ГЛАВА 10

Теперь он приезжал намного чаще. Спустя время я думаю, что лучше бы все сложилось иначе и между нами не начало сокращаться расстояние. После той моей истерики что-то неуловимо изменилось. Нет, Захар не стал вдруг другим не превратился в добренького дядю. Я вообще не представляла его добреньким. Он у меня скорее ассоциировался с матерым волчарой, который перегрызет глотку едва кто-то поступит не по его. И мне перегрызет. Никаких иллюзий на этот счет я не испытывала. Но у нас наступил период какого-то хрупкого взаимопонимания. Если вообще можно было так назвать наши странные отношения. Он приезжал, сидел в кабинете, занимался своей работой. На меня внимание практически не обращал, как и обычно. Пока вдруг не вошел ко мне в комнату, когда я смотрела какой-то фильм у себя в комнате и жевала чипсы лежа на животе на ковре. Это было мое любимое развлечение по вечерам. Никогда в жизни не видела столько каналов. У него была спутниковая антенна и я иногда развлекалась тем, что до бесконечности щелкала пультом. Зашел и остановился в дверях, я обернулась лежа, подпирая голову ладонью. Почему всегда внутри все так дрожит и вибрирует, когда он рядом? И хочется побольше воздуха набрать в легкие, потому что его катастрофически мало рядом с ним.

— Уроки сделаны если что. — пробубнела я.

— Знаю. Звонил репетитору, — усмехнулся и глаза хитрые такие, я даже не знаю, что это за выражение лица такое у него непривычное.

— Тогда что?

— Просто зашел или нельзя?

Пожала плечами и отвернулась к телеку, хрустя чипсами.

— В комнате кто есть разрешал?

— А я ни у кого не спрашивала. Я всегда так делаю.

— А убираешь ты здесь тоже сама?

Обернулась снова.

— Ну вы ж вроде не нищий уборщицу водите сюда два раза в неделю вот она и убирает.

— С сегодняшнего дня у себя сама убирать будешь.

Фыркнула и запихала в рот целую жменю чипсов.

— Что смотришь?

— Вам не понравится.

— Чего ты так решила?

— Ну в вашем возрасте такое не смотрят, — нарочно так сказала и удовлетворенно куснула губу — его глаза потемнели. Задело значит? Черт его знает почему, но мне понравилось задевать. Хотя, я совершенно не считала его старым… наоборот мне нравился его возраст, нравилось, как он выглядит, нравились седые волосы на висках и в щетине.

— Считаешь меня старым, Лиса?

— Ну как сказать. Не первой свежести однозначно. И еще вы зануда.

— И с чего ты решила, что я зануда? — спрашивает вполне серьезно.

— Ну потому что начали ворчать насчет чипсов и чтоб сама убирала. Вы бы в жизни не жрали на полу чиспы, уставившись в телек. Разве не так?

— Ели, а не жрали. Начинай нормально разговаривать, а не как уличная девка.

— Сути это не меняет. Вы — зануда и все. Впрочем, в вашем возрасте это неудивительно.

Снова повернулась к телевизору и прыснула со смеху, глядя как героиня вылила на героя помои. Когда он уселся рядом со мной на ковер я от удивления подавилась чипсиной и закашлялась, меня похлопали по спине и стащили из пакета несколько пластин. Если бы сейчас начался апокалипсис я бы удивилась намного меньше. Но когда на мое лакомство посягнули я отобрала пакет и поставила возле себя.

— Эй! Это мое!

Приподнял одну бровь.

— Жадная! Мерзкое качество.

Стало неуютно и стыдно. За жадность в детдоме могли и «темную» устроить. Всегда надо было делиться даже если не хотелось.

— Ниче не жадная. Я себе принесла. Можете сходить на кухню и принести тоже. — потом ухмыльнулась, — хотя в вашем возрасте, наверняка тяжело бегать по ступенькам.

— Ты сейчас договоришься, рыжая. Я заберу твои чипсы и запрещу покупать новые. И вообще я что выгляжу старым?

— Да. Самый настоящий дед. Особенно когда щетина сильно отрастает.

— Борода сейчас в тренде и мне всего сорок. С дедом ты погорячилась!

И в глазах снова эти хитринки. Впервые вижу его в таком настроении.

— Сорок? Разве столько живут?

Щелчок по лбу больно и в тоже время неожиданно, и я осмелела пнула его локтем в бок. Он неожиданно рассмеялся не так как обычно саркастично, а весело… по-другому. Так как я еще никогда не видела. В глазах, которые я раньше всегда боялась появилась мягкость и у меня дух захватило от того насколько они красивые и так близко ко мне. Сидит рядом в своих крутых штанах, стильной отутюженной рубашке с закатанными рукавами и у меня все дрожит внутри от неверия, что все это происходит на самом деле.

— А у тебя, когда день рождения, Лиса, знаешь?

— Мне выбрали то, что выбрали… Но я никогда не отмечала. А настоящий… его тоже никогда.

— Ясно. Что вообще помнишь о себе?

— Ничего не помню. Точнее помню, как по улице бродила и попрошайничала, в рот к людям заглядывала. Есть ужасно хотелось. Не хочу об этом.

