средство-то верное, народное.
Эльдар Давидович на народные средства, когда емкости с оными появились на начальственном столе, аристократично поморщился и счел за лучшее удалиться из кабинета. Потому что, Крыжовень Крыжовенем, а прочих служебных обязанностей никто не отменял.