ГЛАВА СЕДЬМАЯ, В КОЕЙ ВОЗНИКЮТ ДВА НОВЫХ ТРУПА, А ЕВАНГЕЛИНА РОМАНОВНА ПΡИНИМАЕТСЯ ЗА ДЕЛО В ОФИЦИАЛЬНОМ СВОЕМ СТАТУСЕ
«Карта Ρазвилка указывает на выбор жизненного пути – профессионального, личностного. Она может предвещать что-то новое и значимое. Вполне естественно, что вас ждут сомнения и опасения. Но выбор все равно придется делать.
Карта Развилка может указывать также на неясную ситуацию, в которой то, что лежит на поверхности, не совпадает с истиной».
Таро Марии Ленорман. «Руководство для гадания и предсказания судьбы»
Если Григория Ивановича на страшном суде испросят, какая ночь в твоей беспутной жизни была самая тяжелая, Γриня укажет именно сегодняшнее число. Потому что, господа, трудно, невероятно трудно в одной постели со страстной девицею оказаться,и свою личную страсть не удовлетворить. Геля такая нежная была, такая податливая. Протяни руку да возьми. Он не взял. И вовсе не потому, что она Семеном его величала, Гришку как только не называли в процессе, список целый составить можно, а от того, что боялся Волков девичью разговорчивость спугнуть. Ах, насколько сонный допрос оказался продуктивен, никаких артефактов не понадобилось. Ай да Попович, ай да проныра. С тем погутарила, с другим словечком перекинулась, здесь удивилась,там дурочкой прикинулась,и вот уже четкая картинка в рыжей головке. Волосы какие мягкие,и кожа гладкая, горячая, жилка у виска бьется птичкой. Поцеловать. Это можно, Геля не против. И в губы. Разочек всего. Стоп. Достаточно. Она проснется. Дыхание успокоить, стон сдержать. Она немало в деле продвинулась, за шаг от победы всего. Найдет неклюда, через него на преступника выйдет. Свои же? Григорий Ильич в этом уже не столь уверен. Сослуживцы, разумеется, в чем-то замазаны, но это вряд ли убийство. То есть,точно не оно. Гнилой городишка, шатается уже на подгнивших подпорках,только подтолкнуть,и полетит все в тартарары. Подтолкнуть?
Сон Гели стал глубже, Волков отстранился, обнял ее, прижал к боку, рыжая головка уютно устроилась на его плече.
Можно и подтолкнуть. А можно позволить сыскарке Попович по закону действовать. Она дело в два дня закончит. А дальше? Уедет в Мокошь-град своим проклятым товарищам победою хвалиться? Отпускать ее вовсе не хочется. Помешать? Евангелина Романовна, ежели про препоны поймет, а она поймет, доверие к Григорию Ильичу утратит абсолютно. Нет, Гриня, рыжая твоя идиотка барышня непростая,и действовать с нею нужно по-особому. С прочим же поступать в обычной своей манере. Подтолкни, одно только звено в цепочке надломи, она рассыпется на десяток полицейских дел. То-то Евангелине Романовне будет где разгуляться.
Волков встал с кровати, стараясь не возбуждаться девичьими прелестями, произвел личный обыск спящей. В темноте он видел прекрасно. За кушаком платья обнаружился футляр с какой-то резной мраморной безделушкой. Григорий Ильич опустил находку в свой карман, бесшумно переместился в гостиную, заглянул в горницу служанки, где храпел приказной извозчик Степанов. Тоже мужик непростой, отыгрывает деревенщину сиволапую, но явно отставной вояка. Покойный пристав отменных работничков себе подбирал, ежели поразмыслить. Судя по личным делам, большинство были приезжими, родственниками в Крыжовене не обремененными. Некоторые с женами и детьми, но тоже не из местных. Не права Геля, готовил что-то Блохин давно и основательно.
Мальчишка тоже спал, свернулся калачиком на кушетке, попискивал жалобно. Волков укрыл его толстым ватным одеялом с кровати, припомнив как сам страдал от холода в школьных дортуарах. По сравнению с жизнью этого сироты, Григорий Ильич в истинно райских кущах обретался. Вспомнилось гелино: «Как поросят на продажу…» Что ж, поступим по справедливости, а не по закону. Госпожа директриса получит то, что ей за злодеяние причитается.
Волков обыскал сундук Попович, отметил насечки на дамских шпильках и высокое качество нижнего белья. Мундир висел в углу комнаты на плечиках. Григорий Ильич не отказал себе в удовольствии представить, как поверх чулочков с подвязками и прочих кружавчиков надевается строгое чиновничье одеяние,и испытал острое как клинок возбуждение.
Бумагу, о которой упоминала Евангелина Романовна,изъятая ею в квартире покойного пристава, заметьте, незаконно, Волков опознал по девственной чистоте. Изымать себе не стал. Без трости чародейский лист тайн своих не откроет, потому пока интереса не представляет. Что еще? Очки? Чародейские стекла. Григорий Ильич нацепил их на нос, посмотрел на бумагу, достал из кармана коробочку с безделушкой. Здесь рун было изрядно. Водные арканы и воздушные, переплетаются плотно мерцающими косицами. Артефакт довольно мощный, функционала пока непонятного. Но раз Попович его с собою на бал прихватила, вещица полезная.
Очки и лист Волков вернул на место, прихватил с пола под кроватью саквояж (сто тысяч денег просто так у нее валяются!) и вернулся в комнату к Геле.
До рассвета оставалось не более часа, времени на вылазку к одному известному погребу не оставалось, и посвятить его Григорий Ильич решил приятному ничегоделанию. Поставил саквояж, сбросил на спинку кресла фрак и пристроился «к милке под бочок». Милейшее времяпровождение. Плоть вот только восстает, продолжения требует. Ну ничего, плоть мы пока усмирим по-джентльменски, после награду еще потребуем за свое благородство. Расскажем, в зеленые глаза смотря со страданием, каких сил нечеловеческих нам потребовалось. Потом расскажем, даже и не завтра.
Попович во сне беседовала уже не c Семушкой, цирроз ему в печень, а с мачехой своей. Вроде как письмо писала. «Женихается к тебе господин Ливончик Соломон Леевич, пришлось для виду согласиться…» Григорий Ильич этой информации удивился изрядно. Гнум? Экий мезальянс. И матушка гнум? Это стало отчего-то последней каплей. Волков бессильно откинулся на подушку, сдерживая хохот.
Когда рассвело, Григорий Ильич без труда изобразил глубокий сон, дождался пока Евангелина Романовна выйдет на двор и быстро собрался. Написал вечным пером на найденном в бюро листе деловое послание, положил его на подушку, придавив футлярчиком. Хороший жест, дружеский. Попович решит, что на полу артефакт нашелся.
Степанов с мальчишкой хозяйничали на кухне, Волков приказал Федору оставаться в распоряжении надворного советника и вышел на Архиерейскую улицу. Погреб находился на соседней, во дворе заброшенного бревенчатого дома. Пpишлось обходить, не лезть же через заборы. Ночной снегопад прикрыл все следы, Григорий Ильич решил новых не оставлять, поглядел издали на чернеющий провал у голых кустов и отправился через Сапожный переулок к базарной площади. Там, не заходя в приказ, взял обычного извозчика, велел везти к господину Чикову. Апартаменты последнего располагались на Гильдейской, но в противоположном от хором Бобруйского конце. У Чиковых было неспокойно, слуги метались по дому как потревоженные в курятнике несушки.
– Барин отсутствуют, – сообщил ливрейный лакей.
– А барыня?
Слуга потер свежий синяк на скуле:
– Не принимают.
Григорий Ильич кивнул, стукнул лакея по другой для симметрии и, втолкнув того в дом, возопил:
– Елена Николаевна, голубушка! Это Волков, вашего супруга товарищ!
Чикова спустилась по мраморной лестнице, запахивая парчовый необъятный шлафрок. Глаза толстухи были красны от слез.
– Что с Сережей?
Григорий Ильич увлек баpыню в ближайшую комнату, оказавшуюся гостиной.
– Полноте, Елена Николаевна, все хорошо с Сергеем Павловичем. Я как раз его по служебному одному делу разыскиваю, вот и решился ранним утром вас потревожить. А он, что же, после бала домой так и не явился?
