ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, · в коей Евангелина Романовна в последний раз идет на поводу страсти к театральным эффектам
Кто при отправлении своей должности употребит какого-либо рода истязания и жестокости, тот за сие приговаривается… или к заключению в тюрьме на время от шести месяцев до одного года; или к лишению некоторых, на основании статьи 53 сего Уложения, особенных прав и преимуществ и к заключению в смирительном доме на время от двух до трех лет.
— …лась.
Споткнувшись, я упала лицом вниз, кисельно хлюпнула макушкой, раздвигая ею чародейский полог, глубоко вздохнула и поползла вперед. Ладони коснулись шерстяного коврового ворса, в уши полилась музыка. Последняя была не очень благозвучной, механическая, навроде граммофонной.
— Какой неожиданно приятный визит! — Глубокий баритон принадлежал не Семену, тот бормотал «изыди». — Имею честь познакомиться с Евангелиной Романовной Попович?
Выползши из завесы полностью, еще обернулась через плечо, чтоб убедиться, что да, целиком, я, покряхтывая, встала на ноги. Обычная гостиная, приятная даже. И хтонь, сидящая в удобном кресле, тоже отвращения не вызывала. Носатый седовласый красавец в мундире.
— У вас с господином Асмодеусом одна личина на двоих? — спросила я. — Просто вот именно это тело я на вокзале в другой одежде лицезрела.
— Может, это я был? — усмехнулся красавец, подвигая к столу третье кресло.
— Не вы.
Усевшись подле Крестовского, я положила на колени сумочку, с нее текло, из прорехи грозилось высыпаться все содержимое.
— Отчего такая уверенность?
— Не думаю, что у вас возможность была свое логово покидать.
— Экая вы барышня раздумчивая.
— Мимика еще у вас иная, чем у Асмодеуса, — пояснила я дружелюбно. — И осанка. Асмодеус явно из военных отставных, а вы… Погодите…
Я бросила взгляд на Семена, вовсе не в поисках поддержки. Чародей бормотать прекратил, внимательно меня разглядывал. «Ну же, болван, это я, твоя Попович. Видение всяко лучший наряд бы себе сочинило. Это я, грязная, избитая, лохматая и голодная я!»
Механическая мелодия прервалась, скрежетнуло, будто действительно иглою по пластинке.
— Гелюшка, — позвала хтонь.
— Предположу, — вернулась я к разговору, — что генерал Попов вашим первым сосудом был. Правильно? И, стало быть, Асмодеус настоящий Теодор Васильевич Попов и есть.
— Браво! — Барин изобразил бесшумные аплодисменты. — Все верно. Но я предпочитаю использовать термин «аватар».
— Вместо сосуда? Богатое слово. Запомню на будущее, чтоб при случае блеснуть.
Упырь хихикнул и покачал головой, выражая сомнения то ли в моей способности мудреное словечко запомнить, то ли в возможности хоть какого-нибудь будущего.
Ткань юбки неприятно липла к ногам, я поерзала, из прорехи сумочки выпало несколько патронов, бесшумно раскатившись по ковру. Темные глаза упыря на них остановились.
— Почему ты девушка? — спросил вдруг Крестовский.
— Чего? — Одним глазом я пыталась удивленно воззриться на чародея, другим не упустить барина, который опускался с кресла на ковер и полз на коленках к ближайшему патрону.
— Почему ты до сих пор девица? — повторил Семен с нажимом. — Невинная!
— Это у тебя надо спросить!
Упырь поднял все патроны, пересчитал их, шевеля губами, заозирался, пополз на четвереньках под стол.
— Ты не спала с Волковым?
— Что это с ним? — Я подобрала ноги в кресло, барин шарил уже под сиденьем. — Семен, сделай что-нибудь!
Крестовский заглянул под столешню:
— Граф должен всю мелочь рассыпанную собрать, особенность у его вида такая. Ты не ответила на мой вопрос. Ты с Волковым не спала?
Вот ведь… Мужик, что с него взять? На том свете пребывает, у черта под мышкой, а все о своем, мужчинском. Запустив руку в сумочку, я зачерпнула еще патронов и бросила их широким жестом за спину.
— Григорий Ильич ко мне в кровать без разрешения влез, когда я уже спала. Фактически да, мы провели ночь в одной постели. И целовал меня, наверное, потому что мне что-то такое мерещилось, правда с тобою в главной роли.
— Мерзавец! — прорычал Крестовский. — Почему ты сразу мне этого не объяснила?
— А ты дал? Набычился немедленно, отвращение показал.
— Какое еще отвращение?
— Для себя обычное! Высокомерное. Вот! — Я выбросила горсть патронов. — Весь ты в этом!
— В чем?
Я пошарила в сумке, патронов в ней не осталось. Барин поднялся с ковра, держа добычу в горсти.
— Вы продолжайте, молодые люди, не смущайтесь, обсудите недосказанное, чтоб в посмертии от мук ничего не отвлекало. Я подожду.
«Любопытно, ежели его сейчас по рукам стукнуть, он сызнова патроны собирать примется?» Видимо предположив такую возможность, упырь ладони схлопнул, измельчив цилиндрики в металлическую пыль.
— Возлюбленная ваша, Семен Аристархович, на редкость умна, рассудила, что лишь простой человек завесу преодолеть может, прорвалась. Правда, не подумала, как наружу с вами выбираться будет. — Он сел, закинул ногу за ногу. — Мы, Евангелина Романовна, с господином чародеем сейчас одною ниточкой повязаны. Видите на столе колечко? Им Семен Аристархович свои силы чародейские располовинил.
Рядом с кольцом на сукне лежала открытая карта, чего-то там кубков. Неполный кубок, об этом мне провидица Зара толковала.
— Ну и, представьте себе, всех провел. Одинарный перехлест я бы порвал без труда, но Семушка ваш, когда я колдовать принялся, второй набросил, поверх первого. И теперь все вместе мы, и в жизни и после, закуклились, так сказать.
Крестовский сопел, прожигая меня гневными взглядами. Упыря он вряд ли слушал, на меня ярился. Хтонь же продолжала разливаться соловьем:
— А знаете, как дальше будет? Силы наши сплетенные рано или поздно иссякнут, и мы покинем эти пределы. Семен Аристархович навечно, а я… на некоторое время. Бессмертен я, Гелюшка, неуязвим.
— У меня под платьем, — соврала я, — четыре нитки речного жемчуга на шее висят, мелкого такого, и ежели вы, фальшивый Теодор Василия, не желаете остаток своего бессмертия на карачках провести, дайте с Семеном побеседовать.
— Позвольте вам не поверить, дражайшая…
— Надоел! — Крестовский щелкнул пальцами, сверху на нас градом посыпались серебристые шарики.
Барин бросился их собирать, а Семен усадил меня к себе на колени.
— Здорово придумала, мне и в голову не пришло так развлекаться.
«От меня же, наверное, воняет! То есть не наверное, а абсолютно точно. Как он может меня такую целовать? Так целовать? Семушка!»
Я вцепилась пальцами в львиную гриву, жарко отвечая на поцелуи.
— Люблю дуру безмозглую, — рычал чародей. — Зачем ты пришла? Спасайся, уходи.
— Ага, вот прям побежала. Я барышня, сам меня спасай.
— Не могу, Геля, не могу…
— Почему? — Я с трудом отстранилась, упершись ладонями в мужские плечи. — Объясни мне.
И он рассказал, прижал к себе, говорил негромко на ушко, поглаживая ладонью мои волосы.
Их было четверо, тех, кто испил из источника в дальних магольских степях. Иван Зорин, Эльдар Мамаев, Семен Крестовский и Дмитрий Уваров. Четверо великих чародеев. Митька самый из них талантливый был, Митька Уваров, которого после чародейский перехлест на злую сторону затянул. Помнила я его прекрасно, абсолютно безумного, запертого в скорбном доме, и дело, с ним связанное, тоже не забыла. Но Семен сейчас в другом мне признавался.
— Жадный я был, Гелюшка, и гордый сверх меры, Митькиным талантам завидовал, потому больше положенного в себя заглотил. Решил, справлюсь с силою, обуздаю, но не смог.
— Обезумел? Душою захворал?
— Да. Товарищам в том признаться не мог, от высокомерия своего стыдно было. Хотел руки на себя наложить; топиться пробовал, но вода меня не приняла, тогда я в петлю полез. Меня ординарец мой спас, Степан Блохин. И от смерти, и от безумия чародейского. Он часть моих сил в себя принял. Это непросто, Геля, ох как непросто.
— Вы с Зориным и Мамаевым друг в друга льете почем зря.
— Это потому, что мы… братья, это по-другому называется, в берендийском аналога нет, мы из одного источника испили, да и мощные мы с ребятами, а Степка… Там сила едва тлела. Его от потока чуть не разорвало, неделю в горячке метался.
— И за это ты считаешь себя ему по гроб жизни обязанным?
