Часть 30
Это просто дежавю какое-то!
Быстро отворачиваюсь и закрываю глаза рукой.
— Григорьев, прости! Умоляю! Я думала, тебе тут плохо стало, ты не отвечал! Я стучала, стучала…
— Так я онлайн трансляцию речи президента посмотреть решил. Я хотел раньше выйти, но не нашёл вообще ни одного полотенца.
— А… да это мы с Лялюшиной всё перестирали и на сушилке в моей комнате развесили, а использованные — в корзине… — бурчу под нос, ощущая как алеют щёки. — Прости, я честно никуда не смотрела и ничего не увидела! Вот совсем ничегошеньки!
— А это, знаешь, уже даже немного обидно!
— О, Господи, я не в этом смысле! — краска поползла со скул на шею. — Нет, там у тебя всё нормально, очень даже. Вообще полный порядок.
— Значит, всё-таки смотрела? — в голосе улыбка.
— Нет, не смотрела! Но… увидела…
Ну почему? Почему у меня вечно всё через одно место?
— И ты не подумай, что я любитель глазеть на голых мужчин! Ну, тот случай с Петровым в институтском коридоре, сейчас… Я честно не специально… — громко вздыхаю. — Ладно, прости, я пойду.
— Юль, — окликает, — полотенце-то отдай.
Не оборачиваясь протягиваю ему полотенце и под гимн России и залпы салюта за окном плетусь в зал.
— Баранкина! Ну где ты была? Новый год уже наступил! С две тысячи двадцатым, Юлька! — Алёна кидается ко мне с объятиями и целует в обе щёки, оставляя следы алой помады. — Эй, — меняется в лице, — чего это с тобой?
— Ничего, — опускаюсь на свободное место и на автомате беру наполненный шампанским фужер. Так же на автомате выпиваю. — Полотенце Григорьеву относила.
— И?…
— И кое-что увидела.
— Не "кое-что", — хихикает. — Это называется мужской половой…
— Да я не про это, — перебиваю, — хотя это я тоже увидела… — ощущаю, что снова краснею. — Не то, чтобы я специально туда смотрела, но просто там сложно было не заметить…
— Ого-го-о, — тянет Лялюшина и играет бровями. — Вовремя ты со Стрункиным рассталась, да?
— … сла-а-авься на-а-аше-е оте-ечество-о… — не обращая на нас внимания разрывается Толик, впрочем, нам до него тоже уже нет никакого дела.
— В общем, когда я его увидела, я почувствовала… — ловлю на себе ироничный взгляд подруги. — Его в смысле, просто обнажённого Григорьева, а не то место, о котором ты сейчас подумала, извращенка. Короче, когда я его увидела, я почувствовала, что как будто я это всё это уже… Алёна! Ты меня слушаешь, вообще?
— Извини, я всё думаю, что зря я тебя попросила полотенце отнести, надо было самой.
— Всё, с тобой невозможно говорить серьёзно! — пытаюсь подняться, но Лялюшина со смехом усаживает меня обратно.
— Ладно, прости, прости. Продолжай.
— В общем, у меня создалось ощущение, что тогда в аудитории был Григорьев. Нет, сегодня он меня не трогал, ничего такого, но просто как будто озарение какое-то нашло. Интуиция, что ли.
— А татуировка у него есть?
— Нет, татуировки нет, но там…
— Отмечаете? — в зал заходит Григорьев, к счастью, одетый, но я всё равно дико смущаюсь.
Мокрые волосы зачёсаны назад, на лице хитрая улыбка.
— Садись рядом с Юлькой, Антон. Тебе картошечки положить? — подскакивает Алёна. — А огурчик малосольный? Огурчики в этом году такие сочные, большие…
Со всей силы пинаю под столом ногу болтливой уже почти бывшей лучшей подруги, но судя по удивлённому выражению лица Антона, я промахнулась.
— Прости, пожалуйста, я… случайно… попала! — хватаю вилку и пялюсь на горку салата, заботливо положенную Лялюшиной.
Это провал! Фиаско! Конец!
— Ты не передашь мне хлеб? — спрашивает Григорьев, и я, схватив из вазочки пару кусков, тянусь, чтобы вложить добытое в протянутую широченную ладонь, но зависаю, рассматривая его руку…
Это точно те самые руки!
— Юль, — Антон чуть наклоняет голову и заглядывает мне в глаза. — У тебя всё точно нормально?
— Лучше всех! — пихаю ему хлеб и снова хвастаюсь за фужер.
Этого не может быть. Просто не может!
— О, Вовик из больницы звонит! — Алёна смотрит на экран смартфона. — Поздравить хочет, наверное… Да, Вов, — в трубку. — С новым годом! Ну, как ты там… А, — бросает на меня быстрый взгляд. — Сейчас, — и, зажав рукой динамик: — Он хочет и тебя поздравить. Лично.
Только не это!