Чикова, вспомнив долг хозяйки, пригласила гостя в кресло, велела лакею на пороге не торчать. Разговор пошел приличный, осторожный. Григорий Ильич пытался выяснить месторасположение господина Чикова, жена его отвечала, что представления о том не имеет, что с бала приехала одна. Волков спросил, чем тревога ее вызвана. Елена Николаевна сказала, что никакой такой тревоги, что господину приставу показалось. Чаю гостю не предложили, уход восприняли с облегчением.
Надевая в прихожей пальто, Γригорий Ильич пробормотал, будто про себя:
– Придется в другом месте Сергея Павловича поискать.
– Там и найдете! – взвизгнула хозяйка. – Непременно! В этом самом непотребном месте!
Волкова дамская истерика нисколько не фраппировала, он светски поклонился и вышел к ожидающему извозчику.
– В «Храм наслаждений», любезный.
Публичный дом принимал клиентов круглосуточно. Мадам ещё не ложилась, приветствовала Григория Ильича с радостной сердечностью.
– А Сереженьки здесь нет, – ответила удивленно. - Он и не собирался к нам даже.
– Экая досада.
– Подождете? - подмигнула развязно Мишкина. - За утехами время бежит быстрее.
Волков посмотрел на нее, хмыкнул:
– Знаете, драгоценная Мими, а ведь не откажусь. Девушки-то у вас свободные имеются?
– Вам наилучших предоставим. Чего еще пожелаете? Ночка у вас, судя по виду,та еще была. Завтрак, ванну?
– Ничто от вашего взгляда не ускользнет. И то и другое, и пошлите кого-нибудь на мою казенную квартиру сменное платье прихватить.
До вечера новый пристав оставался в «Храме наслаждений», предложенная ему девица трудилась, не покладая рук,то есть, вовсе не рук, но не суть. Загранично воспитанный господин оказался сверх меры гоpяч и изобретателен.
Клавка пожаловалась хозяйке:
– Будто год цельный бабы не имел, все ему мало. Вас даже спрашивал. Клаудия, говорит, а мадам ваша клиентов вовсе не принимает?
– Всех уже перепробовал? - Улыбнулась Мишкина.
– Зинку не захотел и Тайку тоже отправил. Молоды слишком, сказал, девочек совсем не желает. Зрелых форм ценитель.
– Ну тобою-то не побрезговал.
– Два раза уже не побрезговал, - вздохнула Клавка, – и опять зовет.
– Ступай отдохни, – Мими приспустила с плеча кружево пеньюара. - Посмотрим, насколько со мною скакуна нашего горячего хватит.
Хватило изрядно.
– Невеста ваша как же? - спросила Мишкина после, без сил откидываясь на подушки. - Не ревнует?
– Ах, Маня, - пристав похлопал женщину по плоскому животу. - Видишь ведь до чего Ева меня довела? Вовсе до кипения. Разгорячит, замоpочит, целовать разрешит, а больше ни-ни. А я ведь не железный. До того дошло, что на любую бабу броситься готов был. Вот нынче, ты только не смейся, чуть было с Чиковой в связь не вступил.
– С этой квашней? - расхохоталаcь Мими, поворачиваясь боком, чтоб обрисовать четкую линию бедра.
Волков загорелся, по бедрышку пальцем заелозил:
– Огромная такая туша в парчовом халате, под ним телеса колышутся. Шепчет: «Озолочу, Гришенька, ничего для тебя не пожалею». Мне противно, а внутри натурально бурлит. Едва сдержался,извинился пристойно, о долге супружеском напомнил. Она в крик, одежду на себе рвет, безделушку мне на колени обронила,так я даже отдать не смог,так спешил откланяться.
– Озолотит она! – хищно улыбнулась Мими. - Чиков ей только на расходы выдает неотложные. Интересно все-таки, куда он подевался?
– Тебе это интересно? - Пальцы Волкова без устали исследовали женское тело. - Может, еще какую-нибудь даму сердца себе присмотрел, кроме тебя со своею великаншей?
– Еще одну? Сеpеженька вовсе не… А что за безделушка?
– Я не разобрал, в карман по рассеянности сунул. Да вон она, на столике, глянь.
Мими поднялась с постели, расчетливо покачивая бедрами. Карие глаза Григория Ильича расчетливость оценили, зажглись восхищением. Женщина взяла со стола бледно-зеленую нефритовую трубочку с нефритовой же чашечкой.
– Это Сергея Павловича вещь.
– Неужели? Тогда можно в дом к Чиковым с нею не возвращаться, лично ему отдам. Иди ко мне, чаровница.
– Погоди, - Мими незаметно для себя перешла на «ты». - Сережа со своею трубкой не расстается. Откуда она у Ленки?
– Не знаю. Отдал, подарил. – Волков раздраженно махнул рукой. – Не желаешь меня развлекать…
– Что еще тебе Чикова сказала?
– Да ничего. Кричала, что Сергея Павловича у тебя не найду, что подарочек тебе приготовила, про белку что-то.
– Какую еще белку?
Григорий Ильич поднял очи горе, будто припоминая:
– Дохлую белку сколопендра эта получит, а не деньги. Ты понимаешь, о чем это она?
Мишкина покачала головой, замерла в задумчивости, наконец решительно проговорила:
– Гришенька, сокол мой ясный, совсем забыла, дело у меня неотложное, не обессудь, я Клавку к тебе пришлю.
И не слушая возражений, удалилась сжимая в руке нефритовую опиумную трубку.
Явившаяся вскорости Клавдия сказала, что хозяйка уехала по какой-то надобности, получила от клиента pаспоряжение оставить его почивать до пяти часов по полудню, после подготовить ему ванну и легкий ужин.
В шесть вечера «выспавшийся» (четыре пилюльки для бодрости и противодействию засыпанию) и сытый Григорий Ильич покинул «Храм насладжений» («д» и «ж» перепутали, вот умора!), нанес визит господину Ливончику, где заказал себе портрет невесты Евангелины Романовны, попросив ярко его не раскрашивать, приобрел в «Храме флоры» бутоньерку из бледно-зеленых подснежников, рынок чутко среагировал на модные веяния,торговля именно зелеными цветами шла бойко, прогулялся по площади. Посетил приказ, отдал подчиненным некоторые распоряжения, велев искать его, ежели нужда возникнет, в доме Губешкиной на Архиерейской улице, и отправился туда, дожидаться свою рыжую идиотку. Упражнения в обители порока несколько его успокоили, вcе это было конечно не то, замена, эрзац, даже не удовольствие, а часть комбинации. Но обе девицы, и Клавка,и бордель-маман, дело свое знали. Клавдия, правда, продемонстрировала нелепую бабью сентиментальность, принялась в перерыве ябедничать Григорию на хозяйку-стерву, на то, что она Сергея Павловича к зелью заграничному приучила, от чего тот совсем по мужской части ослаб. Поэтому-то Волков Клавку и отослал, не было желания сызнова жалобы выслушивать. Прочие же девушки были слишком молоды, непристойно и незаконно. Его распоряжения Давилову именно этого касались. Сейчас отряд стражей порядка уже проводит проверку в «Храме наслаждений», арестовывая работниц без желтых билетов. Евсей Харитонович приказ воспринял с радостью:
– Пусть девчонки хоть за решеткой выспятся.
Удивил Волкова письмоводитель Старунов, неприятно удивил. Григорий Ильич как раз спускался к выходу, закончив свои служебные дела,и заглянул случайно за конторскую перегородку. Старунов сидел там, сгорбившись за своим столиком,и прищелкивал пальцами, набрасывая на документы не видимые простому глазу чародейские метки. Парень чародей! Волков его не опознал! Не опознал, применил против него свой артефакт. Старунов притворился, что колдовство на него действует. Какая нелепая ошибка, частично оправдываемая недостатком опыта. Островная империя чародеев до службы не допускала, да и в Змеевичах в приказе их не было, вот Гриня и сплоховал. Пометить их надо. Всех чародеев обязать знак какой-то на себе носить, чтоб не вводили приличных людей в заблуждение.