— Он меня от смерти и от позора спас.
Прислонившись щекою к плечу Семена я искоса смотрела на ужасную хтонь, собирающую мелкие бусины. От смерти и от позора…
— Барин тебя к себе подпустил, потому что у тебя с Блохиным, по сути, одна и та же сила? То есть твоя?
— Знай он мои пределы, разумеется, поостерегся бы.
— А на что твой Степка рассчитывал, его призывая?
— Да кто теперь разберет? Блохина ведь не учил никто. Моя вина.
— А тебя?
— Что?
— Кто учил тебя? А Зорина, а Эльдара? Дмитрия, наконец? В нашем отечестве чародейских университетов нет.
— Да сами понемногу набирались. Ванька основательно к делу подошел, книги глотал, в переписку с заграничными магами вступал, Эльдар вообще отыскал на родине какого-то огнетворца…
— То есть вы сами справлялись, а Степку ты должен был учить?
— Я перед ним виноват.
— В чем?
— В том, что силою его наделил.
— Против воли? Из-за угла напрыгнул и надул через соломинку, как деревенский хулиган лягушку?
— Геля!
— Прости. — Я поцеловала Семену в щеку. — Прости, пожалуйста.
Он нашел мои губы.
— Уходи, я твой оберег, на это хватит… Там Евсей этот смешной с револьвером, я видел, и тетка забавная… Мальчик из приюта, ты его в Мокошь-град…
— Если бы ты Митеньке блаженненькому сапфиров своих не отдал, на дольше бы хватило?
— Да… нет… не важно. Дитя ведь невинное…
Видно, Крестовского опять корежило чародейским перехлестом, он бормотал все невнятнее. Дурачок прекраснодушный. Люблю.
— Семка, — шепнула горячо, — а ты точно не за всех чародеев здесь страдаешь?
И шепотом же четко изложила свои политические размышления. Он негромко рассмеялся:
— Попович, все о Берендии думаешь! Мне, конечно, высокое мнение твое о хитроумии…
— Не ври. Ты на три шага вперед просчитал.
— Ну просчитал…
— И будешь Блохина от наказания отмазывать?
— На основании чего, если забыть на минуточку, что он уже мертв?
— Потому что чародей, как и ты. Кстати, ты, может, не заметил, но у нас полгорода мертвецов бегает.
— Чародеи перед законом наравне со всеми отвечают, иногда и сверх, потому как…
— Сила подразумевает ответственность, — заключила я с его же скучнейшими казенными интонациями и счастливо хихикнула.
Что-то пребольно стукнуло о колено, я вздрогнула, посмотрела вниз. Зябликов лежал, распластавшись на полу, сжимая в руке берцовую человеческую кость. Ну правильно, я же велела ему Асмодеуса за ногу удерживать. Вот он ее и не выпускает. Барин на явление нового персонажа внимания не обращал, не до того ему было, счет бусинам на тысячи уже шел.
— Христофор? — вопросил Крестовский.
— Не Христофор, а Геродот, — поправила я. — Геродот, ну-ка, напой мелодию, которую на дудке сыграть надобно.
Герочка напел, я достала из сумочки инструмент.
— Ваше превосходительство, извольте повторить.
— Ты его в чем валяла? — Крестовский брезгливо вытер свисток о манжету.
«Тебе лучше не знать», — подумала я, умильно складывая руки у груди, как бы предвкушая грядущее удовольствие. Оно получилось ниже среднего, то ли дудка подкачала, то ли Семенов учитель музыки, то ли, кхе-кхе, сам исполнитель. Но навьему артефакту хватило и этого. Змейка скользнула в руку Зябликову и опала безжизненной лентой.
— Все, — помахала я, — прощай.
— Там вас, Евангелина Романовна, в жертву приносить собираются.
Тоже мне новость.
— Семен Аристархович немедленно позаботится, чтоб я в некондиции для жертвоприношения была.
— Евангелина Романовна, — сказал шеф едко, — позвольте вас просветить, что для того, чтоб стать жертвой на некромантском алтаре, девственницей быть не обязательно.
— Стыдитесь, ваше превосходительство! Как можно? При посторонних! Я имела в виду, вы жизни меня лишите. А вы про что подумали?
Геродот Христофорович явно счел нас ненормальными и покинул пределы чародейской петли по-бритски, то есть исподтишка, и дудку стащить тоже не забыл. Как все-таки выгодно иногда не быть чародеем либо нежитью. На всю тутошнюю кодлу — раз-два и обчелся, то есть, натурально, я — раз, Зябликов — два. И больше никто сюда ни зайти, ни выйти не может. Перфектно.
— Сем, а Сем… — Я взяла ладони Крестовского и приложила к своим ушам. — Вот если бы, к примеру, у тебя сапфиры при себе были…
— Ступай, Гелюшка, уходи… Я безумен, совсем скоро остатки человечности потеряю, наброшусь… — Длинные твердые пальцы нащупали на мочках то, что я с таким трудом сюда принесла. Глаза его зажглись недоверчивым удивлением: — Как?..
— После расскажу. Бери, чардей, действуй. Сама я дотронуться даже не смогла.
— Погоди! — Мужские руки крепко держали мою голову. — Ты, Попович, великолепно все исполнила. Не дергайся, внимательно слушай. Да, теперь я здесь со всем справлюсь. Но без тебя. Того, что буду сейчас творить, никому не перенести.
Я чувствовала, что он снимает с меня серьги, чародейские сапфиры, наполненные силою блаженненьким Митькой. «Передай гостинец, тетенька, мне они без интересу, а Семушке пригодятся. Добрый он, помочь хотел, уберечь. Нет, никто не усмотрит, даже сам не углядит. Ручками пусть трогает. Имя у тебя какое потешное, Ева и Ангелина». Какое счастье, что я успела с пацанами своими повидаться, не загляни перед визитом к Фараонии в церковную ночлежку, страшно даже представить, каких бы ошибок наделала.
— Поторопись, — попросила я чародея. — Снаружи меня отнюдь не место в партере ждет.
Он посмотрел на янтарную завесу, приподнял золотистые брови:
— Понятно… В последний момент тебя вытолкну.
— Хорошо.
Некромант, о существовании которого я мечтала бы забыть, закончил сбор бусин и теперь желал внимания.
— Воркуете, голубки? — Встать с коленей Крестовского я даже не подумала, смотрела, как хтонь возвращается к столу. — Дура-девка, болван-чародей…
Не боялась, вот ни капельки даже. Здесь мне безопасно. А вот там, за завесою…
Нос генерала съехал на сторону, открывая сочащиеся гноем дырочки, волосы сыпались на плечи, усеивали мундир седыми клочьями, голос стал противно-скрипучим. Тело Семена, ощущаемое через одежду, теплело, я будто на печи сидела. Он готовился к волшбе, но раз пока меня не выталкивал, время для нее не наступило.
— С барыней Бобруйской, Теодор Васильевич, давно знакомы? — спросила я светски. — Во снах ей являлись?
— С Нинелькой-то? — хохотнуло чудовище, уже мало похожее на человека. — Было дело, баловался, морочил убогую, суккуба изображал. Страсть бабья, она вкусная…
На этом любопытном моменте — когда еще мне кто про иноземных демонов расскажет? — Крестовский решил, что пора. И, не дав возможности даже распрямиться в полный рост, швырнул меня в янтарный кисель. Хорошо, сделать вдох успела.
В полете я сгруппировалась, упала ничком, перекатилась на бок и не сопротивлялась, когда десятки склизких щупалец меня куда-то потащили. Было мягко, но очень противно. И воняло гадостно.
— На алтарь кладите! — громыхал Асмодеус.
Кто-то взвизгнул:
— Перстень жжется! Руку девке отнять!
Склизкость отступила, я вытерла о подол ладони, села. В алтарной плите зияло круглое отверстие, видимо, кровосток. Огляделась по сторонам. В мое отсутствие поганый храм претерпел разительные изменения. Многочисленные гробы были открыты, меж ними теперь сновали десятки отвратительных существ. Фараония с Давиловым, связанные по рукам и ногам, лежали на ступеньке под алтарем, Асмодеус же, ожидаемо одноногий, опирался на отобранный у чародейки посох.
— Что там, Гелюшка? — простонала Квашнина.
Упыри суетились вполне осмысленно, скорее всего, готовились к обряду, притом к обряду привычному и регулярному, каждый свою роль исполнял. Мне же по либретто полагалось ожидать незавидной участи. И ладно.
— Петля, — ответила я чародейке, — перехлест магический, двойной даже.
— Попрощаться-то с возлюбленным успела?
— Не особо.
— Обезумел соколик от перехлестов?
— Навроде.
Асмодеус велел нам замолчать, сплел в воздухе поганый аркан, обратившийся склизкими пиявками, направил его на Фараонию. Старуха задергалась, когда черви ее коснулись, сложились лентою, закрывая рот. Кошмар какой. Давилов был без сознания, лежал ничком со связанными руками, признаков жизни не подавал.
