ГЛАВА 19

В машине мы опять оба молчали. Я смотрела в окно и чувствовала, как все опять замерзает внутри, а он, как всегда, смотрел впереди себя. В свой собственный мир. Нет, у меня замерзало не от его откровенности, не потому что он признался некоей Татьяне в том, что убил свою Девочку и ее ребенка, нет! Я это знала и так и приехала сюда, зная об этом… Замерзало, потому что я оказалась в каком-то цейтноте. В каком-то замкнутом пространстве, где не важно кто я и откуда взялась, где нет никаких шансов на иллюзии, где нет никакого будущего. Где Монстр признается в жутком преступлении и при этом он настолько в него погружен, что ничего вокруг не имеет больше значения. И мне хочется сказать ему, о том, что я жива и в то же время я боюсь… Боюсь, что он закончит начатое едва поймет, что мы оба не погибли, как он хотел. Ненависть тесно переплелась с аномальной любовью к чудовищу. А желание бежать от него чередовалось с какой-то идиотской надеждой… абсурдной и очень глупой. С теми самыми иллюзиями, которые все еще оставались у меня.

— Шокирована? — прервал молчание.

— А что вы хотите услышать?

— Правду. Я всегда хочу слышать правду.

— Думаю любой человек был бы шокирован.

— Но я спрашиваю не у любого человека, а у тебя. Ты шокирована? Не хочешь спросить почему?

— Нет.

Ответила я и опять отвернулась к окну…

— Правильно ведь причина не имеет значения для такого тяжкого преступления, верно?

— Зачем вы мне это рассказали?

— Хотел, чтоб ты знала какое я чудовище и не питала никаких иллюзий.

Да, он никогда не оставлял возможности помечтать, никогда не оставлял ничего светлого и прекрасного. Все и всегда предельно ясно и цинично насколько это возможно.

— А разве для вас имеет значение питаю я иллюзии или нет?

— Я еще не решил имеет ли. Когда решу ты об этом узнаешь первая.

Продолжает смотреть куда-то вперед и сжимает трость пальцами. Я ничего не спрашивала. Я не хотела ничего знать. Не хотела снова возвращаться мыслями в то жуткое прошлое, в ту боль, что пережила из-за него, в ту агонию. Я здесь не за этим. И я все еще не знаю зачем… ради чего рву себе душу и хожу по лезвию бритвы.

— Все еще хочешь, чтоб твой ребенок играл со мной в шахматы?

— Ну вы для нас не опасны. Вы ведь меня не любите.

Попыталась пошутить, но он даже не рассмеялся. Как будто не услышал и не понял меня. Потом вдруг повернулся ко мне и сказал:

— У меня есть для тебя подарок.

— Какой? — спросила, не удержалась.

Эта глупая и восторженная девочка все еще не сдохла внутри меня.

— В духе Монстра. Ничего особенного и романтичного. Но я все же думаю ты оценишь.

Мы подъехали к дому, и я собралась уйти во флигель, но Захар меня окликнул.

— А подарок? Пойдем посмотришь, что у меня есть для тебя. Не думаю, что понравится, но он весьма ценный… Можно сказать я подарил тебе еще одну жизнь.

Это было и любопытство, и какое-то ощущение полного опустошения после посещения кладбища. Я не понимала, что именно чувствую. Он признался одновременно и в любви, и в том, что убил меня… Убил и меня для него больше нет. Есть угрызения совести, есть отчаяние и муки, но по НЕЙ. По той, кто осталась в его мыслях, в прошлом… А я живая вряд ли смогу занять место себя же в прошлом. И признаться страшно… Я совсем его не знаю, он настолько непредсказуем, что моментами мне кажется он и правда закован в непроницаемую броню из льда.

Я шла следом за Барским и за его охранником. Мы обошли дом с другой стороны и Захар кивнул на дверь одного из складов. Когда ее открыли я от удивления прижала руки ко рту.

На пластиковом стуле сидел связанный скотчем Тимур. Заросший, с вшивенькой бородкой в три волосины на подбородке. Он уронил голову на грудь, слипшаяся челка упала ему на лицо, измазанное засохшей кровью.