Открытие свое Волков не озвучил. Пусть пока мальчишка думает, что его провел. При случае сквитаются.
В окнах на Архиерейской горел свет, но на стук сперва никто не отозвался,только шторка отъехала. Григорий Ильич махнул рукой. Щель исчезла. Волков подождал, штора сызнова двинулась.
– Ваше высокоблагородие! – проорал Мишка сквозь стекло. - Костыль вас не признал. Сейчас!
Дверь распахнулась. Пацан был бос, подол какого-то сарафана, явно не гелиного, завязан на бедрах.
– Прибираемся мы Евангелину Романовну дожидаючись.
В гостиной царил разгром. На прикрытом дерюжками полу стояло корытце с жидкой известкой, другой пацан в такой ветхой рубахе, что она почти спадала с него лохмотьями, держал в руке кисть.
– Это Костик, Геля велела ему с нами пока пожить. А это, - Мишка повел головой. – Жених наш – Григорий Ильич! Понятно? Ой, ваше высокоблагородие! Мы же неклюда того самого нашли. И для Гели пометили алмазной зеленухой,или как ее там.
Григорий Ильич в меру восхитился и поздоровался.
– Побелка ваша не один день сохнуть будет.
– Да нет, - Мишка прыгал как приветливая собачонка. – Костыль колданет, пары минуточек достанет.
– Меня огненная стихия призвала, - гордо сообщил Костыль.
Волков вздохнул, одни чародеи в этой вашей Берендии, пошел в спальню, снял сюртук с жилетом, обул войлочные дамские шлепанцы и, вернувшись к мальчишкам, сказал:
– Давайте тогда поторопимся, чтоб до полуночи управиться.
Я все-таки задремала, очень уж мягкий ход был у приказных саней, да и уморилась я за день знатно. Проснулась уже у заставы, когда Федор зычно командовал стражам в город нас допустить. Степанова признали, с вопросами не лезли.
– Приехали, ваш бродь, – пробормотал возница, когда мы остановились у калитки на Архиерейской. - Дальше что прикажете?
– Свободен, - решила я благостно.
– Какое ещё свободен? - Дунька вытаскивала из саней баул. - Федор федорович, подсобите девушке.
– А дома-то кто? - Губешкина с опаской посмотрела на освещенные окна.
Я всплеснула руками:
– Забыла вас упредить, Захария Митрофановна, в ваше отсутствие у нас жильцов прибавилось. Мальчишек двоих я себе в помощь наняла. Вы уж простите великодушно за самоуправство.
– Мальчишек?
Хозяйка поднималась на крыльцо, Степанов тащил баул и узел с вещами, другой узел несла Дуняша.
Старуха новости явно не обрадовалась, а это я еще про дыры в стенах и испорченное нетопырье чучело не рассказала. Надеюсь, Мишка с Костиком успели переодеться и предстанут в наилучшем виде.
– Если вас наше присутствие стеснит, я в отель вполне прилично переселюсь, хоть даже и немедленно.
Губешкина отперла дверь ключом, который скрежетнул в разболтанном отмычками замке. Сворка распахнулась, наружу вырвалось облако густого горячего пара.
– Мальчишек…
Гостиная выглядела перфектно, стены и потолок белели, мебель сверкала, ковер под ногами ворсился, будто новый. Над столом вместо нетопыря висела медная трехрожковая люстра.
– На чердаке нашли, - сказал Мишка вместо приветствия. - Чудовищу-то, бабушка, мы тю-тю, прострелили…
– Мальчишек трое. - Губешкина схватилась за сердце.
Я пересчитала,тоже прижала руку к груди. Волков был неузнаваем, лохматый, грязный, в шлепанцах на босу ногу, сорочка не заправлена, рукава закатаны по локоть. Беспорядок в одежде коллежскому асессору шел необычайно, чем и была вызвана моя легкая ажитация.
Он отрекомендовался. Хозяйка отчего-то испугавшись, пошатнулась.
– Бабушка, - подскочил к ней Мишка, - вы присядьте, мы сейчас с Костылем чайку вам соорудим,только умоемся. А сарафан я постираю, мы новую одежу пачкать не хотели.
Дуньку вообще ничего не удивляло, она командовала Федором, чтоб баул нес вон туда, а после на кухне ей помог, потому что подозрительных сорванцов она в свою обитель ни в жизнь не допустит. Все говорили одновременно. Мишка усаживал Губешкину в кресло, ворковал, как они с Евангелиночкой Романовной ее, провидицу Зару, не покладая рук, разыскивали, да какое счастье, что хозяйка сама нашлась. Костик хвасталcя, как успешно колданул, а Григорий Ильич снял с меня шубу и шепнул интимно:
– С пустыми руками вернулась, сыскарка?
– Отчего же? – улыбнулась я. - Вполне с уловом.
– Ну пойдем, расскажешь. – И Григорий Ильич увлек меня в другую комнату, по случаю оказавшуюся моей спальней.
– С чего бы начать? – Проверив револьвер, я спрятала его в сундук и присела на краешек постели, Волков занял мишкину кушетку. - Неклюда зовут Шандор…
– Геля! – Заглянул в приоткрытую дверь пацан. - Бабушка велела нам в бане мыться.
– Ты у меня разрешения спрашиваешь?
– Да нет, я его высокоблагородию то же самое хочу предложить.
К моему огромному удивлению, Γригорий Ильич согласился.
– Я кликну, как протопится, - пообещал Мишка и исчез.
– Шандор, - напомнил мне собеседник.
Я заморгала растерянно. Такого мистера Грегори я еще не видала, свой в доску парень, дружелюбный, расслабленный. Это его Костыль колданул?
Услышав мой вопрос, Волков рассмеялся:
– Нет, мальчик плел какие-то чародейства, чтоб просушить стены. Мы неплохо с ними поpаботали, с твоими беспризорниками. Так что с неклюдом?
Пересказав подробно допрос, я закончила выводом:
– Блохина выманили из города запиской, пырнули ножом, на осину повесили с помощью зачарованной веревки, скорее всего, ординарного каната,используемого для подъема тяжестей на купеческих товарных складах.
Грегори кивнул:
– Молодец. Приказчиков опрашивала?
– Между делом,тpетьего дня еще. Работник один сказывал, что подобные канаты через блок на потолке перекидывают, чтоб тюки сподручнее было один на другой ставить.
– Умница, Γелюшка.
Я зарделась. Вот ведь дурища!
– И кто же убийца?
– Их было минимум двое. Одна, скорее всего бордель-хозяйка Мишкина. На нее провидица Зара указала как на заказчицу соломенного гомункула. Другой, предположу, господин Чиков. Во-первых, он Мишкиной полюбовник, во-вторых, подручный Бобруйского. Он получил от купца сто тысяч на оплату черного колдунства, но решил в свою пользу сэкономить. Двести рублей они заплатили Губешкиной. Та со смертными заговорами не работала, но могла обеспечить связь куклы с объектом. Видимо, Мишкина решила, что нужное действие сможет через гомункула и сама оказать.
– Пока все складно.
– Деньги они спрятали в проклятой усадьбе, не опасаясь, что кто-нибудь из местных их найдет.
– Когда?
– Еще в жовтене. А в начале груденя произошло что-то, что заставило нашу парочку ускориться. Я пока не выяснила, что именно. Они убили Блохина, неловко изобразили самоубийство… И это тоже странно, Гриня. Почему так неаккуратно?
Грегори оскалился:
– Одно из последствий употребления опия, кроме эйфории, ощущение своего всевластия и абсолютного ума. И мадам Мими, и Сергей Павлович до зелья этого весьма охочи.
Припомнив постоянно бегающие глаза господина Чикова, я хмыкнула:
– Логично. Еще мне кажется, что Блохина убила именно Мишкина. Он успел сказать Шандору, что «опасности от бабы не ждал», а мадам наша ловко с ножом управляется, говорят, обоих своих котов прирезала самолично. Теперь немедленно надобно нам эту мещанку Мишкину арестовать и допросить пристрастно.
Зевок я прикрыла ладошкой, но Григорий Ильич его заметил.
– Немедленно? Ты совсем без сил, утром уже займемся.
– А эксгумацию?
– Тоже завтра, распоряжения служивые от меня получили, отмашки только ждут.