Среди поднятых покойников я узрела господина Бархатова, Сергея Павловича Чикова и даже Бобруйскую. Чиков был совсем плох, ползал в требухе, опознаваемый уже только по остаткам одежды. Бархатов… Ему, бедняге, перерезали горло, что называется, от уха до уха, а потом еще и бросили в какой-то канаве, судя по следам обморожения. Хотя…
Додумать я не успела, бойкий упырь подал Асмодеусу огромный ножище.
— Что за балаган вы тут устроили? — заорала я.
Орган исторг инфернальный аккорд, предсмертно запыхтел и, фыркнув напоследок, умолк.
— Облаточек из тебя настрогаем! — Нинель Феофановна устремилась к алтарю, бойко расталкивая толпу. — Причастимся, бессмертие получим.
Боялась тетка очень, на публику играла. Больше нас здесь среди присутствующих, не обращенных в упырей и не чародеев. Бобруйская точно жива и в сознании, думает сейчас, как причастия избежать. И точно, будто в пароксизме невероятного желания, она бросилась животом на ступень, неловко подсекая упыря с ножом. Тесак упал, звякнул о гранит металлом, отлетел вниз, скрывшись в кровавом месиве пола. Перфектно, Нинель Феофановна, так держать.
Из-под постамента выскользнул Геродот Христофорович в нелепом картузе поверх кудрей, перемазанный с ног до головы, почти неузнаваемый, смешался с толпой. Гений-выживальщик. Только потесниться ему на призовых местах придется, с Бобруйской второе место делить. Золото я, пожалуй, Эдуарду Милославовичу Бархатову отдам. Грим он себе сочинил сверхубедительный, переборщил даже слегка, если б не излишества, я б точно поверила. Браво!
Разноголосый вой, возносящийся к сводам залы, утомлял невероятно. И мельтешения эти… Я обернулась на чародейскую завесу. Крестовский сидел за столом напротив неопрятной кучи и играл с нею в карты. Это так он поспешает, пока меня на облатки собираются потрошить? Асмодеус, между прочим, велел другой нож принести. А не найдут, здешняя публика и зубами с моей девственной плотью справится, потому как у кого они, зубы, не гнилые, то очень острые.
Я посмотрела на Асмодеуса:
— Ну и зачем это вам? Ну убьете меня, дальше что?
Он приблизился, хромая и покачиваясь, сел рядышком на алтарь, сказал неуверенно:
— Живая кровь силу барину даст.
— Не даст, Теодор Васильевич, ваш хозяин в двойной петле сейчас находится, до него ни крупинки эманаций не дойдет.
От обращения по имени-отчеству упырь явственно вздрогнул, бросил на Фараонию быстрый взгляд. Я спросила:
— Или жертва вовсе не хтони этой древней положена? Для себя хотите?
Квашнина таращила на нас глаза, но говорить не могла, некромантский аркан все еще закрывал ей рот. Асмодеус махнул рукой, волна, прошедшая по зале, заставила толпу притихнуть. Перфектно! Я пошла вразнос:
— Ежели себе, граф, тогда давайте рассуждать. Сами барином хотите стать? Заслужили за годы, что аватаром для хтони работали.
Ага! Пригодилось словцо, как влитое стало. Асмодеуса бред мой куражный заинтересовал, слушал меня упырь внимательно, заглядывая в лицо. Поднажмем.
— Жертвенный обряд, чтоб силою от закукливания вас напитать. Он нужен мощный, полнокровный. Правильно? А во мне ее сколько, сами подумайте, чуть больше, чем у воробья. Для эманаций жертва покрупнее нужна, двойная, а лучше тройная. Вы вот, Теодор Васильевич, почему барыню Квашнину сразу не порешили? Потому что предусмотрительны и в чародействах поднаторели.
Похвала любому приятна, даже упырю. Уверена, если бы у Асмодеуса от губ больше ошметков осталось, улыбался бы сейчас от приятности.
— Умная ты, Евангелина.
— Ровно настолько, чтоб сторону победителя принять.
— И красивая.
— На фотографических карточках получаюсь прелестно, — кивнула я. — Представьте, сколько их вы со мною наделать сможете?
Он опять посмотрел на Фараонию, может, сравнивал, с кем из нас карточки в стиле «ню» получатся эффектнее. Разумеется, не в ее пользу. Но упырь все еще сомневался.
— Ты ведь Крестовского любишь, а наивысшие истечения происходят от любящей души.
— Душонка у меня так себе, — хмыкнула я скабрезно, — все стремления — чин высокий получить.
— Надворный советник!
— В статские хочу, лучше в действительные статские, должность в столице и личный кабинет. Ну же, граф, решайтесь. Начальство мое почти уже ваше начальство упокоило, закалываем двоих человечков — Квашнину с Давиловым, она чародейка сильная, ее ихор большую силу имеет, вы становитесь великим некромантом, и мы с вами…
Эх, зря я про фотографические карточки упомянула, мысли упыря приобрели фривольное слишком направление, он уже прижимался костомахами к моему бедру, придвигаясь все ближе.
— И что мы с тобою?
— Обсудим, — отодвинулась я, — когда вы на покойника перестанете походить.
— Брезгуешь?
— Я, Теодор Васильевич, девушка приличная, глупости всякие только после свадьбы вам позволю.
— Свадьбы? — испугался упырь.
— Именно. Поженимся здесь, в Крыжовене. Сначала с полгода я приставом прослужу, удобно даже, стану не Попович, а Попова, чуток документы подправить. Не перебивайте. Так надо. Через службу я ваши художества прикрыть смогу, бумаги официальные выправить.
— Графиня?
— Точно! И титул получу! Да мы с вами таких дел в империи наворотим!
Асмодеус поплыл, поверил, воображал уже те самые дела, славу воображал, почет, супругу молоденькую, что устремления его разделяет. Только, к прискорбию его, в чарах некромантский аватар нисколько не поднаторел, иначе догадался бы, что посох, который он держал сейчас в руке, с Фараонией его крепко-накрепко связывал.
Громыхнуло, алтарь под нами качнулся, посох дрогнул, вылетел из лап Асмодеуса. Свободная от пут Квашнина подхватила его в полете:
— Сдохни, свиристелка!
Яркая вспышка света, сызнова грохот. Огненный столб, вырвавшийся из глаз чародейки, опалил связанного Давилова, пережигая веревки. Евсей Харитонович прыгнул под ноги вскочившего Асмодеуса. Они покатились вниз по ступеням. Там немедленно образовалась куча-мала, я заметила, что троица выживальщиков по отдельности продвигается к дальней стене залы, в направлении предполагаемого выхода и попятилась от Фараонии. Чародейка широко улыбалась:
— Сдюжил твой Семен, закуклил супостата! — Магическая завеса выцвела до грязно-желтого оттенка, уплотнилась, напоминая уже вощеную бумагу. — Силен, ух силен Крестовский… был…
Костлявая рука Квашниной ухватила меня за щиколотку в тот самый момент, когда я уже почти спрыгнула с алтарной плиты.
— Погоди, деточка, остаточный фон сильнейший от эдакой волшбы остается. — Неподалеку после чавкающего противного звука раздался стук, на гранит выкатился человеческий череп. Фараония хихикнула: — Лорд Асмодеус голову от счастия, тобою предложенного, потерял. Экая ты, душенька, свиристелка оказалась.
Давилов тяжело залезал на ступеньку, мне было видно его растрескавшееся лицо. На полу, от стены до стены, белели кости и лежали беспорядочные кучи уже абсолютно мертвой плоти. Выжившие затаились. Бархатов, притворяясь покойником, лежал в открытом гробу у стены, двое других спрятались за соседним, единственным накрытым крышкой. Молодцы, каждому по медальке.
— Фонит, — сказал Евсей Харитонович, приближаясь.
— Об этом я нашей чиновной барышне и толкую, — пропела Фараония, дергая меня за ногу и возвращая на центр плиты. — Гудит, вихрится силушка ничейная, только и ждет умельцев, что ее обуздают.
— Семушка, — зарыдала я, — на кого ты меня покинул?
Взбрыкнула ногами, вырываясь из хватки, стукнула ненароком каблуком чародейку. Она попыталась меня удержать одной рукой, в другой был посох, но не преуспела. Давилов хлопнул бестолково, я ползла на спине, извиваясь ужом, не прекращая стенаний.
— По ком плач? — Бумажно хрустнуло, Крестовский прошел сквозь завесу, как цирковой клоун сквозь барабан — опля! — Геля!
Никем не удерживаемая, я бросилась к чародею:
— Ты жив! Ты все-таки жив!
— Ты в этом сомневалась? — Он меня поцеловал, обнял за плечи, осмотрел диспозицию. — Какая гадость.