— Узнаешь? Искал тебя. Денег даже предлагал. Знаешь за что? Чтоб я отдал тебя ему.

Я судорожно сглотнула и посмотрела то на Тимура, то на Барского. Парень вдруг поднял голову и выпучил глаза, один из них немного заплыл от гематомы. Увидев нас обоих, он отчаянно замычал.

— Ооо, малыш нас узнал, да?

Он подошел к Тимуру и наощупь нашел его голову, схватил за волосы и силой дернул назад. Тот застонал и дернулся всем телом вместе со стулом. Барский наклонился к парню. Ледяные глаза не выражали абсолютно ничего.

— Ну как все еще не вспомнил, кто тебе рассказал где она находится? Кто привел тебя в этот дом, сученок?

Сдернул скотч со рта Тимура и тот судорожно начал хватать им воздух, а потом заорал:

— Никто. Никто не рассказывал. Сам нашел. Ее трудно не найти она же сучка ры…

— Заткнись тварь! — рявкнул Барский и надавил Тимуру на один глаз большим пальцем с такой силой, что тот заорал, а меня передернуло то ли от гадливости, то ли от жалости. Но не той от которой сжимается сердце, а от той что испытываешь за секунду до того, как задавит мерзкое насекомое, но при этом четко знаешь, что задавишь. Устинья говорила как-то, что внутри меня живет тьма. И иногда она протягивает свои щупальца и начинает пожирать то светлое, что ее окружало.

— Какой из глаз ты выбираешь? Левый или правый? Какой она тебе чуть не выдрала за то что ты лез к ней, подонок? Давай я доделаю ее работу. Выбирай!

— Нееет! Пожалуйста не надо! Мой отец заплатит за меня! Он … он мэр, он может что угодно. Позвоните ему. Аааа, не надо, не трогайте меня.

Барский погладил его по голове и снова сжал его волосы в кулаке.

— У меня больше денег и больше власти, малыш. Запомни. Я открою тебе один секрет — на каждого маньяка и конченого морального урода всегда найдется еще более психанутый маньяк и более повернутый и неадекватный моральный урод. Тебе не повезло — ты с ним встретился. Я даю тебе время до завтра — не скажешь, кто тебя сюда прислал останешься без глаза. Я выдавлю его пальцами и это будет дьявольски больно.

Отпустил волосы парня и пошел к выходу со склада. Я быстрым шагом последовала за ним, слыша, как мычит Тимур, когда ему снова заклеили рот скотчем.

Мы вышли на улицу, и я глубоко вдохнула прохладный воздух. Уже по-осеннему свежий и наполненный ароматом жженых листьев.

— Зачем вы это сделали?

— Что зачем? Схватил этого ублюдка?

Барский прикурил сигару и сильно втянув дым, выпустил кольца в воздух.

— Да. Вы ведь могли сказать ему где я…

— Мог. И скорей всего именно так и должен был сделать. Но мне стало интересно кто в этом доме рассказал ему о тебе. Кто посмел навести. А еще… мне впервые не скучно. Ты меня развлекаешь. И я не готов отказаться от этого развлечения. Несмотря на то, что у меня было до хрена причин вышвырнуть тебя на улицу.

Словно в ответ на его слова я услышала писклявый голос Яны, которую под руки тащили к воротам.

— Как вы смеете? За что? Я ничего такого не сделала. Я… я всегда верой и правдой служила. Всегдааа. Захар Аркадьевиииич! За чтоооо?

Барский смотрел тяжелым взглядом перед собой и катил трость в пальцах.

— Из-за нее? Из-за этой дряни? Она… она воровка! Вы еще убедитесь в этом!

— Заткнись! — голос Макара оборвал вопли, и я увидела, как он отвесил Яне подзатыльник, и та тут же замолчала. На ее лице виднелись ссадины, а волосы торчали в разные стороны. Нет. Мне не было ее жалко. Я мало кого жалела в этой жизни. Не досталось мне такого качества, как жалость. А еще я никогда не верила, что люди могут исправиться. И не умела прощать… Не умела никого кроме своего палача.

— Нет, это не она. Слишком умно для такой тупой дуры. Все на что она была способна это попытаться подбросить тебе ворованное кольцо и цепочку. Но не учла, что в моей комнате тоже есть видеокамеры, как и в твоей. А вот быдловатой сволочи о тебе сказал кто-то другой.

