ГЛАВА 20

Раиса жила в маленьком домике больше похожем на дачный, в паре километров от коттеджного поселка. Видно, что она здесь почти не бывает. Да это и неудивительно. Она двадцать четыре часа находится у Барского.

Уютное жилье. Очень скромное по сравнению с особняком Захара. А мне было все равно. Бедности я не боялась. Роскошь пугает намного больше.

А меня уже трудно было чем-то напугать. Единственное чего я боялась — это потерять моего сына. Никого и ничего дороже Волчонка у меня нет и никогда не будет. Никто и никогда не будет так любить, как собственное дитя.

— Куда ты пойдешь? Тебе разве есть к кому вернуться?

— К бабе Усте поеду. Вряд ли сыночек местного воротилы меня теперь тронет.

— Кто знает. Там его папочка царь и Бог. Не боишься сына туда тащить?

Раиса посмотрела на дверь и выглянула в окно.

— Думаешь этот тебя отпустит так легко? Он мстительный. Сейчас пару дней план свой выносит и потом от тебя одни воспоминания и останутся. Даже ребенка не пожалеет. Монстр он и есть монстр. Я знаю, что говорю.

И глаза ее в этот момент сверкнули не по-доброму. Впервые я в них увидела злость. Неприкрытую и очень колючую. Так что я ее на расстоянии ощутила. Стало немного не по себе… Ведь еще несколько минут назад я бы с уверенностью сказала, что преданней Раисы в этом доме и нет никого. Но, видимо, я все же ошибалась. А еще я понимала, что скорей всего она права. Один раз именно так и было — Монстр не пожалел ни меня, ни моего ребенка. И то что я жива это настоящее чудо.

— Мне больше не к кому. — тихо сказала я и надела на Волчека шапочку, завязала под пухлыми щечками. Не удержалась и расцеловала их.

— Ко мне можно. Но так чтоб он не заподозрил. Сама туда доберешься. На автобус сядешь, доедешь до окружной дороги и выйдешь. Потом поймай попутку и пусть в Вершки тебя отвезет. Такси и общественный транспорт не бери. Отследит. Адрес напишу тебе. Ключи под ковриком возьмешь. А я приеду завтра к вечеру. Все что надо там в магазине купить можно. Электричество в коридоре за щитком включишь.

У меня от неожиданности даже слезы на глаза навернулись.

— Что вы… нет, я не могу так. Мне неудобно.

— Можешь. Ради ребенка можно что угодно. Давай. Меньше болтовни. Пока беснуется и виски свой хлещет самое время ноги делать.

В дом Раисы мы попали почти под утро. Я уложила уставшего и сонного Гришу, напоив его чаем и накормив «юбилейным» печеньем, которые нашла у Раисы на кухне. Он уснул… а я не могла. Думала о том, что теперь с нами будет. Куда нам? К Усте и правда опасно. Разве что на хутор к сестре ее ехать. Скорей всего так и придется сделать. Переждать какое-то время здесь, а потом уезжать.

Что за жизнь у меня такая проклятая? С самого рождения… Нет… не жизнь! Не жизнь. А за что мне повстречался этот дьявол?! Ведь это он мне всю жизнь исковеркал. Детства лишил. Родителей моих он ведь убил… и сколько бы я не пыталась отрицать этот факт он никуда не исчезнет. Барский лишил меня всего. Он и есть мой личный Монстр. Мое персональное проклятие.

Подошла к Волчонку, прикрыла одеялом и села за стол у окна. Скоро рассвет. Опять неизвестно где, опять без завтра и без вчера. Гонимая, бездомная. За душой ни гроша. Чем я буду Гришку кормить, когда деньги закончатся? И куда на работу пойду? А если найдет нас и… Тряхнула головой. Не найдет. Не нужна я ему. Он и Сеньку не искал… А зачем искать? Если собственноручно казнил?

И тут же всхлипнула, ощутив, как больно кольнуло под ребрами слева, как стало нечем дышать и глаза обожгло вместе с горлом. Несколько недель обмана… несколько недель иллюзий и жизни. Ведь я все эти дни была более живая, чем всегда. Рядом с ним даже небо выглядело иначе и воздух был насыщен самыми разнообразными ароматами, всеми оттенками такого зыбкого и хрупкого счастья, которое я сама себе придумала и пыталась растянуть его как можно дольше. Растянуть, даже зная, что потом в самом конце боль будет запредельно сильной.

