ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ, · в коем столичные сыскари заканчивают дела в уездном Крыжовене

К Бобруйским меня сопровождал Эльдар Давидович. Я несколько дней уже откладывала визит, не специально, просто времени особо не было. Крестовский лавировал среди городского начальства, демонстрируя чудеса дипломатии, налаживал связи, которые будущему приставу непременно пригодятся. Зорин неотлучно был при храме, на тамошнем подворье проводились опознания подвергнутых некромантскому поруганию тел. А еще Ивану Ивановичу пришлось ассистировать в обряде лишения боярыни Квашниной чародейской силы, для которого из… непонятно откуда прибыл неприметный безымянный господинчик и свершил его тайно, без свидетелей. Блохин знакомства с анонимусом не удостоился, потому как стараниями подельницы и без того опустел.

Ах как хитро поступил Крестовский, спровоцировав поганую чародейку на эти действия! Не высоси она досуха Степана да связи свои в высших имперских сферах обнови…

— Исключительных талантов баба, — объяснил мне Зорин, — то, как она арканы из разнородных сил закручивает, пожалуй, вообще никому из ныне живущих недоступно. Представляешь, Гелюшка, что произойдет, если кто-нибудь в своих целях ее использовать надумает или мастерству композиторному пожелает обучиться?

Но Квашнина ошиблась, поспешила, пожадничала. Иссушение, которое она исполнила, — самый главный чародейский грех. Потому анонимус загадочный и явился немедленно, обезвредил, наказал. Теперь Фараонию людской суд ждет.

Нас с Эльдаром начальство к уничтожению навьих артефактов определило. Хорошая работа, вещественная, жарко только в литейной. Собиралась сначала, между делом, к ковке гнумьего своего кольца приступить, но передумала. Волковский перстень до сих пор красовался на безымянном пальце, при нем женихаться с Семеном было неловко. Ничего, в Мокошь-граде выкую перфектно.

— Дворец целый! — присвистнул Мамаев, когда наша коляска въехала в ворота на Гильдейской улице.

— В котором богатые невесты обитают.

Лакей проводил нас в кабинет к Марии Гавриловне, та поднялась из-за стола, явив заметный уже животик, бросилась ко мне с поцелуями. Мы дружески поболтали обо всем и ни о чем. Ну, то есть разговор и происшедших страшных событий касался, но эмоций сильных они уже не вызывали. Маня спросила о судьбе Блохина. Я честно ответила:

— В крепость его пока переводят, а после, скорее всего, казнят, слишком много на нем преступлений. Разумеется, на родственниках его приговор не отразится, все имущественные и прочие привилегии при них останутся.

— Невероятная удача для родственников, — сказала Мария Гавриловна равнодушно, погладила животик и широко улыбнулась. — Мы с Андроном Ипатьевичем обручились в ту страшную ночь, когда упыри в городе хозяйничали, через неделю свадьба.

Мы с Мамаевым невесту поздравили, а когда покидали кабинет, я заметила, как она бросает в горящий камин лист бумаги. И даже когда от жара он искорежился и развернулся, усмотрела лиловые казенные печати брачного свидетельства. Значит, Маня решила жизнь с чистого листа начать. Пусть счастлива будет, пусть ребеночка здорового родит, маленького Хрущика, который и знать не будет, каким поганцем его настоящий отец оказался.

— Чего загрустила? — спросил Эльдар, когда мы, сопровождаемые горничной, поднимались на второй этаж.

— Стыдно, — призналась я шепотом. — И перед Волковым за трость сгоревшую, и перед Нютой. Эх…

— Да наколдуют твоему Грине новую палицу, лучше прежней, не кручинься. Я отсюда волшбу чую не нашу, чужеродную.

Григорий Ильич почивал, Анна Гавриловна вышивала, устроившись в креслице подле кровати.

— Евангелина Романовна, — подняла от пялец голубые глаза, поглядела на Эльдара без интереса.

Тот представился с поклоном, похвалил вышивку, подошел к спящему.

— Будьте любезны, барышни, меня ненадолго наедине с господином коллежским асессором оставить.

— Зачем? — встревожилась Нюта.

— Для тщательного чародейского осмотра, — ответил Мамаев строго, — с полным заголением. Не для невинных девичьих взоров зрелище.

Для Анны Гавриловны телесных тайн в Грине, кажется, давненько уже не было, но меня она решила от них уберечь, пригласила в смежную горенку. Она как раз была оборудована для рукоделья, и свет хороший, яркий из большого окна, и столик с нитяными коробочками. Мы присели на стулья, Нюта прислушивалась к доносящимся из-за двери звукам. Мамаев двигал мебель, звякал чем-то стеклянно, бормотал с завываниями, изображая волшбу.

— Простите, — проговорила я покаянно, — дорогая Анна Гавриловна, за обман мой подлый. Мне очень нужно было, чтоб вы в доме оставались, когда…

Голубые очи барышни посветлели, будто затянутые льдом, она фыркнула:

— Ты чего вообще сюда явилась, Попович? Не извиняться ведь? Грегори забрать хочешь?