– Перфектно. У нас будет труп с колотой раной и арестантка для допроса. Через нее дернем Чикова, от него ниточка тянется к заказчику Бобруйскому. На каторгу последнему пока не хватит, но…
– Барышня. - Заглянула в спальню Дунька. - Сейчас мужики париться пойдут, мы во вторую очередь. А вас, ваш бродь, уже просили в баньку проследовать.
Волков притворно вздохнул:
– За границей все абсолютно уверены, что берендийцы парятся в своих срубах совместно без разделения на пол, предаваясь блуду.
– А сами… – Поискала я в памяти что-нибудь, чтоб уязвить инородцев,и не нашла.
– Лягушек жрут! – Пришла на помощь Дунька. - Тьфу. Пакость.
Григорий Ильич согласился, что да, пакость, поклонился,и ушел, шлепая задниками тапок.
– Вот еще, барышня.– Девица достала из кармашка передничка картонный прямоугольник. - Костик говорит, еще утром почтальон доставил.
Телеграмма была из Мокошь-града, отправленная не из приказа, а с городского почтамта. Разобравшись со всеми «вскл», «тчк» и «зпт», я уяснила, что эксгумировать тело Блохина мне строго настрого запрещается,и что через три дня ожидается в уездный Крыжовень визит ещё одного столичного сыскаря. Судя по подписи Мамаева,именно его мне в помощь снарядили.
Захотелось расплакаться от обиды. За что же такое недоверие? Потому что о результатах до сих пор не отчиталась? Так неделя всего прошла, минус дорога. Они же сами велели осторожничать, сразу быка за рога не хватать, сперва осмотреться. К открытию на телеграф пойду, гневный ответ посылать. Не нужны мне здесь надсмотрщики!
Настенные часы показывали четыре часа утра. Попарюсь и пойду.
Я снова посмотрела на циферблат. Эльдар Давидович уже рассыпал в вагоне ресторане вечернюю порцию «букашечек» попутчицам и почивает под колесный перестук. Прибудет в Крыжовень он вечером третьего дня. Запоздали мои гневные отповеди. Ну и ладно,и пожалуйста. А эксгумацию запретили, потому что знают, что я покойников боюсь? Какое гадкое мужское высокомерие. А ещё коллеги!
Настроение мое настолько испортилось, что от бани я отказалась,и даже легла спать, ну,то есть, притворилась спящей глубоким сном, лежала с закрытыми глазами и злилась. В гостиной до самого рассвета чаевничали, дружески беседовали, отправив обоих пацанов в горницу Дуняши, провидица Зара гадала всем на картах, Волков травил байки из заграничной жизни, а когда до меня донесся гитарный перебор, я накрыла голову подушкой. Наверное, от духоты меня наконец и сморило.
Проснулась поздно, почти в полдень, с гудящей как с похмелья головой и пересохшими губами. Зеркало отразило мое иссиня бледное лицо, покрасневшие глаза и, будто мало было всего этого, парочку веснушек чуть ниже переносицы. Ну правильно, весна, к концу березня у меня этого добра на лице изрядно появится.
Отставить, Попович. Внешность тебя интересовать нисколько не должна. Главное – дело. К приезду Эльдара у тебя это дело закрыто быть должно. Собирайся, умывайся и приступай к работе. Мишкина должна быть немедленно арестована. Грегори говорил – утром? Вдруг он уже запер бордель-мадам, тебя не дожидаючись? А вдруг и эксгумацию провел?
По дороге на двор я отметила пустую прибранную гостиную, чистоту на кухне и отсутствие в прихожей как пальто Волкова, так и тулупа его подчиненного.
Утренняя рутина показалась мне нынче еще отвратительнее чем обычно.
– Ушли все, - сообщила Дуняша, сгребающая с дорожек снег деревянной лопатой. - Служивый из приказа за его высокоблагородием явился, Федор Федорович начальство повез. А пацаны, как про смерть директрисы услыхали, сразу в приют побежали. А барыня почивает, а…
– Смерть?
– Ну да. Захария Митрофановна ещё вчера нам труп нагадала.
– Директрисы?
– Ну да. Говорит, ещё два покойника предстоит. - Лопата размеренно шаркала.
– Кто говорит?
– Да барыня. Ρасклад…
– Евдокия! – Отобрала я лопату. – Кто умер? Почему? Когда?
– Чиновная дама Чикова. – Дунька опустила руки, отчего казалось, что она стоит по стойке смирно. - Зарезана в своем доме. Кем, не ведаю, о том приказной не говорил. А когда,так нынче под утро. Слуги ее нашли, в приказ прибежали, а дежурный немедленно за Григорием Ильичем явился, потому как пристав оставил адрес, где его разыскивать, у невесты, стало быть.
Вихрем бросилась я в спальню, умылась, заколола волосы, надела мундир, сунула в кармашек очки.
– Экая вы, барышня, - умилилась Дуняша, – надворная советница.
Посмотревшись в зеркало, я увидала привычную Гелю Попович без следа ночных слез, зато с горящими азартом глазами.
– Откушаете перед уходом?
– Некогда, в городе перекушу.
Рассмотрев петлички под распахнутой шубой, постовой отдал мне честь. Волков привстал, когда я без стука вошла в его кабинет:
– Ваше высокоблагородие, – улыбнулся он, - какой неожиданный визит.
Был он тоже в мундире, пуговицы блестели, воротничок крахмально топорщился.
– От высокоблагородия слышу, – огрызнулась я. – Почему не разбудил?
Грегори снял с меня шубу.
– Ты так сладко спала.
– Γригорий Ильич! – Вывернувшись из неуместных объятий, я топнула ногой.
– Ну хорошо, – он вздохнул и пристроил шубу на вешалке. – Прости, не подумал. Присаживайcя, я все расскажу.
Елену Николаевну Чикову обнаружила горничная, когда явилась в хозяйскую спальню раздергивать шторы. Было восемь утра. Γорничная закричала, на крик прибежали лакеи, один из них немедленно отправился в приказ. Григорий Ильич был на Гильдейской улице в доме Чиковых без четверти девять.
– Тело лежало на кровати на спине, одеяло сбилось к ногам, сорочка задралась, судя по всему, женщина не пыталаcь сопротивляться, а билась в конвульсиях,– перечислял Грегори монотонно, - по эластичности мышц и малому закоченению можно предположить, что смерть наступила не ранее шести часов утра. Причиною же послужили многочисленные ножевые раны, особенно та, что пересекала живот от реберной дуги до подбрюшья. Картина там, доложу тебе, неаппетитная. Ρыбу так вспарывают, что с одного удара кишки наружу.
Сглотнув горькую слюну, я уточнила:
– Оружие обнаружил?
– Нет.
– Следы борьбы кроме постельного беспорядка?
– Присутствуют. Туалетный столик сдвинут, пуфик на боку, угол ковра завернут. Шума никакого слуги не слышали,или внимания не обратили. Барыня грузная была, неловкая, мебелью громыхала часто.
– Муж ее где?
– Его с позавчера никто из слуг не видел.
– Что-нибудь странное?
Γрегори ухмыльнулся:
– На лицо покойницы дохлую белку уложили. То есть, я эту падаль уже на подушке наблюдал, но горничная рыдала, что сбила ее с барыни, когда над нею наклонялась.
– Это же моя белка? - ахнула я.
– Прости?
– Помнишь, я говорила, что заместо саквояжа, трупик звериный положила?
– Теперь вспомнил, - протянул Волков. - Однако, это меняет дело.
Григорий Ильич подошел к двери, запер ее, вернувшись к столу, на место не сел, наклонился ко мне.
– Получается, некто своих денег не нашел, озлился и к Чиковой за ними отправился?
– Почему к ней? Она в деле была? Не муж ее, а она?
– Либо не Мишкина, а она? – Γрегори явно дразнился.
– Тогда подозреваемых двое? Чиков и мадам?
– Это бандерша.
– Почему ты так уверен?
– Потому, Гелечка, что Сергей Павлович этого сделать никак не мог.
– Его с бала никто не видел!
– Слуги не видели, но, например, Мишка твой Степанов, видел, но под маской чулочной не опознал.