И не только моя боль…

— Никуда не поедууу! Не хочу! Я здесь хочу! С Захалом! Ты плохая плохая!

— Мы должны уехать. Должны. Захар не хочет, чтоб мы здесь оставались. Так иногда бывает.

— Ты плохая поэтому не хочет! А я хочу. Ты уходи, а я останусь!

— Ты не можешь здесь остаться. Ты никому здесь не нужен!

Жестоко и сама чувствую, как слезы пекут где-то глубоко в гортани.

— Нужен! Я думал он станет моим папой! А ты… ты плохая!

Мой маленький. Я тоже думала, что может быть вот таким обманом он станет твоим папой… Но на лжи счастья не построить, а правда еще хуже лжи. Правда настолько страшная, что я, наверное, никогда не смогу ее тебе рассказать. Тряхнула головой, закрывая руками лицо, и заколка упала на пол, глухо ударилась и откатилась к вязанному коврику. Наклонилась чтоб ее поднять, но она забилась в щель. Видимо, у Раисы здесь был погреб или подвал. Я наклонилась, отодвинула коврик, дернула ручку погреба, и заколка упала вниз. Стукнулась обо что-то стеклянное.

— Черт!

Я нащупала лестницу, встала со стула, принесла с прихожей фонарь и посветила вниз. Так и есть погреб с полками вдоль стен и пустыми стеклянными банками. Наверное, когда-то здесь хранились всякие соленья и компоты, как у бабы Усти. Посветила вниз — какие-то картонные коробки стоят одна на другой. И под ними поблескивает моя заколка. Другой у меня нет и даже резинку я забыла во флигеле.

Я спустилась вниз, наклонилась за заколкой и взгляд задержался на коробке, из-под крышки одной из них торчал уголок фотографии. Я потянула фото и пока смотрела на него остановившимся взглядом. Чувствовала, как расползаются по ногам и рукам мурашки. Как они покалывают кончики пальцев на руках и ногах… Я видела это фото. И я прекрасно помню где и когда его видела.

На снимке мужчина и женщина с маленькой девочкой. Рыжеволосой маленькой девочкой. Пальцы дрожат так, что лица людей на снимке трясутся и расплываются перед глазами. Подняла картонную коробку наверх, зажав фонарь в зубах. Поставила на стол и сдернув крышку принялась рассматривать фото внутри. Потрясенная, ошарашенная. Я как робот выкладывала фото на столе одна рядом с другой. Их было здесь очень много. Фото улыбающейся женщины с девочкой и с мужчиной… Женщины, которую тот самый аноним называл моей матерью, а мужчину моим отцом.

Вот они где-то в парке, вот они катаются на лодке, вот они взобрались на какой-то утес, а еще на одном снимке они бродят по лесу с корзинками и собирают какие-то мухоморы. И я невольно ощущаю, как на мои глаза наворачиваются слезы. А потом как камнем по голове. Несколько фото, где они с Барским. То с ним одним, то с его семьей.

И еще одна фотография, где моя мать и Барский вдвоем. Не знаю кто их фотографировал. Они стоят на берегу реки. У нее в волосах какие-то цветы и она держит Барского за руку. Именно она. Он нет. Его пальцы разжаты… а ее сплетены с ними. Она улыбается… улыбается, а в глазах пусто.

Я отшвырнула фотографию и обхватила голову руками. Мне казалось моя голова сейчас лопнет, что ее разорвет от тех мыслей, что сплелись там в кровавый сгусток, готовый разлететься на куски вместе с черепной коробкой.

Открыла глаза и снова посмотрела на все фотографии, обхватив себя руками за плечи и пытаясь согреться, потирая кожу, покрытую мурашками. Внизу коробки лежали конверты с письмами. Много писем, скрепленных между собой канцелярской резинкой. Я выдернула один из конвертов и лихорадочно вскрыла.