— Семен Аристархович! — обрадовалась Фараония. — Мы уж не чаяли…
Мой упреждающий возглас запоздал, Крестовский щелкнул пальцами свободной руки и воздетый посох осыпался пеплом. Квашнина пошатнулась, замерла, будто заледенев.
— Ваше превосходительство! — начал Давилов.
Чародей его перебил, подсек под коленями воздушным арканом.
— Значит, так, Евангелина, мне пришлось все три некромантские сферы на изнанку затащить. Сейчас выбираться будем, а после ты все объяснишь наитщательнейшим образом.
— Можно с эффектами?
— Куда без них…
Отпустив мои плечи, он повернул голову, серьги блеснули под рыжими волосами привычным сапфировым светом и запахло хорошо, мятою. От привычности происходящего у меня на глазах навернулись натуральные, не притворные уже слезы. Сквозь них мне было видно и застывшую Фараонию, и Давилова, грузным кулем упавшего на ступени. Будут вам эффекты, обождите.
— Любопытно, — сказал Крестовский. — Огненный первоэлемент.
— Где? — Я подняла голову. Своды поганого храма закруглились, превратившись в гладкую сферу, на ней ярко пылала многолучевая огненная звезда.
— Нас снаружи вытаскивают.
— Кто?
— Попович! У кого в Берендии на это сил хватит?
— Ребята! — проорала я в потолок, подпрыгнув. — Иван, Эльдар, мы здесь!
— Евангелина Романовна, — раздалось издалека, — ваше высокоблагородие! Это я, Старунов. Мы уже близко…
— Старунов? — удивился Семен.
— Запасной девственник, — махнула я рукой. — И тоже Иван, как Зорин, видно, решил, что я его зову.
Со звуком сходящей горной лавины сфера раскрылась по огненным линиям, как разрезанный арбуз, осыпалась хлопьями серого пепла. Солнце, небо, люди! От свежего воздуха голова немного закружилась, но я прыгнула, побежала по сухой земле, успев крикнуть Семену:
— Этих держи!
Толпа, нахлынувшая со все сторон, движению мешала, я толкалась, вырвалась из объятий Ливончика, но через мгновение болтала в воздухе ногами, поднятая Зориным.
— Гелюшка, жива!
— После, Ванечка, пусти.
Заметив с высоты зоринского роста добычу, я настигла Бархатова в три огромных прыжка и исполнила свой коронный бросок через бедро.
— Ну уж нет, Эдуард Милославович, вы мне крайне нужны!
— Зачем? — спросил Мамаев, надевая на актера наручники.
— После, все после! — Чмокнув друга в колючую щеку, я позорно лишилась чувств.
«Все хорошо, теперь хорошо, маменька. Даже гордиться своею Гелюшкой можешь. Потому что на своем она месте и перфектно службу несет. Сплоховала, разумеется, но по мелочи, не смертельно. Тросточку Грине загубила, барышню непричастную заморочила, в чем каюсь, ну и чуть все дело не испортила, доверившись тем, кому доверять нельзя. Впрочем, я молодец. Забавно, маменька, что после обморока сначала слух возвращается. Вот сейчас все слышу, а сказать ничего не могу, но это временно. Глаза бы только открыть…»
Перед глазами стоял туман. Я лежала в ванне, в горячей воде, любовалась клубами пара и потолком с трещинками на старой штукатурке.
— Геля, — позвал из-за ширмы Иван Иванович, — ты в порядке?
— Без купания никак? В кабинете пристава непотребство устроили.
— Семка велел. Но ты не стыдись, он самолично тебя разоблачал, нас с Эльдаром не допуская.
— Одежда моя где?
— Сжечь велел.
Я дернулась, поднимая волны, вода хлюпнула через бортик на казенный ковер.
— А сумочка?
— Тоже сожгли. Да не переживай ты, содержимое я на диван вытряхнул, здесь, рядышком со мной лежит.
— Хорошо. — Успокоившись, я откинулась на удобный подголовник. Пахло скошенной травой, Зорин за ширмой колдовал, залечивая мои повреждения. — Много времени прошло?
— С какого момента? Под землей ты трое суток провела, а без чувств… Мы после полудня вас достали.
Настенные часы из ванны виднелись, показывали четверть восьмого.
— Изрядно.
— Истощение у тебя, нервическое и душевное. По уму, постельный режим не менее недели, полное спокойствие и…
— Понятно. Всех арестовали?
— Бархатова Эльдар в камере запер в подвале, боярыню Квашнину с коллежским регистратором в присутственную клеть определили. Семен сказал, ты представление желаешь показать, посему сцену подготовить надобно.
— А Бобруйская?
— Которая? Ах эта… Нет, Гелюшка, купчиху изловить не получилось. Там в толпе блаженная бродила…
Прикрыв глаза, я слушала Иванов бас, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие. Люблю, когда он вот так рассудительно, неторопливо говорит. Ай да Дульсинея, ай да хитрюга! Спасла-таки полюбовницу и от смерти, и от ареста. Только все равно мы вас изловим обеих. Знаешь, зачем мне супруг твой Бархатов понадобился? Против Нинельки признание получить. И я его получу. И тогда злонравная эта женщина, пол свой позорящая, от суда не отвертится. Ладно, это потом. Зорин сказал, парочка верхом уехала. Куда? Да известно, в столицу, не по лесам же им с их темпераментом прятаться, а оттуда за кордон отбыть попытаются. Я их в Мокошь-граде тепленькими возьму.
Зябликов тоже ускользнул, но им никто и не занимался особо, так что пусть пока гуляет, фотограф-любитель.
Когда вода в ванне совсем остыла, Иван Иванович сообщил несколько усталым голосом:
— Закончил я, Гелюшка, пойду. В приказ уйму всякого раскопанного притащили, надобно осмотреть.
— Чего притащили?
— Артефактов разных поганых, чтоб уничтожить, как положено.
— Понятно.
— Поздно мы с Эльдаром к вам пробились, — вздохнул Зорин. — А ты молодец, ловко «ятями» нас упредила.
— Вы молодцы, что поняли.
— Болваны мы. Сначала барышню молоденькую в пасть чудовищу направили, а после Семку, будто не знали, на что он ради… — Иван замолк и, судя по звуку, хлопнул себя ладонью по колену.
— Крестовский никому из вас за Блохиным прибирать не позволил бы.
— И то верно. Как тебе его убедить на жертву идти удалось?
— А я не убеждала, просто припасов поднесла. Здесь малышонок один проживает занятный в сиротском приюте, Митенька… Семен, кстати, хочет его с собою в столицу забрать, невероятный дар в мальчике, силою делиться может.
Без стука распахнулась дверь, потянуло сквозняком. Мамаев спросил скороговоркой:
— Попович в себя пришла? Так чего сидишь? У меня пар из ушей уже пойдет скоро.
Зорин поднялся, диван облегченно скрипнул.
— Давай, давай, — торопил Мамаев, но вместе с другом не ушел. Прикрыл дверь, повесил на ширму ворох платья, сказал мне строго: — Евангелина Романовна, немедленно старшему товарищу отвечай, когда ты обручиться успела!
Выбравшись из ванны и вытираясь полотенцем, я начала рассказывать, закончила, уже зашнуровав ботильоны. Не знаю, каким образом, но коллеги достали мне не только новый мундир по размеру, но и прочую необходимую барышне одежду. Шпилек только не предложили, влажные волосы были распущены, когда я вышла к Эльдару.
— А Семен что? — спросил чародей, прищелкнув пальцами, шевелюра моя высохла и рыжими волнами разбросалась по плечам.
— За поцелуи злился, а кольцо, — я показала руку, — скорее одобрил, предполагал, меня через него бритские чары оберегут. Эльдар, может, ты знаешь, как мне эту нелепицу снять?
— Сейчас никак. Это тебе придется со своим спящим принцем повидаться.
— Ждать, пока пробудится?
— Зачем? Встань у одра, скажи, помолвку с вами, Григорий Ильич, разрываю, в отступное даю… не знаю… дырку от бублика, большего этот фанфарон не достоин.
— И все?
— Все. — Мамаев пожал плечами. — Не брак ведь, так, намерение на будущее. Ты готова? Тогда идем. Очень мне любопытно.
Спускаясь по лестнице, я окинула взглядом присутственную залу. За конторкой привычно сидел Старунов, еще несколько приказных, работающих с документами, поднялись меня поприветствовать. В клетке на нарах лежал, отвернувшись от всех, Давилов, Фараония стояла у самой решетки в той же позе, в которой я ее последний раз видела: с кулаком, судорожно прижатым к груди, прямой спиной и отвратительной гримасой на лице.
Места для посетителей оказались заняты, и подоконники, и табуреты, все, какие нашлись. Здесь были горожане, люди и гнумы, неклюды. Непоместившиеся зрители заглядывали в окна снаружи.
— Геля, — позвал Мишка Степанов, — дело есть.
— Обожди, после поговорим.