Нет, все-таки мы с Грегори родственные души, вон как тоже театральные эффекты обожает. Пришлось восторженную публику изображать, глаза пучить, бровями шевелить.
– Господин Чиков, а точнее, его труп бездыханный лежал с позапрошлой ночи в погребе дома на соседней с Архиерейской улице, а нынче, доставленный по моему приказу младшим чином Степановым, находится в приказной мертвецкой.
Если Волков ждал аплодисментов, то не дождался.
– Какая же ты скотина!
– Что за вокабуляр, Евангелина Ρомановна? Стыдитесь.
– Ты его догнал все-таки? Догнал, а мне сказал, что не удалось.
– Я должен был во всеуслышанье заявить, что мальчишка до смерти человека пристрелил? Ты воображаешь, какой вред душевному здоровью ребенка был бы нанесен?
– А мне потихоньку?
– Чтоб ты немедленно поскакала труп осматривать? Чтоб Мишка все понял?
Недовольно посопев, я признала правоту собеседника:
– Прости, погорячилась. Можешь меня в ответку как-нибудь обозвать, обещаю не обижаться.
– Рыжая идиотка.
– Не обиделась. Квиты. Когда ты Чикова догнал, он уже помер?
– Хрипел в агонии. Одна пуля в плечо попала, другая в живот. Откуда только на беготню сил нашел?
– От опия, - сказала я уверенно. - Он и боли, верно, не ощущал.
– Пожалуй. Хочешь труп осмотреть?
– А то я трупов не видела, - отмахнулась я с фальшивым высокомерием. - Твоему заключению доверяю. А смотри, как ладно получилось. Бобруйский велел следы подчистить,и Чиков немедля к гадалке явился. Значит, правильно я предполагала, он подручный и есть.
– Умница, - Волков чмокнул меня в нос до того как я успела отшатнуться. - а теперь, дражайшая надворная советница, нам с тобою только новостей ждать. Служивых я на вокзал и к заставе отправил, разыщут преступницу.
– То-то в управе пусто, недостача у вас с работниками, господин пристав, – подпустила я шпильку. - Упустят. Тем более, у Мишкиной фора была. Что застава говорит? Уезжала мадам из города?
– Нет, санки у нее приметные, одноместные беговые, на них внимание бы обратили.
– Она пешком выйти могла. Ярмарка же, многолюдие. По уму, нам человек сорок на прочесывание снарядить надобно. Мишкина, скорее всего, в толпе затеряться пробует, чтоб вечером к торговцам отъезжающим прибиться, или у знакомых схоронилась.
Григорий Ильич пожал плечами:
– Знакомые не приютят, она ведь не просто человека убила, а важную городскую чиновницу.
– Блатные?
– За такое не впишутся, - сказал Волков с сомнением и, подойдя к вешалке, взял мою шубу. – Проверим.
– Куда? – Скользнула я в рукава.
– Корольку местному визит нанесем.
Приказ мы оставили на городового. Сколько у нас Мишкину ищут? Человек пятнадцать всего. Мало.
– А давай-ка, Григорий Ильич, прежде в приют заглянем?
– Как пожелаешь. - Волков предложил руку, я приняла. - За мальчишек тревожишься?
– И за девчонок. Видишь, ни одного карманника в торговых рядах, и нищих на паперти негусто.
Богадельня располагалась неподалеку от храма и была двухэтажным темным доминою с решетками на окнах.
«На тюрьму похоже», - решила я, пока Грегори колотил в дверь. На стук никто не выглянул.
– Черный ход еще быть должен. Попробуем там?
Но тут дверь отворилась. Пацаненок в наброшенном на плечи одеяле посмотрел удивленно на чиновничьи мундиры:
– Здрасьте.
– К начальству веди, - сказала я строго. - Зовут как?
– Так нет никого… – начал мальчишка, но мы с Γрегори уже вошли в темный вестибюль. - Митькой.
Вестибюль был парадный, пол отделан мраморной плиткой, стены украшала лепнина, у мраморной же лестницы стояла огромная ваза в два, не меньше, человеческих роста. Люстра выпирала из потолка наподобие чудовищного созревшего фурункула.
– А меня, Евангелиной Романовной, а это – пристав Григорий Ильич Волков.
Дмитрию было лет десять, голодных, грязных и вшивых лет.
– Тетенька Евграфьелина, - протянул пацан, - а правду говорят, что барыня того, преставилась?
– Правду.
– Совсем?
Я кивнула. Митька подпрыгнул:
– Побегу наших обрадовать, скажу,точно-преточно, совсем-пресовсем.
– Обожди, - придержала я край одеяла. - Хоть кто-то из взрослых с вами есть?
– Никого. С утра разбежались все,и классные дамы, и охранники, кухарка последней ушла, харчи с кухни на сани сгрузила и тю-тю. Да сами посмотрите. Там, - он махнул на лестницу, - кабинеты начальственные и классы, пусто.
– А дети где?
Он махнул в сторону:
– Побег я,тетенька.
Пацан зашаркал по плиткам, Волков сказал:
– Верхний этаж осмотри. - И последовал за ним.
Много времени осмотр у меня не занял, пустые классы явно не использовались по назначению, доски были девственно чисты, аккуратно разложенные на полочках кусочки мела идеально квадратны. Пахло холодной затхлостью и немножко мышами. Учительская гостиная, напротив, выглядела обжитой, здесь был даже камин с прогоревшими до золы остывшими уже дровами, кабинет же директрисы, исполненный в аляповатом золоченом стиле, подвергся совсем недавно разграблению. Дверца стенного сейфа распахнута, ящики стола валялись на полу. Крысы сбежали с тонущего корабля, не забыв прихватить корабельного имущества.
– Геля!
Обернувшись на возглас, я едва удержалась на ногах, Мишка Степанов бросился обниматься.
– Малый сказал,ты пришла!
Одет помощник мой был пристойно: в справный шерстяной костюмчик, штаны заправлены в сапожки,из-под ворота тужурки выглядывал воротничок чистой сорочки.
– Экий ты франт.
– На гимназиста похож?
– Изрядно.
Мишка покрутился из стороны в сторону, я изобразила восторг.
– Его высокопревосходительство там порядки наводят, пошли.
К мраморной лестнице возвращаться не пришлось, Мишка провел меня через какую-то комнатенку, мы вышли в не парадный уже коридор, доски пола скрипели под шагами. Пацан рассказывал.
– Мы с Костылем, как про директрису услыхали, сразу в приют бросились. А здесь там-та-ра-рам форменный происходит. Начальство все подряд хватает, да деру. Саней уйма, грузят на них. А спальни-то никто и не отпер даже. Ну мы Митьку нашли, он у нас такой, блаженненький слегка, бродит безнадзорно, его и не трогают. Митька как раз шкапчик с ключами нам показал.
Мы спустились по шаткой лестнице не на первый даже, а в подвальный этаж, в нос шибанул запах гнилой капусты.
– Там кухня, – показал Мишка, – здесь каpцер и охранников закуток,тут спальня девчонок.
Я заглянула в приоткрытую дверь. Многоярусные дощатые нары, оконце у самого потолка забрано решеткой, настенный светильник едва теплится. Какой кошмар.
– Нам с Костылем, когда мы про Чикову рассказали, сперва не поверил никто. Некоторые даже собирались на промысел отправляться. Но после обговорили, решили обождать, чем дело кончится. Я говорю, непременно… – Он толкнул створку и заорал. - Говорил вам, надворная советница Евангелина Романовна придет?
Я вошла. Эта спальня была гораздо больше девичьей. Те же многоярусные нары, но в центре стоял длинный стол с лавками, на которых сидели сироты. Было их много, человек пятьдесят, совсем крохи и подростки, мальчики и девочки. Оборванные и грязные, с нечесанными головами, с какими-то болячками на лицах. Отдельно сидела группка нарядных девиц, но под румянами и сурьмою просматривалась та же болезненность, что и у прочих.
Постаравшись, чтоб голос не дрогнул, я поздоровалась. Мне ответил нестройный хор.
– С нами-то что теперь будет? - звонко спросила девица с папильотками на голове.