Я еще не понимала, как все это оказалось в доме. Мой мозг еще не хотел ничего воспринимать, не хотел работать. Я поднесла одно из писем к глазам. Пробежалась взглядом и громко втянула в себя воздух. Так громко, что мне показалось стены, содрогнулись от этого всхлипа.

«Твоя дочь родилась ночью. В проливной дождь. Такой же дождь лил, когда ты любил меня в том рыбацком домике. Помнишь, Захар? Помнишь, как я тогда мечтала остаться в нем навсегда?»

Я выронила письмо и остекленевшим взглядом смотрела стопку… стопку с болью. Стопку агонии. Я онемела и оглохла. Мне казалось, что в эту секунду передо мной разверзлась пропасть и я в нее полетела на такой адской скорости, что у меня из ушей и из носа потекла кровь. Она и правда потекла… из носа. Капнула на пожелтевший лист бумаги. Так бывало… после рождения Гриши если я нервничала. Вытерла тыльной стороной дрожащей ладони. А перед глазами картинки рваные и обрывки дикого голоса Барского:

— Никаких вопросов, — почти исчезнувшим голосом проскрипел Барский, — этого ребенка не будет. Аборт. Сегодня же. Сейчас же.

— Но надо узнать сроки… надо хотя бы…

— Я сказал аборт! Плевать на сроки! Вы вытащите из нее ЭТО какой бы срок сейчас не был!

Повернулся ко мне. И глаза дикие, безумные, расширенные, застывшие.

— Я не хочу делать аборт, — и мой голос звучит так жалобно и тихо.

— Никого не волнует, чего ты хочешь! — Рявкнул он, — Вычистить! Немедленно! Сейчас же!

Повернулся к врачу.

— Мне плевать, как вы это сделаете, но чтоб завтра в ней ничего не было!

Подняла письмо и поднесла пляшущие буквы еще раз к лицу. Тяжело дыша.

«Она никогда не узнает чья она… Я не скажу ей, не скажу тебе. Эта тайна умрет вместе со мной. А эти письма я закопаю так глубоко в землю. Что прежде чем их найдут они сгниют… как и я каждый день гнию, глядя на твою дочь и понимая, что она никогда не назовет тебя отцом, Захар. Моя Сенечка называет отцом не тебя!».

И вспышки перед глазами яркие, беспощадные такие что я жмурюсь, хватаясь за горло от невозможности дышать.

— Имею. Этого не будет. Слышишь? Ты сделаешь, как я сказал и этого… — он подбирал слова КАК назвать нашего ребенка, а я в этот момент понимала, что умираю, что по мне идут трещины и я вот-вот рассыплюсь на осколки и молекулы нескончаемой боли. — этого отродья не станет … ЭТО уберут из тебя!

— Это, как ты сказал, не отродье, это ребенок! И… и он не твой! НЕ ТВОЙ! Поэтому не смей им распоряжаться!

Схватил за горло и сдавил пальцы.

— Что ты сказала?

— Он не твой. — я цеплялась за этот мизерный шанс, как за соломинку, как за волосинку, на которой можно удержаться и не упасть в слипающийся позади меня кровавый мрак, — не твой. Он… он.

— ЧЕЙ? — загрохотал таким ревом, что у меня заложило уши.

— Он Яна…

— Лжешь! — тряхнул за горло, бешено вращая глазами, теряя все человеческое в облике, — Ты лжешь. У тебя не было на это времени!

— Ты плохо знаешь женщин? Время есть всегда. Ты не был со мной двадцать четыре часа в сутки.

— Был. Следил за каждым шагом.

Но неуверенность промелькнула в светлых, безумных глазах. Я впилась в его руку ногтями, ослепленная болью и каким-то диким, звериным инстинктом не позволить тронуть ребенка. Никогда не думала, что этот инстинкт просыпается настолько быстро, настолько мгновенно. Всего лишь час назад я даже не подозревала о его существовании.

— Пусть он родится, и мы проверим чей. Не тронь… я тебя возненавижу, я прокляну тебя.

— Плевать. Меня в этой жизни проклинали чаще, чем ты моргала. Я принял решение и обсуждению оно не принадлежит. Собирай вещи — поедешь в клинику.