— Куда забрать?

— Получается, когда ты с другими мужиками по подземельям скакала, не нужен он тебе был, а теперь вспомнила? Воображаешь, я в лепет твой поверю? Скажешь, Григорий Ильич не интересовался мною нисколько?

Ответила я честно, но осторожно подбирая слова:

— Разговора о тебе с Волковым у меня не было.

— Вот и молчи! Нравлюсь я ему, точно знаю, сердцем.

— Но…

— Никаких но! Ступай, и басурманина своего забирай, Грегори тебе не отдам. Притвора! Ах, простите-извините! Да, если бы какой другой барышне Григорий Ильич колечко на палец надел… — Глазки Нюты затуманились, лед в них моментально растаял, сменившись поволокою.

— Точно! — Я хлопнула себя по лбу. — Мне же еще перстень вернуть надобно. Одно скажи: зла на меня не держишь?

— Прощение от меня, Попович, получишь сразу после того, — она повела головой в сторону спальни, — как перестанешь ты невестою Грегори называться.

— Перфектно! — поднявшись со стула, я дернула ручку двери. — Вы закончили осмотр, Эльдар Давидович?

Мамаев быстро накрыл спящего одеялом до самого подбородка.

— Да. Господин Волков в здравии пребывает, связь с чародейским кругом, который его пользует, мощна и беспрерывна. Покой, неподвижность, и месяца через полтора, самое позднее два, пробудится коллежский асессор с новехоньким мудреным артефактом.

— Благодарю. — Четким строевым шагом я пересекла комнату, взяла левой ладонью безымянный палец правой, кольцо сидело как влитое, и скороговоркой забормотала: — Я, Евангелина Попович, дворянского звания, желаю помолвку с Григорием Ильичом Волковым немедленно расторгнуть.

Кольцо не двигалось. Нюта обогнула остов кровати, уставилась на меня требовательно. Я посмотрела на Эльдара, тот шевельнул бровями: продолжай.

— Расторгнуть по причине того, что была она понарошечной. — Ободок держался, сниматься не желал. — Другому мое сердце отдано… Значит, на мне вина? Точно! Так как именно я, Евангелина Попович, инициатором разрыва выступаю, в отступное даю…

Тут я смешалась. Что дать? Дырку от бублика? Ерунда. Гриня, конечно, тот еще прохвост, но и я не ангел безгрешный, использовала мужика по-всякому, трости лишила. Нет, не я ее брала, не я в огонь совала, но косвенное касательство имела.

— Значит так, Гриня, ежели слышишь меня сейчас, прости, в компенсацию клянусь дать все, о чем попросишь.

Говорила я, продолжая тянуть перстень с пальца, потому, когда он соскользнул, левая рука описала полукруг, и золотой ободок упал на одеяло, покатился по ткани, упал на ковер к ногам Анны Гавриловны.

— Зря, — шепнул Эльдар, — опасный выкуп ты назначила.

— Какой в голову пришел.

Нюта присела, а когда разогнулась, перстень с сапфиром уже украшал ее безымянный пальчик. Экая барышня скорая.

— Два месяца? — спросила она нараспев, оглаживая одеяльце на Грининой груди. — До травня?

Мамаев взял меня за локоть:

— Ну, раз Григорий Ильич под присмотром и в здравии, чародейский сыск откланивается.

— При условии, что Анна Гавриловна от себя мне прощение даровала, — отвлекла я барышню от ощупываний жениха.

Так Гришке и надо, будет знать, как к сонным девицам под бок тулиться, бессознательностью пользоваться.

— Ступай, Попович, — хихикнула Нюта, — прощаю.

Она много еще чего наговорила, про то, что некоторые девки пупом земли считать себя привыкли, а им вот, представьте, отлуп прилетел, что воображают некоторые, что…

Дослушать Эльдар не дал, увлек из спальни под руку, а когда мы сбегали по ступеням бобруйского дома, расхохотался:

— Экие жаркие месяцы джентльмену предстоят! Умора.

Дела наши в Крыжовене подходили к концу, а березень, первый весенний месяц, перевалил уже за половину. Много же мы успели, даже на свадьбе отгулять. Торжество получилось скромным, только для своих, но довольно веселым. Подружка невесты больше прочих веселилась, не забывая на меня поглядывать. «Завидуешь, Попович, наряду моему драгоценному, красоте неземной, перстеньку сапфировому?» Вот ведь дурочка.

В распахнутые окна кабинета врывался площадной шум, на ковре угасали лучи закатного солнца.

— Утренним поездом отбываем, — говорил Крестовский, сидя за письменным столом. — Иван!

Зорин обстоятельно отчитался, сообщил, что зачистка всех подозрительных мест произведена, что снос приютского здания, в котором Фараония обряды поганые проводила, завершен.

— Детишек по разным сиротинцам распределили, епархия озаботилась. Некоторых горожане усыновить пожелали. Мещанка Губешкина, к примеру.

— Ага, — радостно кивнула я. — Захария Митрофановна Мишку с Костиком забрала, бумаги все честь по чести оформила.