Барский снова приподнял тяжелые веки и посмотрел перед собой, постукивая тростью по тротуару.

— И в дом его тоже кто-то впустил. Перелезть незамеченным через забор невозможно.

Он говорил даже не со мной, а сам с собой. Чуть прищурившись рассуждал вслух.

— Кому ты еще насолила, а?

Вдруг схватил за руку и дернул к себе. От неожиданности я натолкнулась на него и едва устояла на ногах.

— Ты не так проста, как кажешься, Таняяя. — и опять словно принюхивается ко мне, — что ты скрываешь от всех. Я чувствую, что скрываешь.

— Ничего, — тихо прошептала я, загипнотизированная его близостью и тем как тронул костяшками пальцев мою скулу. Боже! Не надо! Пусть не прикасается ко мне сейчас. Я не готова к этому. Сенька во мне не готова отдать его Татьяне… а Татьяна не готова быть с ним после его признаний. Ни к чему не готова…

— Лжешь. Скрываешь. — погладил лицо, потом шею, спускаясь вниз по руке и я тут же одернула ее. Но Барский привлек меня к себе снова. Не случайно и далеко не по-дружески. А грубо и требовательно. Обхватил ладонью мой затылок, приближая свое лицо к моему.

— Не надо! — попыталась вырваться, но он сжал намного сильнее, под ребрами, так что стало трудно дышать.

— Поиграем в недотрогу? Ты зачем ходишь ко мне с уроками своими? С гренками, сына таскаешь? М? Подружиться захотела? Или чего тебе надо?

— Ничего, — а у самой голова кружится от близости его губ, от этих сильных объятий. Если он меня поцелует я умру.

— Ложь! Надо! Трахнуть тебя, Таня? А? Попроси, чтоб я тебя трахнул!

— Нет… не надо. Отпустите!

Коснулся лицом моих волос и вдруг резко выпустил из объятий.

— Все! К себе пошла! Я сегодня не в настроении дружить! Сегодня я хочу секса. Можешь дать мне секс, Таня? Если нет — давай вали к себе.

Я попятилась от него назад, а потом быстрым шагом пошла в сторону флигеля можно сказать побежала. Когда отперла дверь ключом от неожиданности вскрикнула — внутри меня ждал Макар.

— Переодевайся. Он хочет тебя прямо сейчас.

— Что?

— Ну ту шлюшку малолетнюю, которую ты для него играла. Заказал ее снова и немедленно. Приплачивает за срочность.

— Нет. Я не могу. Я больше не хочу… я… скажите, что не нашли ее.

Макар хищно оскалился и закурил свою вонючую сигарету, пуская дым в сторону игрушек Волчонка.

— Ты не поняла да? Я тебя не прошу, и я у тебя не спрашиваю. Я тебе приказываю. Ты сейчас переоденешься и пойдешь ублажать ЕГО.

— Нет! Я не нанималась проституткой. Это было один раз и все. Вы не можете меня заставить!

— Неужели? — мне не понравилась эта ухмылка и то как он взял в руки лошадку моего сына и покрутил ее перед глазами.

— Не зли меня. Не то я очень сильно обижусь, и водитель забудет забрать твоего сына или кто-то очень плохой заберет его раньше и увезет в неизвестном направлении.

Я вскинула голову и двинулась в сторону подонка, но он свернул лошадке голову и отшвырнул ее в сторону.

— Переодевайся. Сука. И не зли меня. У тебя всего четверть часа на душ и на переодеться, чтоб ровно через полчаса зашла с черного хода в дом. Иначе не увидишь своего ублюдка мелкого, ясно? Все. Время пошло!

Я поднималась по ступеням, тяжело дыша и чувствуя, как сердце дергается внутри и как всегда становится трудно дышать только от одной мысли, что он прикоснется ко мне. Подошла к двери и едва подняла руку, чтоб постучать она отворилась и Барский впустил меня внутрь своей спальни. Придавил дверь широкой ладонью, скользнул пальцами по гладкой деревянной поверхности нащупывая ключ, провернул его в замке. И этот звук эхом зазвенел у меня в ушах.