— Никуда не поеду. Не дам тебе этого сделать. Вначале придется убить меня.

— Ты меня недооцениваешь. Я не спрашивал твоего мнения. Если будешь мешать усыпят и все равно вычистят. Сделай все по-хорошему, Есения, не зли меня, не своди с ума.

У меня не оставалось даже этого волоска он рвал его, раздирал у меня на глазах.

— Я клянусь никто не узнает. Ни одна живая душа не заподозрит, что это мог бы быть твой ребенок. Дай мне просто уйти. Я просто исчезну из твоей жизни, и ты никогда меня не увидишь… Пойми… у меня никого нет. Это единственное родное. Мое. Моя кровь. Захар… умоляют тебя. Сжалься. Он ведь крошечный. Он ничего тебе не сделал. Ты никогда меня не увидишь… после того, что ты совершил… с моими родителями. Пожалей моего малыша… Не убивай!

Когда я сказала о родителях он изменился в лице, побледнел еще сильнее и отшвырнул меня от себя.

— Собирай вещи. У тебя — посмотрел на часы, — полчаса. Через три дня вернешься домой и забудешь об этом. Будто ничего и не было. Начнешь жизнь сначала.

Нет, кого я прошу? В нем нет н капли сострадания. Он же похож на каменное изваяние, на лед, который невозможно растопить.

— Ты не человек. Ты — дикий взбесившийся зверь… Нет… хуже. Ты — монстр. Даже звери не трогают своих зверенышей, а защищают до последней капли крови… а ты даже не зверь. Ты нечто жуткое и бессердечное. Ты… чудовище!

Но чудовищным было то, что я узнала… и то, что тогда узнал он. Я уже не сомневалась — Захару сказали, что… О ГОСПОДИ! Сказали, что я его дочь. Вот почему так внезапно. Вот почему так жутко и больно.

— Моя маленькая девочка. Как же я скучал по тебе каждую секунду. Посмотри на меня. Дай кусок счастья

— Этого отродья не станет … ЭТО уберут из тебя!

— Ты идеальна. Когда я прикасаюсь к тебе я снова оживаю, ты понимаешь, Лисичка? Ты делаешь меня живым.

— Я не спрашивал твоего мнения. Если будешь мешать усыпят и все равно вычистят. Сделай все по-хорошему, Есения, не зли меня, не своди с ума.

Я тихо заскулила, обхватывая голову руками и сползая на пол. За мной следом посыпались фотографии. Расстилаясь ковром у моих коленей.

Та самая, которую мне прислал аноним упала мне в подол платья. И вдруг меня подбросило. Словно ударило током. Я схватила одну фотографию, другую, третью. Подносила каждую из них к глазам. Потом содрала с себя кофту, лихорадочно расстегнула платье, спустила с одного плеча ткань и тронула пальцем родинку. Тронула, глядя на то фото, где этой родинки не было.

Но на том фото, которое мне присылали… там она точно была. А здесь ее нет ни на одной фотографии.

«Ее для тебя нарисовали. Нарисовали, чтоб ты поверила, что являешься дочерью Назаровых… Ты — не Есения Назарова!».

А кто я?

В висках вдруг возникла едкая боль и я поморщившись сжала их пальцами.

И кто… кто это чудовище, которое спрятало здесь все фотографии?

Я спустилась обратно в подвал… За второй коробкой. Первую принесла обратно и поставила на пол. У меня так сильно дрожали руки, что я не сразу смогла спуститься по лестнице, а потом подняться обратно.

Дальше я смотрела на фото и чувствовала, как шевелятся волосы на затылке и немеют пальцы на ногах. Рядом с Людмилой Назаровой на фотографиях была Раиса. Где-то вместе. Где-то в кругу других людей. Или по отдельности. Перевернула одну из фото и прочла заплетающимся языком вслух:

«Любимой тете от Люси».

Выронила фото и шумно, широко открытым ртом хлебнула сырой воздух подвала. Дальше смотрела как зомби. Перекладывая фото. Пока не увидела Людмилу на фото с Макаром… Кажется в этот момент я получила удар под дых и даже схватилась за ребра.