— Вашбродь! — Беременная немолодая баба в платке ринулась с порога, падая в ноги, хорошо служивые придержали, не дали на полу униженно растянуться. — Давилова я, пожалейте супруга, Евсейку моего, невиноватый он…
А вот это было совсем не ко времени. Хороших новостей у меня для несчастной женщины нет, а от тех, которые есть, ей изрядно поплохеть может. Что делать прикажете?
Тут в приказ вошел Крестовский и от немедленного принятия решения меня отвлек. Чародей был свеж и наряден, выбрит и причесан, а в петличке его сюртука зеленела бутоньерка.
— Под цвет глаз прекрасной дамы, — пошевелил он губами и подмигнул.
Зардевшись, я отвернулась и прошла к конторке.
— Да не тревожьтесь вы так! — Семен подхватил Давилову под руку, согнал со стула какого-то купчика и усадил ее. — Вон ваш супруг, живой-здоровый.
Спина лежащего на нарах мужика вздрогнула, но оборачиваться он не спешил.
Крестовский дружелюбно переговаривался с уймой местного народа, будто годами в Крыжовене проживал, расточал улыбки, успокаивал, обещал немедленно во всем разобраться.
«Да, да, разумеется, все навьи артефакты будут уничтожены. Отчего же тайно? Завтра с рассветом, да, все желающие могут полюбопытствовать. В плавильном цехе паровозного депо. Крыжовеньская община предоставит для городских нужд две бочки гнумьего огня, не правда ли, господин Дворкин? Разумеется, уничтожение будет проводиться под опись при участии представителя власти… Да, все обнаруженные останки будут предложены для опознания. Неопознанные подлежат захоронению в предписанном законом порядке… Как можно? Разумеется, отпевание также произойдет. Для отправления обрядов вызвана помощь из Змеевичской епархии… Некромант уничтожен полностью, к сожалению, земля, на которой стояла усадьба генерала Попова, для жизни либо ведения хозяйства более непригодна. Надолго, пятьдесят лет самое малое. Туда лучше вовсе не ходить, а дорогу провести в объезд… Пристав? Как только у меня на руках окажутся официальные бумаги… Господин Волков? Ни малейшего представления не имею. Григорий Ильич пребывает в чародейском сне… Да, никакого запрета на проживание неклюдов в черте города более не существует… Возмещение убытков? Господин Ливончик, вы бы о совести вспомнили, мы стражи порядка, а не имперское казначейство…»
Он отвечал спокойно, обстоятельно, дружелюбно, но без заискивания.
Хорошее у меня начадьство, лучшее из возможных.
Честно говоря, никаких представлений мне показывать не хотелось вовсе, хватило бы и в узком сыскарском кругу обстоятельства дела изложить. Но люди, те самые простые люди, без учета расы либо звания, подданные нашей империи, имели право знать правду.
Регистрационная конторка стояла на небольшом возвышении, я поднялась на него. Старунов держал перед собой незаполненный формуляр, готовясь записывать. Семен Аристархович подошел к клетке, сплел аркан, золотистыми плетями упавший за решетку. Квашнина опустила руку, зашипела по-змеиному:
— Свиристелка! — но, осознав, где находится, запнулась, сменила тон на праведно-возмущенный. — По какому праву?
— Пиши, Иван, — сказала я отчетливо, — Елизавета Афанасьевна Квашнина, купеческого звания, обвиняется в незаконном использовании чародейской силы, коей использование было ей строжайше запрещено…
— Я же тебе помогала любовника с того света вытаскивать!
— …в покушении на убийства, совершении убийств посредством черного колдовства…
— Ложь! Вранье!
— …присвоении чужой личности, нет, Иван, не так, вспоможении присвоению чужой личности…
— Докажи! Хоть что из этого докажи. Чардеила, да! Потому как ты меня, дуру старую, добрую, заморочила, умоляла Семушку твоего спасти. А я согласилась. И спасла. Полюбуйтесь, стоит тут весь из себя, а я в клетке сижу. За что? За то, что добрая? Произвол! Несправедливость!
Берендийский наш народ изрядно бедам ближних сочувствует, вот и сейчас публика была расположена скорее к пожилой арестантке, а не к молодой наглой столичной сыскарке. Ну то есть наглой-то я всяко не была, но выглядела в этот момент именно так.
— Эльдар, — шепнула я стоящему рядышком Мамаеву, — плохо дело, она сейчас подельника порешит, как пить дать.
Он протянул мне очки, видно прихваченные с дивана в кабинете.
— Семен это предусмотрел, разделил клетку на две половины.
Кроме перегородки сквозь чародейские стекла я рассмотрела еще и знаки на прутьях, и изрисованный пентаграммами пол. Основательно.
— Ты, Евангелина Романовна, по-простому говори, без официоза, от твоих вспоможений даже у меня зевота.
— Но…
Эльдар сдернул с меня очки и, ухватив за талию, усадил на конторку. В этой позе протокольно вещать было решительно невозможно. Пока я собиралась с мыслями, Квашнина развлекала публику описанием моего непотребного поведения в упырьем логове. На словах «собиралась отдаться на алтарной плите», я неистово зааплодировала:
— Браво, Елизавета Афанасьевна!
— Правда глаза колет? Скажешь, вру? — Она пошарила под лохмотьями, в которые превратилась ее одежда, и достала белый человеческий череп. — Пусть начальство твое подворожит, пусть за меня упырьи останки свидетельствуют.
Она протянула руку к прутьям, те полыхнули.
— Умно, — заметил вполголоса Мамаев, — она хочет, чтоб мы защиту с клетки сняли.
Публика испуганно переговаривалась, многие крестились.
— Боитесь? — расхохоталась Фараония. — Старухи слабосильной опасаетесь? Эх вы, чардеи!
Она обвела залу глумливым взглядом, остановилась на Семене, сидящем подле Давиловой.
— Думаете, ваше превосходительство, ваша Гелюшка любимая вас до последнего спасала? Думаете, не предала? Так я сама вам покажу.
Квашнина сплела аркан, распространив вокруг запах тухлятины, глазницы черепа зажглись синевою, исторгли лучи на манер проектора. В сгустившемся воздухе возникло изображение. Я, рыжая, грязная, сижу, ногами болтаю…
— …поженимся здесь, в Крыжовене… с полгода я приставом прослужу… стану… Попова… и титул…
М-да, говорок-то у Евангелины Романовны Попович отнюдь не столичный, барышню из Орюпинска вывезти возможно, а вот Орюпинск из барышни никак. Позорище. Да нет, это я от нервов опростилась, временно.
— А, ваше превосходительство? — Фараония начала прятать череп. — Каково?
— Минуточку, — остановил ее Семен. — Давайте назад пленочку вашей фильмы отмотаем, любопытно и ваши беседы с лордом Асмодеусом посмотреть.
— Простите? — Я почуяла запах мяты, чародейка с усилием дернула череп на себя, выругалась, бросила его под ноги, наступила, разбивая в мелкие осколки. Торжествующе хихикнула: — Экая незадача, не удержала, поломала!
Семен Аристархович зевнул в ладонь, достал из кармашка часы, отщелкнул крышечку.
— Затягивается наше собрание. Надворный советник Попович, как будете перед обществом оправдываться?
— Да чего вы девчонку позорите? — пробасил бородатый купец у окна. — Ежу понятно — брехала она, чтоб время выиграть. Я сам в таком положении чего угодно бы пообещал, хоть черепу, хоть берцовой косточке. Общество интересуется, Асмодей этот кто? Потому как Попова мы все тут знаем.
— Так подручный он был барина, — просветил кто-то из задних рядов.
— А Фараония при чем?
— Ни при чем я! — Квашнина сложила молитвенно руки. — Дело-то как было: свиристелка эта рыжая, Попович, прибежала, в ноги упала. Помогите, рыдает, тетенька, любовника спасти. Это потом уже я поняла, что я ей для жертвы понадобилась, чтоб кровь мою чародейскую на алтаре пустить.
— И я б пустил, — блеснул зубами сквозь бородищу купец, — только от крови твоей алтарь бы тот разъело, как от кислоты какой.
Переждав смешки присутствующих, я грустно проговорила:
— А я ведь вам верила, Елизавета Афанасьевна, симпатию испытывала. Знаете, когда перестала? Наверное, с самого начала рассказать надобно.
— Ну наконец-то нам с начала историю поведают! — На веселого купца зашикали, любопытно было всем.
— Однажды, — посмотрела я на Семена, — в чародейский приказ Мокошь-града пришло письмо с того света.
История, звучащая сейчас в присутственной зале, походила на байку, рассказанную у костра. Евангелина Романовна Попович отправилась в уездный Крыжовень вершить справедливость. Глупая рыжая барышня, по молодости наивная, но мнящая себя перфектным сыскарем. Сразу в злодеи купца Бобруйского определила, и из этого исходила, прочее в расчет не взяв. Пристава он убил или по его наущению. Значит, он главное зло и есть.