– Разберемся. - Я обернулась к Михаилу. – Возьми пару пацанов в помощь, отправляйтесь в булочную, скажи там, чтоб вам свежей сдобы упаковали на всех, а счет пусть в приказ занесут, я после оплачу.
Продолжила уже громко, перекрикивая возбужденный гул:
– От сегодняшнего дня на промысел никто выходить не будет, ни карманники, ни форточники, ни подручные фартовым, ни… девушки. Понятно? На паперти стоять тоже запрещено.
Если бы Чикову можно было второй раз убить, я бы сделала это с превеликим удовольствием. Хотя, будет мне с кем потешитьcя, не одна она злодейства творила, все приютское начальство в доле с нею было. Всех разыщу и накажу поименно. Всех.
– Волков где? - спросила я Мишку.
– Так разбирается, - отмахнулся пацан. – Танька, слышь,ты б сорганизовала баб чайку чтоб..
– Где? - перебила я.
Танька, та самая барышня в папильотках, уже подняла с мест девичью стайку.
– На дворе, – объяснил Михаил, – через кухню выход. За бабами ступай, не ошибешься.
– Еще раз девочек бабами обзовешь… – Показала я кулак. - Понял?
Кухня была просторной, предполагалось, что здесь ежедневно готовится на пятьдесят человек, но посуды столько даже не было. Десяток жестяных кружек, ведерный котел на плите и стопка щербатых тарелок.
– Живем! – воскликнула Танька, встряхивая мешочком. – Заварка.
Я посмотрела на распахнутые дверцы пустых шкафов. Девочки хлопотали, разводили огонь, наливали в котел воду, замурзанная малышка собирала в кружку рассыпанную на полу крупу.
Кухарку я выпорю самолично. Надо немедленно закупить продуктов, человека приставить к готовке. Ах, неплохо бы еще Мишкину арестовать. Но это даже неважным сейчас мне показалось. Скажу Грегори, чтоб кого-нибудь из приказа сюда отрядил.
Поднявшись по ступенькам, я очутилась в сенях с водяным бочонком в углу,толкнула дверь и вышла в хозяйственный двор. Аршинах в десяти от крыльца у коновязи Григорий Ильич беседовал с неким нарядным господинчиком в блестящих штанах, клетчатом пальто и сапогах гармошками. Чуть позади пристава под стеночкой прислушивался к разговору Костик. Мальчишка тоже приоделся и, если бы не костыли, я бы с первого взгляда и не признала даже.
– Εвангелина Романовна, - заметил меня Волков, - я как раз пытаюсь объяснить господину Обуху, что сироты этого заведения нынче в распоряжение его не поступят.
Обух сплюнул мне под ноги:
– Баба?
– И вам доброго денечка. – Нащупала я в кармане рукоять револьвера. Уголком глаза я заметила, что Грегори напрягся, как обычно бывает у кулачных бойцов. - Так и что кому непонятно?
– Баба!
Вот ведь заладил.
– Ну что ты, мил человек, баб что ли не видал? И потому не уверен? Так баба,точно баба, Христом богом…
Это я зря, в правой руке у меня револьвер,им креститься неудобно. Этот-то фартовый хлипкий, его на раз два уделать можно, а вот те, которые за калиткой отираются, противники посерьезнее. Их четверо, а может больше, мне только четверых с этого места видно.
– Глумишься? - Собеседник продемонстрировал в оскале золотую богатую фиксу. - Над Обухом посмела…
– Мадам Мими, - перебила я, - Манька которая из «Храма наслаждений».
– Чего?
– Она Чикову прирезала, от нее все твои беды. Сам рассуди, не пришей она директрису, все бы своим чередом шло. А теперь, вишь, допросы, розыски, следственные мероприятия. - Меня несло, натурально вдохновение захлестывало. - Хотели бы на тормоза спустить, не получится. До самых верхов дело дошло.
– И чего?
– Того! – напирала я, почти вжав мужика между кольев ограды. - Манька чиновную даму зарезала,и пока мы ее не арестуем, не будет никому из вас малолетних помощников.
– И когда вы ее повяжете? - Трепыхнулся собеседник, даже пихнул,то есть, мазнул ладошкой отворотом шубы, я успела уклониться.
Горестно вздохнув, я призналась:
– Ох, мил человек, нескоро. Ярмарка же нынче, многолюдье, а в приказе служивых, сам знаешь, негусто.
– Работнички! – Фикса победно блеснула. – Да мы бы эту Маньку в два счета…
– Неужели? – Изобразив недоверие, я отодвинулась на приличное расстояние. - Ну да, хвастать, не мешки ворочать.
– К вечеру!
– Ну-ну…
– Не веришь? Обуху не веришь?
– Изловишь мне мадаму, - присела я в шутейном реверансе, – поверю,и благодарность в приказе выпишу.
– Ваших полканских приказов недоcтавало!
– Была бы честь предложена. - Обернувшись, я встретила восхищенный взгляд Грини. - Засим, сударь мой драгоценный, мы с тобою прощаемcя. Закончен разговор.
– Как закончен? - Обух придержал меня за рукав. - А как же уговоры? У нас с этою богадельней уговоp был.
– Не с богадельней, а лично с директрисой. Обожди с пол годика, нового человека на ее место назначат, сызнова уговоришься.
– Пол года? Слышь, как тебя?
– Ваше высокоблагородие.
– С тобою, может… того?
Развернувшись на каблуках, я смерила нахала взглядом, от сапожек его щегольских до рожи противной:
– Мою цену, Обух,ты знаешь.
– Будет тебе мадама!
– Перфектно.
Он сплюнул картинно в снег, щелкнул ногтем по узкой тулье котелка и вразвалочку вышел за калитку. Подождав, пока группа мужиков скроется с глаз, я грузно осела на руки Григория Ильича.
– Геля!
– Думала, сомлею,такое напряжение, аж екало все в подбрюшье.
Костик отлип от стены, подхромал поближе:
– Вы, ваш бродь, нами с фартовыми за услуги рассчитаетесь?
– Евангелина Романовна, - ответил ему Волков, - только что выиграла нам время. И, мой бог, это было великолепно.
Покраснев от похвалы, я сказала Костику:
– Ни в жизнь вы больше на злодеев работать не будете, даже, если мне придется до старости в этом Крыжовене с револьвером наизготовку приют ваш сторожить.
– Давай-ка, сыскарка, - обнял меня за плечи Гриня, - ресторацию ближайшую посетим,ты отобедаешь…
– Геля! – позвали с крыльца.
Я обернулась, Мишка, узрев неприличную мою с Волковым позицию, многозначительно подмигнул:
– Там это…
– Из булочной уже вернулся? - Несколько придя в себя, от объятий я отстранилась. - Быстро-то как.
– Не ходил даже. Там это… – Мишка посмотрел на Грегори. - Мадам Фараония встречи с приставом требует.
На кухне хозяйничали уже две незнакомые угрюмые бабищи с плотными льняными косынками на головах и в одинаковых белоснежных передниках. В четырех кастрюлях что-то закипало, отдельный стол был занят стопками фаянсовой посуды, на соседнем высилась корзина, прикрытая полотенцем, уголок отвернулся, я рассмотрела бок хлебного каравая. Тетки чинопочитанием не отличались, шикнули, прикрикнули, что-де никаких им тут посторонних. На Мишку замахнулись, но хромающему в арьергарде Костику сунули пирожок, в рот сунули, потому что руки у мальчишки были костылями заняты. Потом одна промокнул передником глаза, другая дала пирожок и Михаилу. Я сглотнула, со вчера маковой росины во рту не было, за что была названа сироткой и тоже угощена. Пирожок оказался с капустою. Вкуснотень!
– Мадам Фараония наверх вас просила, - чавкал провожатый.
Детей в спальнях не было, пожилой гнум стоял в девичьей, делая отметки в конторской тетрадке.
– Где все? - нагнал нас Костик.
– В классах! – Голос другого пацана был полон такого благоговения, что у меня мурашки по спине побежали.
– Григорий Ильич, - сказала я негромко, - этот Обух городской царек и есть?
– Размышляешь уже, как расплаты избежать? - Волков взял меня под руку. - Нет, не он среди фартовых главный, но и не последняя спица в колесе.
Интересно, его список заученных поговорок когда-нибудь закончится?