«Любимому братику. Как же я соскучилась. Возвращайся поскорее». Макар на фото выглядел иначе. Моложе намного и у меня опять заболела голова, заболели уши, и я тронула нос — кровит.

Зажала голову руками и застонала от приступа боли. Она пульсировала в висках с такой силой, что у меня темнело перед глазами. Я наклонилась вперед и тяжело дыша, пыталась справиться внезапным приступом боли… а перед глазами появилась картинка. Живое изображение. Как будто смотрю видеосъёмку… Только не со стороны. А я сама все это вижу.

— Сто баксов? Это все что ты мне дашь за нее? Сто баксоооов?

Скрипучий женский голос срывается на истерический визг.

— Мне не хватит надолго… дай больше. Это же девка. Ее скоро трахать можно будет. Моя дочь между прочим… я свою кровиночку от себя отрываю. Дай хотя бы триста баксов.

— Мама не надо. Мамаааа, — этот детский голос. Я его знаю… Не вижу кто говорит… Это мой голос. Мой голос в детстве? А женщина с желтыми зубами, с всклокоченными рыжими волосами и жуткими синяками под глазами… Мне больно ее видеть. Так больно, что я рыдаю и мне страшно. Я бросаюсь к ней, пытаясь ее обнять, — Мама не надо. Не продавай меня. Я буду искать деньги. У меня получится. Мамаааа.

— Пошла вон сучка… вон! Всю жизнь мне испортила. Ты и ублюдок отец твой! Как хорошо, что он сдох от передоза!

Но я обнимала ее, вонючую, грязную. Я жалась к ней всем телом. Но она меня отшвырнула с такой силой, что я покатилась по грязному полу…

Вспышка ослепила и видение исчезло. Я застонала, вытирая нос, глядя на фото молодого Макара и чувствуя, как меня трясет еще сильнее.

Они все это сделали. Это они писали мне анонимные письма… Они каким-то дьявольским образом нашли меня и выдали за Есению Назарову, а потом подсунули Барскому.

И … сейчас он там с ними. Это ведь они. Все это сделали они. Шатаясь, вылезла по лестнице вверх, захлопнула крышку подвала, придвинула коврик. Несколько секунд стояла посреди кухни, пытаясь хоть немного собрать свои мысли. Мне надо уходить отсюда. Как можно быстрее. Но куда? Я с Волчонком. Куда мне его тащить? К кому?

К дороге подъехала машина. И я тут же подскочила, словно током меня ударило. Увидела женский силуэт с зонтом. Я попыталась задвинуть крышку погреба, но она не поддавалась, ее как будто заело. Холодея от ужаса, я дернула еще раз, но крышка не поддалась. Я натянула коврик, закрывая дыру.

Наружи послышались шаги, и я лихорадочно начала открывать ящики столов, выхватывая нож. Потом бросилась в комнату к сыну, но дверь уже распахнулась и на пороге я увидела Раису. Она поставила мокрый зонт на пол и сняла плащ.

— Ну и погодка. Ты как? Освоилась? А я решила к тебе с утреца приехать. Молочко по дороге купила для Гриши.

Посмотрела на меня и поставила пакеты на пол у стены.

— Что такое? На тебе лица нет. Бледная, как смерть.

— Устала, напереживалась. Пройдет. Вы зачем так рано ехали?

Незаметно сунула нож под за пояс штанов, поправила свитер.

— Ну как зачем? Волновалась за тебя и за мальчика. Не чужие вы мне. Сколько времени с ним провела.

Она сняла грязную обувь и пошла в комнату где спал Гриша, я за ней. Стараясь унять бешеное сердцебиение и ничем себя не выдать. Лихорадочно думая, как теперь уйти и как скоро ее племянник объявится здесь, чтобы убить меня… И вдруг мне до дикости стало страшно — он вначале убьет Захара! Он ведь может с ним сделать что угодно!

— Спит наш ангелочек. Такой милый. Эх жаль детей у меня нет. Племянница была с дочкой, но они погибли. Одна я совсем.

— А как же та ваша родственница из садика?

— То мужа родня. — она погладила Гришу по голове, а у меня внутри все сжалось до невозможности.

— Идемте чай пить. Я нашла здесь печенье. Чайник еще горячий.

