Часть 27

Вот это поворот. Я не просто удивлена — ошарашена.

— А ты, друг мой, случаем не аху…

Пылкую речь бывшего прерывает ещё один удар, после которого Эдик, раскинув руки, летит спиной на снег. Наклонившись над поверженным, Антон приподнимает Стрункина за грудки и предупреждает.

Предупреждает очень тихо, но я всё равно всё слышу:

— Не смей её трогать, понятно? И если услышу хотя бы ещё одно кривое слово в её адрес…

— А ну быстро разошлись! Нажрались — ведите себя по-человечески! Мордобои они тут устраивают, людям настроение новогоднее портят! — доносится с открытого балкона второго этажа.

Раскрасневшаяся тётя Люда, вероятно, уже принявшая "для блеску глаз", без малейшего колебания поднимает аллюминиевое ведро, и не успеваю я даже моргнуть, как на беспредельщиков хлынули десять литров воды, которые пришлись аккурат на спину Григорьева.

— Совсем молодёжь от рук отбилась. Вот в наше время!

Ледяной душ в минус тридцать кого угодно приведёт в чувства — Антон запоздало отпрыгнул в сторону, следом подскочил Стрункин и, стянув шапку, вытер лицо:

— Больная совсем, что ли. Маразматичка старая! А с тобой мы ещё поговорим… — Григорьеву. — Пошли, Тёмыч, — уже другу.

Покачивающийся прежде в сторонке Пряхин так же покачиваясь поплёлся за товарищем.

Когда парочка скрылась за углом дома, первой от шока отошла Лялюшина:

— Господи, Антон, ты же воспаление лёгких подхватишь! Идём скорее к нам домой поднимемся!

— Да я, собственно…

— Всё потом, пошли! А ну, кому говорят!

— Правда, Антон, в такой мороз это очень опасно, — соглашаюсь с подругой и достаю из кармана ключи. — Срочно горячую ванну и чай!

— А лучше сто грамм… — выходит из подъезда Толик в переднике поверх свитера с высоким "горлом". — Я там на кухне последними приготовлениями занимался и потом услышал крики… Не успел, да? Махач закончился? — вытянув шею, осматривается по сторонам, выпуская изо рта облако пара.

— Тебя только здесь не хватало! Супермен подоспел, глядите-ка! Тут и без тебя есть кому бубенцами помериться! — ворчит Лялюшина, переступая порог подъезда. — Тоже пневмонию захотел?

— Ты у меня такая заботливая, рыба моя.

Мы с Антоном молча поднимаемся за воркующей парочкой, и я чувствую себя вот совсем не в своей тарелке.

Григорьев за меня заступился, это мило, конечно, но очень уж неожиданно…

— Спасибо, ну… что не остался стоять в стороне, — бурчу, преодолевая ступеньки.

— Он тебя толкнул! И вообще, давно было пора начистить морду этому идиоту.

Ледяная вода бежит с его волос, затекая за шиворот, губы мелко трясутся, видно, что ему дико холодно, но он, как настоящий мужчина, стойко переносит последствия бдительности соседки.

— У тебя, наверное, были планы на новогоднюю ночь…

— Кстати, никаких. И честно — от ста грамм я бы не отказался… — посиневшие губы растягиваются в улыбке.

— Заходим, заходим, не толпимся, — командует Алёна, провожая каждого по очереди в наш тесный коридор. — Ты, — тычет пальцем на Антона, — быстро в душ. А ты, — переводит палец на Толика, — иди налей нам с Баранкиной шампанского. У нас сегодня не вечер, а просто квест на выживание какой-то. Кстати, Григорьев, а у тебя нет, случайно, татуировки? На каком-нибудь интимном месте.

— Алёна! — округляю глаза, но поздно — вопрос уже улетел адресату.

— Нет, терпеть не могу тату, — признаётся Антон, стягивая насквозь мокрую парку. — Ванна у вас там, да? — и получив подтверждение, скрылся за дверью.

— И зачем ты у него это спросила? — шиплю на ухо подруге, расстёгивая пуховик.

— Да так, на всякий случай, — пожимает плечом. — В этой вакханалии уже не знаешь, на кого и что думать. — И повысив нарочито бодрый тон: — Ну что, товарищи-тунеядцы — новый год через пятнадцать минут. Быстро приводим себя в порядок и за стол! А ты, Юль, своему рыцарю полотенце чистое из шкафа пока принеси…