В комнате, как и всегда, царил полумрак и на столе разбросан ворох каких — то бумаг и документов. Странно… если учесть, что он не мог бы их прочесть.

Но я забыла обо всем, едва Захар впечатал меня в эту дверь и навис надо мной, впиваясь пустым взглядом в пространство между нами… и все равно давая мне ощутить это прикосновение взгляда к коже.

— Здравствуй, девочка без имени.

А я смотрю на его глаза и меня уносит… уносит в эти льды, в этот безумный холод от которого покалывает кончики пальцев. Задохнулась, ощутив насколько он близок ко мне и в тоже время насколько далек. И я не могу оторваться… я ступая босыми ногами по его льду и он такой хрупкий, такой потрескавшийся и скользкий, что я точно знаю — мне обратно не выбраться. Он треснет и я, изрезавшись до крови, утону. Но пути обратно уже нет и цепкие пальцы удерживают меня за плечо, постепенно разжимаясь, чтобы заскользить вверх к ключице, поднимаясь к волосам, к скуле. И я ощущаю, как электрические разряды скользят и вспыхивают вдоль позвоночника. Очертил воротник блузки, прочертил линию вены возле уха. Чуть прищурился, склоняя голову.

— Какая интересная реакция… Мурашки. Холодно? Страшно? Противно? Нравится?

Нет, он не говорит со мной. Он говорит сам с собой. Наклонился вперед лицом туда, где только что трогали пальцы. Потянул запах, и я вся напряглась и замерла. И в ту же секунду ощутила, как напрягся и замер он, принюхиваясь к коже, скользя щекой по моей шее к лицу.

Коснулся губами кожи, и я дернулась как от удара хлыста, закатывая глаза. Мне не просто нравится… меня трясет от волнения и от жгучей радости, от невыносимого трепета во всем теле. Захлестывая кипящей волной голода по его губам и поцелуям. С губ срывается тихий выдох, когда его рот поцелуями скользит по моей шее вниз к плечу. Тут же оторвался от меня, и я вижу, как стиснул челюсти, как его взгляд становится все холоднее и холоднее и этот холод жжет посильнее огня.

Смотрю на его рот и задыхаюсь от сумасшедшего желания впиться в него своими пересохшими губами. И память рисует как эти губы скользили по моей коже, как взгляд, горящий голодом и похотью, следил за моей реакцией. Так и сейчас я завороженно следила за каждой чертой его лица. Погружаясь в собственный мрак, в собственное безумие. Взял мою руку и поднес к своему лицу. И мне кажется он какой-то странный сегодня. То ли слишком спокоен, то ли слишком возбужден. Все его движения вкрадчивые и в то же время отрывистые. Привлек резко к себе, разрывая ворот блузки, опуская лицо к моей груди, впиваясь губами в кожу, скользя по ней широко открытым ртом, и я сама не поняла, как схватила его за волосы прижимая к себе еще сильнее…

И в эту же секунду я трезвею от адской боли, дергаясь всем телом и понимая, что его зубы водрались в мою плоть ближе к соску. Попыталась вырваться, но его сильные руки скрутили меня, сдавили с такой дикой яростью, что мне показалось я слышу треск собственных костей. Какие-то доли секунды и он сбивает меня с ног на пол. Еще не понимаю, что происходит, но Барский давит меня всем телом в шершавый, царапающий тело ковер. Скручивает мне руки за спиной, так больно, что у меня на глаза наворачиваются слезы.

Еще молчу… еще не издаю и звука.

А он наклоняется ко мне скалясь хищно, дико.

— Что такое, Таня? Хочется заорать от боли, а ты молчишь? Сколько тебе платили за это молчание? Кто платил? Только я или еще кто-то?

От неожиданности сердце не просто забилось быстрее, оно замерло, а потом заколотилось от страха с такой силой что я думала сейчас задохнусь. Молчать. Это просто проверка… это просто подозрение. Если я не издам ни звука он решит, что ошибся.

Стянул с меня трусики, содрал юбку, отшвырнул в сторону и навис надо мной снова.

— Молчишь? Хочешь поиграть? А, сучка?