Когда зашли на кухню я посмотрела на ковер — сердце грохнулось вниз, словно оборвалось — я не поправила его до конца. И потом перевела взгляд на нее, но Раиса достала как раз чашку и на меня внимание не обращала.

— Лютует Монстр. Уволил несколько человек, на Макара сорвался. Все утро по дому бродил, рычал на всех. Думаю, к вечеру отдаст приказ тебя искать.

Она так умело маскировалась, так искренне все говорила, что мне стало не по себе насколько человек может лицемерить и скрывать свою истинную личину.

— Я думаю здесь не найдет. Я несколько попуток сменила и следы запутала.

— Молодец. Тебе лучше здесь отсиживаться. Может даже пару месяцев, пока не стихнет все. Чайник остыл. Надо снова нагреть.

Поставила чайник на плиту, зажгла огонь и прошла с чашкой мимо дырки, поставила ее на стол, а я смахнула бисеринки пота со лба. Раиса всплеснула руками:

— Вот жеж забыла пакеты в коридоре.

— Я принесу.

— Сиди. Я сама.

Ступила на край дырки, споткнулась… Резко вскинула голову, ее глаза округлились, а я изо всех сил толкнула ее вниз и не знаю с какой дикой силой дернула крышку на себя, задвигая ее. Подтянула на погреб холодильник. Какая-то дьявольская сила появилась в руках, во всем теле. Снизу послышался стук и крики:

— Ты что творишь? Совсем сдурела? Открой сейчас де! Чокнутая!

Я ей не отвечала. Теперь я лихорадочно одевалась, собирала в пакет все что мне могло бы пригодиться в дороге. В самую последнюю очередь заберу Волчонка.

— Открой! Ты что творишь? Танюшка! Я не враг тебе. Слышишь? Давай все обсудим. Это Макар сюда фотки притащил. Все не так как ты думаешь было. Открооой, я все расскажу.

Но я ее не слушала. Я одевалась, натягивала ботинки, кофту.

— Открой дрянь! Тебе не сбежать! Куда ты пойдешь?! Кому ты нужна на хрен! Я б позаботилась о тебе! Я б не дала ему тебя убить! Он Монстра пристрелит, а я тебя в обиду не дам! Там на дороге он без меня все провернул… я не знала! Я б не позволила убить! Ты же на внучку мне похожа была! Скажу, чтоб с кладбища в аэропорт ехал. Открооой, дура несчастная, я твоя единственная надежда!

— С какого кладбища? — я наклонилась над погребом, а в висках пульсирует, бьется, горит: «Это не он… не ОН… О Боже! Не он убить хотел… Захааар…!»

— Где он тебя похоронил! Идиот! — она расхохоталась, — Макарушка и его там пристрелит! Отомстит за всех нас! А я тебе денег дам и скрыться помогу. Открывааай! Мы еще сработаемся. Ты богатой можешь стать! Несметно богатой! Есении Назаровой половина денег была отписана! Никто не знает, что это не ты! Откроооой!

Вскочила на ноги, схватила Волчонка, который едва глаза открыл, натянула на него свитер, курточку, и выбежала на улицу, оглядываясь по сторонам. Я не думала ни об одном ее слове. Я подумаю о них позже. Я потом начну собирать по крупицам весь этот чудовищный пазл. Сейчас я до ломоты во всем теле боялась, что с Захаром что-то сделает эта тварь.

Я почти не помню, как добежала до дороги, как ловила попутку опять, прижимая к себе сына, ежась под противным моросящим дождем, забыв в доме все наши вещи. Только в кармане какая-то мелочь. Но на попутку мне хватит. А потом… я не знала, что будет потом. В эту секунду у меня было только здесь и сейчас.

— Куда подбросить красавицу мамочку?

— На кладбище!

Улыбка с лица водилы исчезла.40393c

— На какое?

— За окружной недалеко. Я покажу.

— Куда мы едем, мама? Куда?

Гриша теребил мой воротник, трогал ладошками мое лицо.

— К … К папе твоему едем.

— Плавда? К папе?

— Правда.

— Я сейчас его увижу?