Последовательно излагая события, я удивлялась, почему раньше в голове тревожных звоночков не прозвенело. В тот момент, когда поняла, что Фараония, на ссыльный запрет невзирая, чародеит, арестовать ее следовало.
— Почему? — спросил купец при одобрении прочих.
— Это преступление, — вздохнула я тяжко, — серьезное очень. Тогдашний пристав о нем знал, не мог не знать, но не пресек. А это, дамы и господа, значит, что Степан Фомич преступление покрывал. Боярыня Квашнина смертельные заклятия через глину наложила, он и это простил.
— Насильника извела, поганца! — взвизгнула Фараония.
— Молчите.
— Ты сама говорила, заслужил, сама…
— У меня, Елизавета Афанасьевна, недостаток один имеется, я завсегда сторону женского пола в спорах принимаю, оттого ошибаюсь часто. Говорила, и теперь считаю что смерть поганую фартовый тот получил по заслугам. Однако того, что вы в уплату себе жизнь у поруганной девочки отобрали…
— Неправда!
— Правда. Это я раньше вам поверила, до того, как мне о природе вашей силы рассказали.
— Кто?
— Да сиротки ваши подопечные. Что, мадам Фараония, хорошо было силу из детишек-чародеев вытаскивать? Целый приют в свое полное распоряжение получили: играйте, болезные, кушайте, учиться вам не надо, и из дома ни ногой, здесь вы директрисе надобны.
— Что за нелепицу ты несешь?
— А я, дура, поверила, сама вам детей вручила. — Я посмотрела на Семена. — Когда обнаружилось, что его превосходительство мне официальные возможности действовать отрезал, хотела немедленно к чародейке за помощью бежать, но в церковь завернула, там в ночлежке беглые ребята приютские прячутся. Тут мне все и открылось.
Крестовский невесело улыбнулся, сказал:
— Молодец, Геля.
Привычно зардевшись от похвалы, я продолжала:
— Вернемся ненадолго на несколько лет назад. Имелась у вас в Крыжовене, дамы и господа, любопытнейшая комбинация. Опальная чародейка, сила которой от злодейств качества свои изменила, пристав Блохин, промышляющий навскими артефактами, чародей не особо сильный, но амбициозный и древний упырь за городом, тот самый генерал Попов, чей череп так живописно раскрошен сейчас на полу клетки. Треугольник, каждый угол которого желал свои силы преумножить и от двух других избавиться. Понимаете?
Мамаев присвистнул, кивнул Ивану, лицо Крестовского исказило страдание, прочие понимали не особо.
— Елизавета Афанасьевна, — повела я рукой, — в смешивании разнородных магий поднаторела, не удивлюсь, если с ее подачи Блохин иавьими безделушками увлекся, усилиться хотел. Квашнина проклятую усадьбу исследовала, с упырем знакомство свела, он там случайными прохожими питался, едва нежизнь свою продлевая, выяснила, отчего покойник Понов чудовищем обратился.
— Отчего? — пискнули с крыльца.
Я толкнула в плечо Мамаева, он объяснил:
— Некромантские сущности в изнанке нашего мира обитают, постоянно щели разыскивают, чтоб в явь просочиться. А щели эти возникают в местах, где страшное зло свершилось. Надобно в городских ваших хрониках поискать, какое именно событие…
— Чего искать? — перебил Эльдара старикан из первого ряда. — Генерал тот умом тронулся, семью свою с домочадцами погубил, усадьбу подпалил, сам на осине повесился.
— Вот и ответ. Покоя душегуб не нашел, остался нежитью маяться, а к щели, которую он своим преступлением проделал, с изнанки хтонь приникла.
— И Елизавета Афанасьевна с двумя своими помощниками, — продолжала я, — несколько потустороннему гостю помогли. Они думали, явится некий сгусток силы, поделится с ними.
— Источник, — прочла я по бледным губам Семена. — Боже мой…
— Да! Они думали, что получат в свое полное распоряжение источник. Но сущность одаривать собою не захотела, завладела останками Попова и… Тут еще уточнить следует: Блохин, наверное, Квашниной не доверял, к вызову не допустил, или, напротив, она состорожничала, но по факту именно на ниточку его силы хтонь привязалась.
На Крестовского было страшно смотреть, я и не смотрела, бросая в толпу быстрые, жесткие фразы:
— Хтонь жирела. Блохин слабел. Фараония злилась. Попов стал Асмодеусом, подручным всесильного барина. Ситуация получилась патовая.
— Какая? — переспросил кто-то.
— Патовая, это термин такой шаховый, когда никто из игроков хода сделать не может. Не суть. Ее покушение на пристава изменило. Степана Фомича зарезали. Он ведь, шалун эдакий, жениться между делом успел, и супруга понесла. Вместе молодые не жили, венчание было тайным, и когда Блохину сообщили, что беременная его жена в лапах некроманта, он помчался к усадьбе, где и был убит.
Жалостливы мы, берендийцы, завсегда на слезливые истории покупаемся. Вот и сейчас залу наполнили вздохи сочувствия, женщины принялись плакать, Давилова, прижав ладони к животу, зарыдала в голос.
— Скорее всего, — сообщил шеф тем самым шефовым противным тоном, — Степан Фомич опасался, что через плод на него наведут связывающие чары.
Плач прекратился, не сразу, после череды всхлипываний.
— Это сейчас не важно. — В горле уже першило от долгих речей, голос сел. — Важно другое: в этот момент родилась та самая комбинация, развязку которой мы все с вами наблюдаем. Блохин решил воспользоваться случаем.
— Он же помер!
— Разве нет?
— Да не перебивайте, ироды. Давайте, барышня Попович, дальше.
Я попила водички, прокашлялась.
— Помер не помер, но в землю закопать себя дал, при этом озаботился, чтоб барин до него дотянуться не смог, и отправил послание своему другу и учителю чародею Крестовскому, чтобы помог. Расчет был такой: чародей прибывает, уничтожает барина с подручным Асмодеусом. Разумеется, соратника своего Степана решает перезахоронить, выкапывает, после положенных всяких колдунств, а тот является из гроба живехонек. Потому что сила земли родимой помереть не дала. Народ ликует, пристав возвращается к должности в очищенном уже городе.
Фараония сидела на полу клетки, раскладывала мозаику из костяных обломков, Давилов не оборачивался, прочие же восторженно внимали.
— И все бы получилось, — развела я руками, — только работа почты нашей берендийской оставляет желать лучшего, долгонько письмо шло, да и короткую соломинку в жребии вытянула ваша покорная слуга…
Пережидая аплодисменты, я снова отхлебнула водички.
— И злодеям пришлось на ходу планы перекраивать. Ко всему, барин узнал, что чародейский сыск столичный Крыжовенем заинтересовался. Пришлось плести ему, что-де за надворною советницей непременно следом начальство приедет, что у начальства сила та же самая, что у Блохина, что начальство даже лучшим сосудом сущности послужит. То есть Фараонии пришлось.
Я кивнула на Семена:
— Начальство мое, действительный статский советник Крестовский, перфектнейший сыскарь и великий чародей. Прибыв из столицы, он предусмотрительно часть своей силы запечатал, посему на Квашнину особого впечатления не произвел, или, скорее, алчность в ней взыграла. Не суть, наши стратеги измыслили такую комбинацию…
На крыльце уже некоторое время шумели, кричали тоненькими детскими голосами:
— Маменька! Пусти, больно…
Толпа расступилась, пропуская в залу чумазых девчонок и мальчика чуть постарше. Давилова сорвалась с места, запричитала:
— Пашка, Машка, Глашка и Наташка! — и бросилась расцеловывать макушки. — Что приключилось?
— Тятенька, — ответил пацан, — с позавчера в рюмочной отдыхали.
Евсей Харитонович воздвигся на пороге последним, голова его с расцарапанной лысиной была опущена долу, по зале разнесся ядреный водочный дух.
— Закусить бы, — хихикнул кто-то.
— Завсегда Евсейка, как напьется, из дому пропадает.
— Вот ему супружница задаст! Быть ему битым.
Последнее исполнилось немедленно, баба отвесила коллежскому регистратору смачную оплеуху, поклонилась в пояс Крестовскому, попросила прощения и поволокла Давидова прочь, сопровождаемая отпрысками — Пашкой, Машкой, Глашкой и Наташкой, которая вовсе удочеренная. Я вытерла счастливые слезы. Жив толстяк, счастье-то какое!
За спиною всхлипнули, я обернулась, Старунов сморкался в носовой платок:
— Евсей Харитонович первым от Крыжи в город ушел, то есть я думал, мне показалось, потому что…
— Я знаю, Ванечка.
— Упредить вас хотел, вашбродь. Не мог, зачаровали меня.
— Знаю.
— Минуточку, — прокричал кто-то, — если Давилов от жены на орехи получает, то это кто?
Гул голосов одномоментно прервался, сменившись настороженной тишиной.