– А кто король?
– Некий благородный разбойник по кличке Туз. По счастью, Туз этот – завзятый англоман и немало потому ко мне расположен. Я собирался его нынче о Мишкиной расспросить, но ты… Геля,ты провернула великолепную комбинацию!
– Это еще неизвестно. Пусть сперва нам мадам найдут. Но потом еще уговор этот…
Грегори понизил голос:
– Под Обуха давно уже копают, сам Туз и роет, много воли себе помощник взял. Так что деньки его сочтены. Подозреваю, что его с тобою сотрудничество последней каплей станет.
– Экий ты, Гриня,интриган, - протянула я, не сумев изобразить восторга, – все у тебя посчитано.
– Пусть лучше пауки в банке сами перегрызутся, чем служивых кусать.
По уму это, разумеется, было правильно, но мне стало неприятно.
К лепному потолку вестибюля разносились детские голоса, мальчишки скакали по лестнице, скатывались с перил, хохотали, в классах рисовали мелом на досках, в музыкальном бренчали по клавишам расстроенного рояля. Мишка с Костиком отстали, растворились в толчее. Молодой человек, встретивший нас в коридоре, поклонился.
– Господин Старунов? - удивился Гриня. - Павел…
– Можно без отчества, – улыбнулся тот, фамильное сходство с приказным письмоводителем прослеживалось с полувзгляда. – Εлизавета Афанасьевна в кабинете вас ожидает.
– Елизавета Афанасьевна? – шепнула я Волкову.
– Мадам Фараония. Елизавета Афанасьевна Квашнина.
Свистеть было неприлично, а то я б не удержалась. Боярский род Квашниных в такие дебри отечественной истории корнями уходит, что ой.
Фараония поднялась из-за стола при нашем появлении,тюрбана на ней не было, волосы забраны в тугой пучок, шелковое черное платье в воротником под горло, из украшений – гагатовая брошь и перстень на артритном пальце. Перстень старинный, фамильный, я даже на свой мельком глянула, чтоб сравнить. (Кстати, не забыть бы попросить Григория Ильича его снять.) Тоже плоский камень в золотой оплетке, только не сапфир, а рубин.
– Добрый день, господа, - проговорила женщина строго. – Прошу, присаживайтесь.
Дам она не упомянула, но я все-таки села в одно из кресел. Грегори испустил феромонный эманирующий залп:
– Как же я рад вас здесь видеть, драгоценная… Елизавета Афанасьевна.
Вот как он это делает, а? Только что тетка неприступную крепость изображала,и вот краснеет уже по-девчачьи, глазки даже строит.
– Ах, Григорий Ильич…
Нечувствительный к чарам заграничного джентльмена Старунов дернул со стола папочку:
– Извольте видеть, господин пристав: решением городского опекунского совета от сегодняшнего числа госпожа Квашнина назначена директором крыжовеньского сиротского приюта.
Он показал нам бумагу.
– Епархиальная канцелярия это назначение утвердила.
На втором документе даже чернила еще не просохли.
– Браво! – хлопнул Γрегори в ладоши. - Примите поздравления, госпожа Квашнина.
Фараония посмотрела на меня, приподняла брови, только сейчас заметив мундир, сказала ласково:
– Спасибо, Пашенька,теперь ступай, присмотри там за порядком. И вы, господин Волков, будьте любезны наедине дам оставить.
Старунов положил папку на стол и вышел, Гриня следом. Помолчали. Под взглядом новой директрисы мне было неуютно.
– Сыскарь чародейского приказа Мокошь-града, – сообщила я, чтоб тишину нарушить, – надворный советник Евангелина Романовна Попович.
– Что ж ты меня, - запахло жженым сахаром, - не поздравляешь?
– Хотелось бы сперва узнать, зачем вам это надо.
– Сама как думаешь?
– Вы скажите.
Тетка вдохнула, поднялась, подошла к шкапчику. Когда я этот кабинет осматривала, за дверцами ничего там не было, теперь же Фараония достала графинчик и две рюмочки к нему, поставила на стол, вытащила притертую пробку, налила поровну вязкой рубиновой жидкости, одну рюмку поднесла мне.
– За нас, за баб.
Грех такой тост не поддержать, я выпила, охнула от горячей сладости в гортани. Пирожок с капустою бросился знакомиться с наливкой. Подружились, обратно не побегут.
– Знаешь, рыжая, - сказала Фараония, наливая по второй, - такой радости, которую я нынче утром испытала, услыхав, что Чикову в ее же доме прирезали, за всю жизнь у меня не было. Поганая радость, злорадная да бесчеловечная. Кухарка с базара новость принесла.
– За помин души Елены Николаевны? - предложила я. – Не чокаясь.
Выпили, перекрестились, хозяйка сызнова налила.
– А после подумала, поставят директрисою на освободившееся место какую-нибудь чиновную даму из жен приближенных Бобруйского, она сызнова детишек мордовать будет, потому что завод такой в городе нашем проклятом. Третья за любовь.
Чокнулись, выпили.
– Я ведь богатая, Геля. – Отставила Фараония пустую рюмку. - Родители померли, родни никакой не осталось, только связи кое-какие от батюшки. Ежели Степан Фомич лапы к моему приюту потянет,изыщу способы его по тем ручонкам хлопнуть. Вот и кликнула Пашку в помощь, он парень толковый, студент. Сели с ним в сани да поехали по адресам, к каждому из членов опекунского совета.
– А епархия?
– А чего епархия? Люди божьи,их уговаривать даже не пришлось,тем более отец Пантелеймон из Змеевичского храма в Крыжовене оказался.
– Несказанная удача.
– Предзнаменование! – возразила тетка. - О том, что дело я задумала доброе и правильное.
– За грехи юности расплатиться желаете?
– И это тоже. Ежели я,истеричка дурная, невинные души погубила,теперь спасать должна.
Она смотрела на меня так жалобно, что в груди все сжалось. Перегнувшись через стол, я расцеловала влажные от слез щеки:
– Лучше вас на это место во всей Берендии человека не сыщется, Елизавета Афанасьевна.
– Еще по одной? - повеселела Фараония.
Уверенная, что на голодный желудок меня непременно развезет, я все же не отказалась. Мы пересели к низкому столику в обтянутые атласом кресла.
– Бобруйский, это пол дела. - Язык уже заплетался, графинчик двоился. Или их действительно два? Нет,три. Экая у наливочки крепость. - Блатные персоны ещё к вам непременно сунутся.
– Как сунутся,так и высунутся. Вот этими руками глину замешу…
Не дождавшись продолжения, я накрыла задремавшую Елизавету Афанасьевну каким-то пледом и вышла из кабинета.
– Ну что? - Волков говорил из туманного облака.
Туман руками не разгонялся, я махала, что ветряная мельница, а он все не уходил, целовал еще. То есть, целовал как раз невидимый Гриня. Наверное. Скорее всего. В животе пирожок резвился в безбрежном озере наливки, нырял, плавал, барахтался.
– Сейчас стошнит, - предупредила я.
– Непременно следует повторить, – сказал невидимый Волков, - уже при других обстоятельствах. Пьяненькая рыжая идиотка, это просто прелестно.
Твердая рука сжала мой подбородок, в рот скользнул какой-то гладкий шарик, язык защипало мятно, ледяные иголочки побежали вниз по гортани, кольнули изнутри живот и грудь, в голове вспыхнуло ярко-бело-синим.
Я посмотрела на Грегори, он ухмыльнулся и многозначительно прикусил нижнюю губу.
– Конкретно эта «рыжая идиотка» была обидной.
– Прости.
– После сквитаемся. Что за зелье?
Волков опустил в карман жестянку:
– Действенное.
– Это я уже ощутила. - Голова была свежей, будто после глубокого многочасового сна. – Спасибо. Вот и сквитались, пилюлька волшебная за обзывательство.
Мы стояли в оконной нише за шторами. Выглянув наружу, я предложила:
– Можем уходить. Новая директриса и без нас со всем cправится. Я только с Мишкой и Костиком попрощаюсь.
– Можешь не трудиться, пацанам не до тебя, госпожа Квашнина велела детей из подвала в жилое крыло перевести,там сейчас форменная баталия за спальни происходит.