Сдавливает грудь обеими руками, сжимая соски пальцами, за самые кончики. А у меня вопреки сковывающему тело страху так же ярко вспыхивают перед глазами всполохи едкого возбуждения. И кровь несется по венам с дикой скоростью.

Его самого отвлекают собственные ласки такие грубые и в то же время заставляющие меня кусать губы, когда большие шершавые пальцы натирают соски. Сдавил сильно, заставив изогнуться.

— Закричи… давай! Закричи! Я сказал!

Прокусила губу до крови, но не издала не звука, глядя на искаженные черты его лица, на дикий и страшный взгляд. Как он похож на его глаза раньше… когда я была собой, а он меня видел. Но именно в эти секунды мне казалось, что видит. Насквозь видит, через кожу, через лед неузнавания. Видит и от этого сходит с ума. Не поняла, как осмелилась, впилась в его рубашку и притянула к себе, впилась губами в его губы. Жадно вдохнула его выдох. Так жадно, что стало печь все тело. Переплела язык с его языком и тихо всхлипнула. Сама испугалась собственной наглости, риска от которого задрожало все тело. И все дьяволы внутри завопили от восторга, вырываясь наружу. Я так истосковалась по нему, я так болезненно соскучилась, что мне уже не страшно. Схватил за горло и опрокинул обратно на ковер, ударяя головой о пол.

— Никогда! — зашипел мне в лицо, — Никогда так не делай!

Сдавил мои скулы, отыскивая взглядом то, чего не видит. А я схватила его руку за запястье, подалась вперед, преодолевая его силу, ломая ее и снова впилась в его губы, и он дернулся всем телом, как от удара, обхватил мое лицо, впился в мои волосы обеими руками и рванул к себе, вгрызся в мой рот с такой адской жадностью, что меня прострелило от этого сумасшествия. И плевать, что будет потом. Я уже обожглась о его лед, я уже примерзаю к нему намертво и оторвет он меня только с мясом. Выгнулась под ним, отвечая на поцелуи, кусая в ответ, ощущая во рту привкус его крови, прижимаясь к нему всем телом.

Пробуждая зверя ото сна. Того алчного зверя, который когда-то терзал меня с такой алчностью. И тело болит от ожидания вторжения, от ожидания того как его член ворвется в меня. Глубоко и безжалостно. И я тут же окончательно свихнусь.

Мне кажется, что кожа под его пальцами воспалилась, что она покрыта мелкими порезами и от того саднит и болит от каждой ласки. Я трусь сосками о его ладони, подаваясь вперед, не давая ему оторваться от моего рта.

Между ног горит, пульсирует, жжет. И мне хочется кричать, чтоб прикоснулся. Но я молчу, соплю, всхлипываю и молчу, а он рычит, целует мои губы, кусает их и рычит. Оторвался от моего рта, удерживая за волосы.

— Хищник слеп, но он не утратил обоняние. Закричиии… давай, дрянь. Скажи хоть слово.

Вместо этого схватила его за руку и нагло потянула к низу живота, ледяные глаза вспыхнули, потемнели и превратились в адское пекло.

— Давай… мы уже это обсуждали. Давай, Таня, скажи мне, чтоб я тебя трахнул. Ты ведь этого хочешь? Хочешь, чтоб я вошел в тебя. Ты ведь за этим таскалась ко мне?

И я вижу, что он не уверен в своих словах. Он действительно внюхивается в меня и вслушивается, как слепое голодное животное. Опрокинул назад и зарылся лицом между моих грудей, осыпая поцелуями-укусами, всасывая острые, напряженные и болезненные соски. Вниз по ребрам, по животу, стискивая мои бедра, раздвигая ноги. И я уже задыхаюсь, сдерживаюсь, чтоб не кричать не стонать.

Внизу все налилось и пульсирует в жажде любых прикосновений, в жажде его рта, его пальцев. Прикрыла глаза, трепеща всем телом. Ощутила, как сильные пальцы раскрыли плоть и впилась зубами в губы, запрокинув голову. Натянутая как струна. Стенки лона слегка сокращаются. И все тело готово к невыносимо острому и мощному взрыву. Но я не двигаюсь, шумно дыша. Затаившись.