— Иван Иванович, — попросила я Зорина, — можете арестанта нашего водичкой полить? Глина от нее непременно слезет.
— Грязь не хватало разводить! — Семен щелкнул пальцами, над лежащим на нарах мужчиной взметнулось и опало облачко глиняной пыли. — Извольте полюбоваться, дамы и господа, второй виновник нашего торжества — Степан Фомич Блохин, бывший пристав.
Крестовский широко улыбался, но в синих его глазах стояла такая боль, что у меня сердце защемило.
Блохин так и остался лежать, не толстяком уже, сотворенным из глины мастерством Фараонии, а поджарым, довольно высоким мужчиною. Он не повернулся, не показал своего лица, но на этом никто, впрочем, не настаивал.
Мы долго еще заседали, за полночь. Старунов исписал два десятка листов, я осипла, была излечена Зориным, до дрожи устала.
Они хотели силы, мерзавцы эти, дармовой силы. Для этого им требовалось при закукливании присутствовать. А как в логово упыря пробраться, ни Блохин ни Квашнина понятия не имели. И здесь им понадобилась я, та, которая отведет. Мой расчет на этом и строился. Ну как расчет…
Избавившись от соглядатая-Герочки, первым делом я пошла разыскивать своих ребят в церковной ночлежке. Костик лежал там на лавке, хворал. Митенька за ним присматривал.
— Не боись, тетенька, пиявок тутошних заарестуешь — в момент Костыля излечу. Без толку сейчас, я в него волью, а они вытянут.
— Мишка мне не сказал.
— Да чего он понимает? Ржавый простец, навроде тебя, он от скуки из приюта бежал. Буча сегодня ночью будет знатная, грядет, чую.
Малыш говорил рассудительно, как взрослый, шепелявил только. От его рассказа у меня волосы на голове шевелились.
— Нельзя, тетенька, в живом человеке белую силу с поганой смешивать, злеег человек от того, в плохого превращается… Квашнина-то? Она тебе про плод свой загубленный рассказала? Врала. Да нет, плод был. Только не в ней. И загубила его именно она, своим чародейством. Вот тогда Елизавета Афанасьевна свою силу и подпортила, даже не самим убийством, а тем, что не раскаялась. Дальше больше…
Он отдал мне сапфировые серьги, липко поцеловал в щеку.
— Постарайся, тетенька, одним махом всех одолеть.
Я вышла из ночлежки на ватных ногах, голова кружилась. Всех, одним махом. Кого всех? Как?
И тогда я решила устроить этим «всем» ловушку. Маня Бобруйская без возражений согласилась отправиться под защиту церковных стен, тайно покинув с Андроном Ипатьевичем хоромы на Гильдейской, слуги были распущены, а Нюта… Тут мне даже вспоминать стыдно. Я наврала, что Григорий Ильич еще на балу к ней страстью воспылал. Расчетливо наврала, будто между прочим. «Вы, Маня, в храм с сестрицею ступайте. Ах, какая жалость, что влюбленный в Анну Гавриловну Волков здесь без опеки останется. Ему-то в храм никак нельзя, святость чародейским делам помеха». Как-то так. Нюта, разумеется, заявила, что при Грине будет. Мне только того и надо было. Попросила барышню подыграть мне заодно. Вот такая подлая, да.
А дальше… Когда я с Квашниной на облучок кареты садилась, чтоб в усадьбу ехать, надежда еще теплилась, но, когда она на Гильдейскую лошадей направила, погасла. Не за Волковым она ехала — за Манькой тяжелой, чтоб козырь в торговле с подельниками иметь. И бредни мои про использование трости поддержала с готовностью, хотя прекрасно знала, что даже пятьсот Грининых перстней власти над этим артефактом не дадут. Прочее — мелочи. Она не собиралась выкапывать Блохина, потому работников с собой не прихватила. Наверное, он сам к ней из могилы вылез. Или не к ней. Старунов говорил, фальшивый Давилов уже подле Крыжи появился. Парню показалось, что Евсей Харитонович впереди шел, его самого Квашнина кликнула, чтоб о брательнике что-то спросить. Брат Пашка у Елизаветы Афанасьевны секретарем служит. После — туман. Слышалось ему разное страшное про приношение его девственной крови, чтоб каналец для силы открыть, про то, как меня в обрядах используют заодно с колечком моим замечательным. Он поэтому и сказал мне «бегите!», и после, уже под холмом, в первой некромантской сфере упреждал. Губами шевелил бесшумно, но я ж прочла. К слову, как и беседы Фараонии со лже-Евсеем. Торговались они, сговаривались, как сподручнее Семена порешить, если он верх возьмет, да кем фоновые силы собрать.
Такие вот дела…
Публика представлением удовлетворилась. До меня долетали обрывки разговоров, крайне для нас с коллегами лестных.
— Для того чародейский сыск и надобен, чтоб с колдунскими преступлениями разбираться и чардеям укорот давать!
— Великий человечище Семен Аристархович, смерти не убоялся…
— Рыжая молодцом, все злодейства вскрыла…
— Любопытно, какую персону нам в приставы определят. Волков, конечно, орел, красавец-мужчина, но чародея бы хотелось для городского спокойствия…
Я сидела на конторке, негромкая разноголосица вокруг подчеркивала мое одиночество. Крестовский беседовал с городскими старейшинами, Мамаев… Кажется, Эльдар пошел провожать домой некую барышню, у него с этим быстро. Зорин возник передо мною, загородив обзор.
— Притомилась ты, Гелюшка, отдохнуть тебе надобно. Эльдар для тебя нумер в отеле снимет.
— Зябко, — пожаловалась я.
Иван Иванович обнял меня за плечи, от его ладоней по телу прошлась теплая волна.
— Ну-ну, милая, все уже хорошо. Сейчас почивать отправишься. Пойдем, Семен просил его наедине с арестантами оставить.
Я пошла на ватных ногах, поддерживаемая за плечи Зориным, и тут вспомнила:
— Вещи мои из сумочки…
— С собою прихватил, — успокоил чародей.
Эльдар Давидович встретил нас у порога.
— Отель «Империал», в обслуге прелестные вовсе букашечки, кухня достойная, ужин я заказал.
Из приказа мы с Зориным выходили в числе последних, оставив Крестовского сидящим на стуле в двух шагах от арестантской решетки. Попрощались, на что Семен нам рассеянно кивнул.
— Тревожно мне, — призналась я на крыльце.
— Да ну, брось! — Мамаев был возбужден и весел. — Сейчас разносолов откушаем, тебе полегчает. Не твои, часом, поклонники?
Повернув голову, куда он показал, я увидала Мишку Степанова с Костиком и отправилась к ним. Пацаны были не вдвоем, с ними стояла губешкинская прислуга Дуняша.
— Барышня Попович, — поздоровалась она первой, — хоть вы охламонам этим скажите!
— Чего сказать?
— Чтоб не отнекивались, а к нам на Архиерейскую шли, барыня и ночевать пустит, и не прогонит.
— Захария Митрофановна здорова?
— С Божьей помощью, мы ночи эти страшные в храме пересидели, потому упырям не достались, только там на картах гадать нельзя, потому барыня… Евангелиночка Романовна, — девушка всплеснула руками, — вот я бестолковая! Меня же к вам отправили.
— Кто?
— Так барыня! Мы как домой возвернулись, провидица сразу расклад… Все доподлинно прозрела, до мелочи, точно так, как вы в присутствии нам рассказали.
— Ты в приказе была?
— Ну да, Феденька мне наилучшее местечко спроворил. — Дуняша хихикнула, прикрыв ладошкой рот, поправила на плече нарядную шаль.
Понятно, упыри упырями, а любовная осада приказного Степанова по расписанию, неудивительно, что дева о поручении Губешкиной позабыла.
— Так о чем бишь я? Ах да… Захарочка Митрофановна как на карты посмотрела, это расклад седьмой, наверное, был, как побелеет, как закричит: «Дунька, сей момент к Гелюшке отправляйся!» — Она закатила глаза, вздохнула. — В общем, барыня велели вам до второго часа пополуночи казенный дом покинуть, иначе…
Мы синхронно посмотрели с Дуняшей на башенные часы, было без четверти два.
— Что иначе?
— Смертью лютою помрете.
— Понятно! — Я побежала к крыльцу.
— Евангелиночка Романовна, нельзя! — кричала за спиною девушка.
— Куда? — Зорин перехватил меня на ступеньке.
— Семен… там…
— Без нас управится.
Пока я трепыхалась в попытках вырваться из зоринского захвата, Мамаев торопливо расспросил прислугу, излив на нее такое море обаяния, что та чуть не сомлела.
— Почему именно два часа? — спросил он Ивана, приближаясь к нам.
— Предположу, — тут Зорин охнул от удара под дых, — что это время смерти Блохина.
— И чего? — Извиняться я даже не подумала, фыркала рассерженной кошкой, когда меня наконец на землю поставили.