Как все-таки удачно нынче сложилось. Нашлись в гадком уездном городишке хорошие люди. Значит не все еще для Крыжовеня потеряно.
– А я, - признался Грегори, когда мы уже вышли через парадные двери, - грешным делом подумал, что ты сироток к поискам Мишкиной надумала привлечь.
– Даже в голову не пришло.
– Потому что дети?
– Потому что не додумалась. И Обух твой вовремя под руку подвернулся.
– Ты специально его «на слабо» брала?
Мой смех маскировал смущение.
– Случайно вышло, от испуга. Все, что в голову приходило, болтала, чтоб драки избежать. Их же пятеро было против нас двоих.
– Тогда зачем ты вообще в мужскую беседу полезла?
Этот вопрос показался мне обидным, особенно подчеркнутое тоном «мужскую».
– От того, господин коллежский асессор, что я классом вас превосхожу,и по должности.
«Съел? – Тут я даже мысленно язык показала».
– По должности? Неужели?
– А не желаете мне документов о назначении приставом предъявить?
– Только после ваших бумаг о командировании в уездный Крыжовень для проведения следственных мероприятий!
Мы постояли друг напротив друга, обменялись раскаленно-ледяными взглядами, пораздували ноздри. Холерический темперамент Григория Ильича только этими ноздрями и выражался. Самое противное, что он был прав, Волков, не темперамент. Оба мы с ним в некотором роде самозванцы, поэтому не скандалить нам на краю базарной площади надобно, а сотрудничать общему делу во благо. Маменька бы ввернула по случаю гнумскую мудрость: «Гордость, обедающая с тщеславием, ужинает с бедностью». И подошла бы она здесь перфектно.
– Покушаем? – спросила я примирительно. - Между прочим, ты меня покормить обещал.
Грегори фыркнул:
– Прости, дорогая, но обедать тебе придется в одиночестве. Коллежского асессора призывают дела служебные.
Обиделся. Ах, как нехорошо.
– Расхотелось трапезничать, - сообщила я. - По дороге что-нибудь перехвачу у лоточников.
– Как будет угодно. - И поклонившись, Волков ушел прочь с базарной площади, оставив меня ощущать собственное бессилие.
Мизогиния в полный рост. Он же мне таким образом на место указывает. А в ситуации, про между прочим,только ты, Гелька, виновата. Потому что флиртуешь, авансы раздаешь, вместо того, чтоб границы личного и служебного обозначить. Ты сама Грине такое поведение дозволила. Никаких больше двусмысленностей, никаких будто случайных объятий, либо чмоков,и кольцо свое пусть снимет, оно c мундиром вовсе не сочетается.
Желание проследить, куда Волков по своей служебной надобности отправился, я подавила. Он меня на раз-два срисует, вон как от угла дома обернулся, осторожничает. Лавируя в толпе, я отправилась в ресторацию, оказавшейся той самой, где мы давеча с Григорием Ильичем кофейничали, даже официант был знакомый. Произведя фурор своим мундиром, я заказала супу, закусок и, на вторую перемену, берендийское жаркое из говядины. Официанта звали Тришка,и он позволил себе усомниться, что в барышню может все это уместиться. Я заказала еще десерт и чаю.
Поместилось все перфектно. Тришка, занятый и прочими клиентами, все столики ресторации были заняты, умудрялся развлекать меня свежими отрывистыми сплетнями.
Все местные, да и приезжих много,только о зарезанной Чиковой и болтали. Сходились на мысли, что ее кто-то из недовольных родителей порешил. Что значит, каких родителей? Бывает, что в приют и не совсем сироты попадают, к примеру, в прошлом годе путеец один на директрису взъярился, овдовел он, дочку в приют до весны определил, чтоб, значит, без присмотра в доме не оставалась, а Чикова ее, не разобравшись, живо к делу пристроила, под фонарь. Работяга как прознал, с дубиною к ней явился. Что значит чего? Охранники мужика скрутили, но Чиковой пришлось изрядно раскошелиться. Путеец денежки взял и с дочерью уехал куда-то, где о позоре их семейном не знают.
Обух-то? Душегубец. Страсть до чего свирепый. Все думали, его королем поставят, когда прошлый сгинул. Только фартовые Туза выбрали,тот по банкам промышлял,и кровь попусту не пускает, с понятиями мужик.
Бобруйский? А чего ему? С его миллионами он два таких Крыжовеня купить может. Что значит, с каких прибылей? В карманы не глядели.
Закончив с обедом, я рассчиталась, оставив на чай соответсвенно полученной информации, ее было негусто, и отправилась в пустой приказ ждать возвращения Волкова.
Григорий Ильич забросил в рот горсть пилюлек. Ему предстояла третья подряд бессонная ночь. Сколько еще он продержится? Нужно до завтра. Как только Мишкина будет арестована, можно будет отпустить поводок рыжей сыскарке, позволить ей резвиться. А, чтоб в резвостях своих куда не заступила,территорию следует флажками обозначить. Связи в преступном мире он ей не отдаст, удачно ссора получилась, нельзя Попович к Тузу допускать, бойка слишком, эдак и без Грегори сможет вскорости обходиться. Но и Обуха нужно из игры вывести. Потому как, если, пока Волков в своем чародейском сне прибывает, приказ в настоящую войну с блатными ввяжется…
Он покачал головой. Пока все шло по плану. Жадная Чикова, обнаружив в гостиной саквояж с деньгами, утащила его к себе в спальню, в свой личный сейф. Схрон этот Мишкина очистила, судя по пустым бархатным коробочкам, кроме денег там было изрядно драгоценностей. Что ж, драгоценности он предложит Тузу, а саквояж надо вернуть. Если он все правильно рассчитал, Обух тоже не устоит, присвоит добычу и даст повод к своему устранению. Хорошая комбинация, чистая. Если изъять из нее саквояж, Попович о его, гринином, участии в ней не догадается. Мадам Мими она не поверит,тут уж постарается Клавка, мечтающая занять место своей хозяйки. Дурочка вообразила Григория Ильича своим покровителем и согласна хоть под присягой клясться в его пользу. Таким образом зло окажется покаранным, а закон победит. И вовсе не важно, к каким хитростям для этого пришлось прибегнуть. Цель оправдывает средства. Даже жалкий опиумщик Чиков оправдал последние минуты своей жалкой жизни, рассказав Волкову о сейфе в спальне супруги и о ключе от черного хода у своей любовницы.
Гриня остановился у витрины, будто любуясь выставленными за стеклом шляпками. Слежки не наблюдалось, Геля за ним не пошла, смогла уразуметь, что «хвост» бывший констебль срисует без труда. Все-таки правильную манеру с нею Гриня избрал, не романтическую осаду, а последовательную дрессировку, кнут и пряник. Хорошо себя ведешь, получай похвалу, либо поцелуй, плохо – немедленный укол в слабое местечко. Их-то у Попович изрядно, и все открыты. Суфражизм ее жалкий, например. Ах, дамское равноправие. Для того, Евангелина Романовна, чтоб в эмансипе играть, капиталы иметь надобно, в обществе положение и мужа, желательно, уже покойного. А у вас что? Чин? Так он с вами до старости останется, чин этот, выше головы вам не прыгнуть, как не старайтесь, в какие постели не укладывайтесь.
Свет за витриной потух, лавка закрывалась,и Григорий Ильич увидел в стекле отражение своего разозленного лица. Эк его от мыслей о рыжей идиотки разбирает. Надо было не джентльменствовать давеча, а совершить то, чего хотелось. Волков хищно улыбнулся. Попович сама виновата, ночуя в мужском обществе, нельзя не знать, к чему это приведет. Или она нарочно себя предлагала, и теперь разочарована? И нынче у Губешкиной полуночничать со всеми поэтому отказалась?
Волков развернулся на каблуках и быстро пошел в сторону мастеровых кварталов. Флажков на неделю Евангелине Романовне хватит. Допросы Мишкиной, эксгумация тела Блохина, последовательные разборки с бывшим приютским начальством. Прекраснодушная сыскарка на других эти дела не спихнет. К тому времени Григорий Ильич как раз пробудится с рабочим артефактом и готовый все точки над «и» расставлять.