— Мокрая. За это теперь тоже платят? Чтоб текла? Или совмещаешь приятное с полезным?

Толкнулся пальцами внутрь и застонал сам.

Мои глаза закатились, и я сжимаю руки в кулаки, задыхаясь, понимая, что еще одно движение его руки, и я кончу. Но н остановился, нависая надо мной, как скала.

— Похотливая дрянь хочет, чтоб ее трахнули. Я это чувствую. Очень хочет.

Подушки пальцев выскользнули наружу, размазывая мои соки по раскаленной плоти, по острому от напряженного адского возбуждения клитору. Но он намеренно не трогает его, он трогает рядом, пощипывая нижние губы, потирая сам вход.

— Давай. Проси. Я же знаю, что это ты. Выдай себя, сучка. Одно слово и тебя отымею как последнюю шлюху. Как ты этого и заслуживаешь за свои игры!

Хрипит, не говорит. Его голос дрожит от возбуждения и ярости, а я в ужасе боюсь действительно закричать.

— Не своди с ума… давай! Скажи!

Подтянул к себе за бедра и опустился между моими распахнутыми коленями. Коснулся кончиком языка и меня мучительно подбросило, выгнуло дугой. Готова взорваться, готова раскрошиться на молекулы и рассыпаться по ковру кровавой пылью наслаждения. Ласкает, пытает, дразнит. Останавливаясь каждый раз, когда я пытаюсь усилить трение о его язык и губы. Не стонать. Только тихо всхлипывать, тихо мычать. Но стараться не закричать. Но он цепляет клитор и тут же отрывается… а я уже рыдаю, закрывая себе рот обеими руками. Пок не ощущаю, как набросился, как жадно втянул плоть, как всосался в пульсирующий узелок. Так нагло, так жестко и умело, что я взвилась от пронизавшего меня адского удовольствия закричала… этот вопль вырвался из самого горла… вырвался из голодной Сеньки, обезумевшей от любви, изголодавшейся по нему.

Это она заорала.

— Даааааааа… пожалуйста, дааааа… Захааар… дааа… даааа…

И я лечу в пропасть в пекло с голубыми языками пламени на дне. Воя, извиваясь всем телом. Наслаждение настолько невыносимое, что разрывает мне грудную клетку и мозг. Меня сотрясает волнами, сотрясает так сильно, что я сжимаю его голову коленями. Сокращаясь до боли внизу живота, до судорог.

Грубо, развел ноги в стороны, подхватывая под коленями и всматриваясь в его темноту, которая исказилась триумфальной яростью, сплетенной с адским возбуждением.

Наклонился к моему лицу, жадно вылизывая, как зверь мои слезы и тут же врываясь членом в меня так глубоко, что я снова закричала. Рывок плоти внутри меня, и я застывшая с широко распахнутыми глазами, охваченная пламенем удовольствия ощутить его в себе. Остановился, сдавил мои колени ладонями и подался вперед, упираясь руками в пол, глядя куда-то мне за плечо.

— Сукаааа, — стискивая зубы, — давай говори. Скажи трахни меня. Я заплачу и за

Это. Говори!

Захлестывает злостью и возбуждением, захлестывает дикой обидой и тоской. Ее узнал… ее! А меня нет. Ревность к самой себе. И понимание, что вот он апокалипсис и это конец всему. Впилась пальцами ему в плечи и подалась вверх, ощущая в себе его мощь.

— Трахни меня! — хотела добавить «Волк», но он заткнул мне рот поцелуем и жестоко толкнулся так глубоко, что я застонала, но он цепко держал мой рот своим, вбивался в него языком, терзал мои губы, вколачиваясь в меня на бешеной скорости. Двигается все сильнее, быстрее, яростнее. И меня снова накрывает, неожиданно быстро и сильно накрывает оргазмом. Его имя выдохом ему в рот. Проглотил, сдавил мои ягодицы и резко вышел из меня, придавливая всем телом и содрогаясь с хриплым воплем извергаясь мне на живот.

Секунды тишины… Секунды, чтоб меня захлестнуло разочарованием, а его тихой ненавистью.

Приподнялся на руках.

— Просто шлюха… жалкая, дешевая шлюха. Кто заплатил, чтоб влезла в мой дом?