— Ежели так, в два часа у Блохина всплеск силы произойдет.
— И чего?
— Вот заладила. Стой!
— Ванечка, — попросил Эльдар, — подчардей для нашей влюбленной барышни, покажи, что сейчас в приказе происходит.
Пацаны с Дуняшей подошли поближе, им тоже было интересно.
— На что вы меня подбиваете? — От зоринского вздоха мои волосы взметнулись волной. — На вторжение в личное пространство нашего драгоценного начальства.
Он посмотрел на меня, убрал локон с лица.
— Ладно, покажу, но без звука, нечего подслушивать.
Иван Иванович отступил на шаг, воздел перед собою руки, пошевелил, будто на фортепьяно клавиши попробовал, и с усилием их опустил.
— Любуйся, барышня.
Приказная стена исчезла, или стала прозрачной, не суть. За нею болталась распахнутая створка арестантской клети, в которой сидела на полу Фараония. Странно сидела, не по-дамски, со скрученными перед собою ногами и раскрытыми ладонями, расположенными на коленях. Она бормотала что-то, видимо, иноземное, потому как я ни словечка не понимала. Семен сидел на том же стуле, где мы его оставили, только обернулся к соседнему, занятому теперь белокурым чернобровым господином.
— Он выпустил Блохина! — ахнула я.
— Спокойно, Геля. — Мамаев взял меня под локоть. — Все под контролем.
Спорить не получалось, все силы на губочтение уходили.
— …нет тебе прощения, — говорил Семен, — ты не только законы…
— Бросьте, вашбродь, чистенького из себя разыгрывать. Уж мне-то известно, какими путями вы себе силу добывали.
— Это он о чем? — спросил Мамаев и я поняла, что чародеи, в отличие от нас, прочих, не немую картинку наблюдают.
Блохин между тем продолжал:
— Умыкнули тайно у товарища, не побрезговали. Что ж теперь мне пенять?
— Драться-то будут? — Мишка азартно вытягивал шею.
— Непременно, — решил Костик. — Гляди, директриса как раз арканы на связывание плетет. Помнишь… Ах, тебя же она не…
Дуняша, картинно испугавшись, прижалась к Мамаеву с другого бока. То, что я на это все отвлекалась, стоило мне куска беседы.
— …наказание приму, — закончил Семен фразу.
— И скорее, чем думаешь!
Башенные часы начали бить. Раз, два…
От бесшумности происходящего за стеною мне было еще страшнее, и оттого, что волшбы без очков я не замечала, видела нелепую позу, принятую Блохиным, раззявленный в хохоте его рот, бешено снующие пальцы, Фараонию, будто тянущую к себе невидимый канат, бьющегося в силках чародея.
— Степан, — кричал он, — опомнись!
— Не желаю, не буду! Всю жизнь свою под вами, благородными, страдал, света белого не видя. Беленькие, чистенькие? Вот вам!
Блохин пошатнулся и рухнул, сбивая телом стулья.
— Чего это он? — спросил Мишка.
Ответил опять Костыль:
— Так понятно, барыня-директриса его до донышка дососала, у ней ведь… Сейчас самая заруба и начнется.
Семен Аристархович отвернулся от бывшего ординарца.
— Браво, госпожа Квашнина, ваши таланты во взаимодействиях…
— Высокомерный глупый мальчишка, — проскрежетала она, — чтоб вы все сдохли! Чтоб кошка твоя рыжая бесплодной была, чтоб…
— Фонит изрядно, Ванечка, — сообщил Мамаев. — Останься наша Евангелина внутри, действительно… Экая бабища злоязыкая, вправду ведь проклинает, третий уже наговор от Гели отвожу. Барышня Попович, расслабься, не мешай. Кстати, надо бы с тетушкой нашего Митрофана познакомиться.
Крестовский стоял перед клеткой, будто связанный, с прижатыми к телу руками.
— Прекратите, Елизавета Афанасьевна.
Та не слушала, металась по клетке, высматривая что-то на полу, остановилась, подняла на чародея искаженное от ярости лицо.
— Ах ты, свиристелка! — И прыгнула вперед, выбрасывая из пальцев кинжальные когти.
Время будто остановилось. Фараония зависла над связанным Семеном, рука-лапа в вершке от его лица, юбки колоколом, волосья во все стороны торчат. Да нет, время нормальное, действительно зависла, повисела немного и медленно вплыла назад в клетку.
— Не дерусь я с дамами, — сообщил Крестовский, щелкая пальцами, дверца захлопнулась, — по возможности. Почивайте, боярыня Квашнина, завтра вас полностью чародейских сил лишат, и ваших личных и заемных. Прощайте.
— Так себе заруба, — решили разочарованно пацаны.
А Зорин едва успел стену приказа на место вернуть, когда дверь открылась, выпуская на крыльцо Семена Аристарховича.
— Добрый вечер, — сказал он без удивления. — Эльдар, не в службу, а в дружбу — Степку внизу в камеру запри. Идем, Геля, прогуляемся.
— Ваше превосходительство, — пискнул Мишка.
Крестовский посмотрел на него абсолютно больными глазами.
— Да?
— Помните, вы когда в приют приходили, Митенька вас леденцами угощал?
— Конечно помню. Талантливый мальчонка. Где он?
— Такое дело…
— Митька наш не Митька был вовсе, — вступил в беседу Костыль. — То есть… Мы сами думали, ну, мелкий на голову слабый, блаженненький. А он сущностью оказался.
При слове «сущность» я дернулась.
— Еще один некромант?
Парень меня успокоил:
— Да нет, Геля, хорошая сущность, правильная. Навроде охранителя, потому как, ежели где зло беспримерное творится, оттуда, — Костик ткнул рукой вверх, — завсегда кого-нибудь присылают.
— Мы о чем толкуем, — перебил Мишка. — Малой, то есть охранитель, перед тем как к своим вернуться, просил его превосходительству на словах передать.
Он запнулся, припоминая, и Костыль, опередив друга, выпалил:
— Непременно, когда в грядущем душевные всякие терзания изучать будут, одно из них Семкиным именем назовут.
— Простите, ваше превосходительство, — протянул смущенно Мишка, — именно так и говорил. Назовут, потому как Семен Аристархович самозванцем себя мнит, на случайную удачу либо чужие заслуги свои победы списывает.
Крестовский краснел редко, на моей памяти, наверное, никогда. Сейчас же залился краской от воротника до границы волос. Мальчишки, этого не замечая, тарахтели, перебивая друг друга:
— Передайте, чтоб не сомневался, что сам герой.
— Сам.
— А что уваровской силы отхлебнул…
— Место, наверное такое, Уваровка.
— Не остебятничай! А то, что уваровской силы отхлебнул, так Дмитрий у него не меньше тогда увел, может, и поболе. Так что квиты. Ха-ха… ха-ха-ха.
— Пять раз засмеялся — и отбыл, истаял маревом и леденец с собою прихватил.
— Понятно, — сказал несчастный Крестовский, пряча глаза. — Спасибо, молодые люди.
Пацаны ушли с Дуняшей, та, оборачиваясь через плечо, все прожигала Эльдара страстными взглядами.
— Митенька? — Мамаев рассеянно послал девице воздушный поцелуй. — То-то мне мальчонка знакомым показался. Скажи, Вань.
— Тебе, Эльдар Давидович, — Зорин обнял друга за плечи, — велели Блохина в камеру тащить, а не горничным куры строить. Пошли, подсоблю.
Мы остались с Семеном у приказного крыльца, молчали. В лицо ему я старалась не смотреть, он, наверное, плакал, а любая особа женского полу, будь она семь раз суфражистка, знает, что для мужчины это стыдно.
Страдает, болезный, кручинится. Ну ничего, ничего, время лечит. Все равно ты лучший, и человек и сыскарь. Добрый, умный, сильный. Идеальный просто. За тобою и в огонь и в воду пойду без раздумий. Знаю, обережешь, направишь.
— Геля… — Встретив взгляд сапфировых очей, я немедленно была награждена поцелуем. — Прогуляемся, душа моя, до отеля, а по дороге ты мне еще раз все в подробностях расскажешь.
— Ты первый, Семка. И с самого начала. И еще, давай сразу договоримся больше ничего друг от друга не скрывать. Потому что, если бы не Митенька блаженный, я бы таких дел наворотила в неведении… Кстати, что там у вас с графинею Головиною? Я ведь ревнивая, оказывается, до последней степени, по семь раз на дню мечтаю за рыжие вихры некую сиятельную даму оттаскать, за крашеные ее патлы. Не хохочи, точно крашеные, у меня глаз наметан!
Отсмеявшись, Семен Аристархович заключил меня в объятия, поцеловал, сказал серьезно и, кажется, удивленно:
— За какие заслуги меня тобою наградили?
Вопрос был риторическим, то есть ответа не требовал, а прогулка наша затянулась до самого рассвета.