— Хорошо, — одобрил его превосходительство. — Артефакты?

— Под опись изничтожены.

— А те навьи поделки, что в городе оставались?

— Тоже. — Эльдар смотрел в окно, на его скуластом лице мелькали отблески зажегшихся фонарей. — Пришлось немного повоевать. Геля тебе не говорила? Блохин в старых доках склад целый оборудовал под защитой местного разбойного элемента.

Сапфировые очи начальства прожгли во мне дыру, я всплеснула руками:

— Было бы о чем рассказывать! Не стреляли даже ни разу.

Мамаев, будто нарочно, подлил в огонь маслица:

— Мистер Ас, главный по тутошним фартовым, Евангелиною Романовной очаровался.

— Ас? — хихикнул Крестовский недоверчиво.

— Представь. — Эльдар отвернулся от окна, сел рядом со мной на диван.

— Чего забавного?

— А того, скрытная барышня, — пояснил Семен, — что кличка эта слегка неприлична.

— Так «туз» это по-аглицки.

Мамаев придвинулся ко мне, шепнул на ушко, я возопила:

— Задница? То есть… зад?

— И я фартового господина про казус этот вариантный просветил. Вообрази, букашечка, какая серьезная беседа грядет между носителем сего прозвища и носителем бритского наречия, последний ведь немало над Тузом потешался.

«Бедный Гриня», — подумала я и неприлично, в голос, заржала.

— Что ж, сыскарики, — вернулось начальство к совещанию, — проблема у нас с вами остается только одна. Решить надобно, кто из нас в Крыжовене на должности пристава останется.

— Семушка… — осторожно нарушил Мамаев повисшую паузу.

— Да, Эльдар, ты. Сам посуди, Геля и без того здесь на полную выложилась, мое присутствие в столице необходимо, а Зорин… — Его превосходительство обратило взор на Ивана Ивановича, будто прикидывая.

— Ладно, — вздохнул тот, — жребий бросать будем.

— Это ведь ненадолго, — утешила я друзей, доставая монетку. — Волков пробудится, дела примет. Орел — Иван, решка — Мамаев.

— Не желаю решкой.

— Без разницы, — отмахнулся Зорин. — Что же до Волкова, я бы ему города не доверил, мутный он тип, судя по рассказам.

Крестовский кивнул и сказал:

— В любом случае приказ о назначении мы пока не получали. Геля, бросай.

Я только успела поднять руку, когда в дверь постучали. После разрешения начальства она распахнулась, явив приказного секретаря Митрофана Губешкина.

— Добрый вечер, дама и господа.

Невнятное слегка приветствие его было прервано дружелюбным вихрем, в который обратился Эльдар Давидович.

— Митрофанушка! — лез он целоваться. — Соколик, как вовремя! Поездом прибыл?

— Поездом, — защищался секретарь от поцелуев тисненой кожаной папкой. — Документы привез разные, о которых вы в спешке позабыли. Там и приказ о должности пристава…

— Кто? — выдернул Эльдар папку. — Кто назначен?

— Прочерк там на месте имени. В канцелярии сказали, что по сиятельному повелению Семен Аристархович сам определить должен.

— Семушка, — Мамаев протянул добычу через стол, — ваше превосходительство, определяйте.

— А хорошо получится, — басил Зорин, усаживая Митрофана, — господин Губешкин — кристальной душевной чистоты человек, а то, что робок, не страшно, ему и совет городской в помощь будет, и общины.

— Он чародей, — поддержала я, — горожане в должности пристава чародея видеть предпочтут.

Объект наших переговоров хлопал глазами, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Робок, — протянул Семен, — чародей. Местный почти, родня тут…

— Федора Степанова, гринадир который в прошлом, повысить надобно, — пришло мне в голову. — Мужик статный, сильный, с пониманием. В деле себя показал перфектно, старается службой ошибки свои загладить.

— Точно, — подтвердил Эльдар. — И с фартовыми разбираться умеет, и с неклюдами, и гнумы уважают.

— Решено! — Начальство раскрыло папку и, прошуршав бумагами в поисках нужной, вписало: «Митрофан Митрофанович Губешкин». — Поздравляю, господин пристав, с назначением. А теперь, сыскарики, пойдем праздновать.

В ресторации отеля «Империал» нас ожидал самый настоящий банкет, там, кажется, собрался весь уездный город Крыжовень. И было очень весело. Я танцевала, вкусно ела, пила без разбора разнокрепкие напитки, целовалась в щеки со знакомыми, прощалась, благодарила, принимала комплименты, отказывалась многократно от смарагдового гарнитура, подносимого фартовым Яшкой, который велел Асом себя более не величать, обещала не забывать, писать, маменьке приветы от Соломона передать, помнить и, наконец, растворилась полностью в вихре хорошей праздничной радости.

— Гелюшка, — шептал Семен под перестук колес уносящего нас в Мокошь-град поезда, — душа моя, любовь моя.

— На коленях прощения просить будешь… архивы подшивать… кукарекать…

— Люблю…

— И я…