Молчу, глотая слезы, всматриваясь в окаменевшее лицо, высеченное не из гранита, нет. Из льда.

— Никто…

Встал с пола, вытираясь собственной рубашкой, отшвыривая ее в сторону. Натягивая штаны.

— Я спрашиваю кто тебя нанял и кто заплатил за этот спектакль? Пока что спрашиваю по-хорошему.

— Никто не платил… я сама.

— Что сама?

Я встала с пола, натягивая на себя смятую, порванную блузку, трусики и юбку. Быстро, лихорадочно. Когда оделась, сделала шаг к нему, но он вытянул руку в предостерегающем жесте.

— Не лги и с тобой ничего не случится. Скажи правду и выйдешь отсюда целой и невредимой.

— Я не лгу!

— Как ты попала сюда?

— Прочла о вас в газете.

— В какой?

— Не помню. Я увидела ее на остановке. Мы с … с сыном убегали от того ублюдка, и я прочла.

Захар отошел к шкафчику возле стола, достал оттуда графин с виски, жадно пригубил и сделал несколько глотков с горлышка.

— И? что дальше? Пришла и решила остаться? А что с языком слепых?

— Вы… вы показались мне особенным… вы мне показались не таким как все.

Ухмыльнулся. Страшный, опустошенный, похожий на призрак себя самого.

— Поэтому ты пришла ко мне отсосать за дополнительную плату? К кому еще ездишь? Работаешь по ночам? Поэтому опоздала в прошлый раз?

— НЕТ! Я не работаю. Ни с кем и нигде. Я… попросила Макара. Попросила, чтоб пустил к вам.

— Зачем?! — не спросил, а прорычал с такой злостью, что я вздрогнула.

— Не знаю.

— Знаешь! Решила поиграться со слепым в игру, да? Немного жалости, немного лести, подсунуть своего ублюдка, и он растает. Поиметь со всех сторон. Работу, деньги за секс и заодно попробовать ухватить пожирнее? Умная и расчетливая маленькая стерва. Когда ты собиралась остановиться?

Он наступал на меня полуголый с графином в руках.

— У тебя почти получилось… Почти. Ты… ты так была похожа на мечту. Так была похожа…

Приблизился ко мне. Чуть пошатываясь. Резко дернул меня к себе, втягивая мой запах.

— Фальшивка. Ты вся. И запах твой и голос, и ты сама всего лишь фальшивка и дешевка! Ты уволена. Собирай свои вещи, забирай своего пацана и пошла отсюда. Чтоб утром ноги твоей здесь не было. Убирайся, пока я добрый.

— Захар…

Поднял руку, как для удара, я зажмурилась, но он не ударил.

— Если б не твой сын я бы свернул тебе шею и попросил прикопать тебя в лесополосе. Но считай твой мелкий спас тебе жизнь. Им хорошо можно прикрываться. Однажды какой-то придурок вроде меня клюнет.

— Нет… все не так… все… Я не лгала. Пожалуйста.

— ВОН ПОШЛА, ТВАРЬ! ИНАЧЕ Я УБЬЮ ТЕБЯЯЯЯ!

Неожиданно схватил меня за волосы и поволок к двери. Вытолкал в коридор. И я услышала, как графин с грохотом разбился о дверь.

— ВОООН! ВООН СУКА! ЛЖИВАЯ ТВАРЬ! ТВАААААРЬ!

Он орал и рычал. Я слышала, как мечется за дверью, как что-то трещит и падает. Бросилась вниз по лестнице, захлебываясь слезами.

Да, нам надо уходить. Нам надо бежать отсюда. Все зашло слишком далеко. Все стало опасным. Я должна забрать сына … и бежать.

На могиле, в которой он закопал мою любовь, меня и нашего сына, новой жизни не вырастить.

Забежала во флигель… увидела Волчека, лежащего в кровати с закрытыми глазками и Раису рядом с книжкой в руках.

Бросилась к сыну, сдернула одеяло, схватила его сонного на руки. Прижала к себе, вдыхая его запах.

— Он только уснул… ты что?!

— Ничего, — стараясь не заорать и не зарыдать, — мы уезжаем! Прямо сейчас!