Кивнула несколько раз, глотая слезы и моля Бога, чтобы мы успели, чтобы и правда успели и чтоб старая гадина ошиблась. Чтоб не было там никого.

Я бежала между могилами, прижимая к себе Волчонка. Бежала так быстро как могла. По памяти, а точнее даже не помня куда надо бежать. Оглядываясь на кресты и памятники. Пытаясь вспомнить куда он меня вел. Ветер и дождь хлестали по лицу и мне казалось, что каждое мгновение растянулось на вечность. Каждая секунда равна одной жизни. Жизни без него. Без моего Монстра, который жил в самом диком аду, какой обычный человек выдержать неспособен. Вдалеке послышался звук выстрела и в небо взметнулись вороны. Я бы закричала, но не смогла. У меня сдавило грудную клетку железными обручами и кажется я бежала на несгибаемых железных протезах.

С облегчением выдохнула, зарыдала беззвучно, когда увидела одинокий черный силуэт у белоснежного памятника. Захар стоял у могилы… в которой была похоронена наша любовь… и он сам. И я больше не хотела, чтоб он там оставался. Я хотела вытащить нас обоих оттуда.

Рядом с ним, откинувшись на спину и глядя широко распахнутыми глазами в небо, лежал мертвый Макар. Барский его застрелил… Вот почему я услышала выстрел.

Но мне было наплевать — я смотрела на Захара. Я хотела закричать, но не могла. У меня свело спазмом горло. А потом увидела, как Захар дернул затвор и приставил пистолет к виску.

— Папааааааа, — детский голос заставил вздрогнуть и меня и Захара. — папаааааа.

Волчонок вырвался из моих рук, и я спустила его на землю. Он побежал к Барскому.

— Папааа. папа… папа, — не останавливаясь, хватаясь за его ноги. А он так и стоит с пистолетом у виска, бледный как памятник, белый, как мел. Я бросилась к нему.

Когда схватила за шею застонала:

— Не надо, Волк! Не надоооо! Прошу тебя! Это я? Слышишь меня? Чувствуешь? Это я… твоя Лисичка. Твоя девочка. Захааар!

У него в застывших глазах слезы застыли он смотрит в одну точку. Словно обезумевший.

— Я это… живы мы оба. Слышишь? Я и твой сын живы. Они нас не убили. Мы спаслись… ты … ты нас не убил.

Схватила его за другую руку и положила на свое запястье, провела пальцами по шраму от пряжки ремня. Еще и еще.

— Он все еще со мной… Мой первый шрам от тебя. Помнишь?

Пистолет выпал из его рук и Барский медленно сполз на колени, цепляясь за меня дрожащими руками, хватаясь за мои ноги, цепляясь за них скрюченными, мокрыми пальцами. Он хотел что-то сказать и не мог.

— Я и Таня… это я… с тобой все время. Я. Чувствуешь? Это я…

Опустилась на колени к нему, в грязь, обнимая его ладонями за лицо и лихорадочно целуя холодные скулы, холодные веки, губы, жесткую бороду.

А он так и смотрит в никуда. Растаявший лед дрожит и плавится дальше. И я целую этот лед, целую его голову, его глаза снова и снова. Меня разрывает на части от ощущения болезненного, такого жгучего счастья. И сквозь тучи пробивается солнце, оно скользит лучами по моей щеке. Дождь прекратился…

— Твоя девочка… твоя. Всегда только твоя девочка.

И Захар вдруг рывком обнял меня. Выдохнув с каким-то звериным хрипом, содрогаясь всем телом. Дрожит так, словно его колотит в лихорадке, давит меня к себе, душит руками и вдыхает запах сильнее и сильнее. Потом наощупь Волчонка к себе притянул. Сдавил нас обоих и зарыдал. Слышала этот рев. Нет, он не вызывал жалости, он вызывал ответные рыдания, он заставил меня сцепить руки на его шее еще сильнее, зарыться в его волосы и сдавить их.

Мой Монстр. Только мой! Мы начнем все сначала. Мы сможем. Вместе мы сильные.

— Девочка, мояяяя… — хрипло и так надорвано, выдыхая мне в шею, а я … я улыбаюсь сквозь слезы. Да, его девочка.