Повернулась к телевизору. От чего-то нахлынуло разочарование — пришел повыпытывать от того и добрый такой. Решил, что я почту за великую честь и начну языком трепать.

— А если помочь вспомнить?

— К мозгоправам ходить? Ни черта у них не вышло.

Настроение испортилось и возвращаться не собиралось. Приручает он тебя, Сенька, как зверька.

— А ты бы хотела вспомнить?

Внимательно посмотрел мне в глаза. Пусть лучше смотрит как раньше — со злостью. Мне привычней как-то, а эта мягкость с толку сильно сбивает.

— Нет.

— Почему?

Я так и не ответила. А на самом деле я боялась боли. Нет, не физической, а душевной. Мне было страшно, что, вспомнив я захлебнусь ею. Так я своих родителей видела только на фото. Больно если и было, но как-то отдаленно, скорее обидно за себя.

— Ладно. Захочешь — скажешь. Есть знакомый специалист.

В душу Барский не лез, за это я была ему благодарна. Хотя с чувством благодарности у меня были большие проблемы, и я хоть и начала привыкать жить в этом доме и пользоваться всеми благами, но испытывать за это благодарность к Барскому и не думала. Потому что он лишил меня права выбора и свободы. А еще… он лишил меня другой жизни, которая могла быть выживи мои родители. Но иногда я все же задавала себе вопрос: виновен ли он на самом деле в том, что с ними произошло. И еще ни разу не сказала себе «нет». Виновен. Я была в этом уверена. И, наверное, стоило держаться от него подальше и именно так и думать… но произошло то, что произошло. И все пошло под откос именно в тот день… когда он приблизился ко мне так как никто до него. Да, никто не сидел со мной рядом, не смотрел телевизор и не говорил со мной обо мне… А когда он не видел, я жадно пожирала его глазами, рассматривала покрытую щетиной скулу, хищный профиль, тяжелый подбородок и сильную шею. А еще смотрела на его руки… на них я просто залипала. К ним ужасно хотелось прикоснуться.

Я была слишком изголодавшейся на все что мало-мальски походило на отношения, на чувства и эмоции. И этот голод на данном этапе утолял именно он. Голод по беседам, по прикосновениям пусть даже для того. Чтобы рот мылом вымыть или оттрепать за шкирку, по участию даже вот такому странному. У меня не было даже этого. А по ночам я вспоминала как он гладил меня по голове и какие мягкие у него ладони под моей щекой. Какой он сильный и как нес меня через кабинет. Нет, я тогда еще не развилась физически настолько, чтобы у меня возникли эротические фантазии, по крайней мере до того, как попала в этот дом они точно не возникали. Я отставала от своих ровесниц в этом отношении. То есть я имела прекрасное представление о сексе, но я им не занималась и желания заняться не испытывала ни разу. Чувство возбуждения мне было не знакомо. Пока… Конечно, я с интересом смотрела в фильмах, как герои целовались и зажимались и даже знала, чем они занимаются, когда гаснет свет, но заняться этим самой желания не возникало. Свое тело я давно изучила и как рассказывали девчонки о кайфе от мастурбации в душе я даже не знала и знать не хотела, желания трогать между ног у меня не возникало. К своему половому органу я относилась исключительно как к части тела, которую надо непременно мыть почаще, не более того. И все что касалось этой части тела скорее вызывало страх и неприязнь. Когда кто-то пытался меня облапать то тут же получал хорошую оплеуху или по яйцам. Все знали — Сеньку трогать нельзя. Пацаны даже дразнили фригидной рыжей сучкой. Я это слово потом в гугле отыскала и меня оно нисколько не задело.

Впервые я посмотрела на себя как на девушку, когда он ушел, а по телеку опять кто-то целовался и постанывал в темноте. Я вдруг подумала о том, чтоб я почувствовала если бы Барский притронулся ко мне, как тот в телевизоре и поцеловал своими чувственными губами… Стало бы мне противно, вызвало бы это страх? Щеки тут же запылали и в теле возникли приятно-неприятные ощущения, особенно в груди и внизу живота. Самые первые в моей жизни. Они мне не понравились. Но в ванной я долго смотрела на свое отражение и почему-то понимала, что к такой, как я, Барский никогда вот так не прикоснется. Он даже ни разу не смотрел на меня, как пацаны с детдома или даже тот работник. Читать похоть во взгляде я умела. Это было необходимостью, чтоб не пропустить момент, когда надо удирать или обороняться. И вдруг стало до боли обидно, что не смотрел… а еще понятно, что никогда не посмотрит.

Впервые я вертелась всю ночь и не могла уснуть. В голову лезли картинки, от которых у мен горели щеки и зудело все тело. А когда наконец-то уснула мне все же приснилось, как я тянусь к его губам, став на носочки, а он смеется мне в лицо, и я хочу его убить за этот смех. Проснулась вся в слезах и пока умывалась, услышала, как к дому подъехала машина. Ушам своим не поверила, сунула щетку в рот и кинулась к окну. Неужели приехал? С утра?

И от радости тихо взвизгнула и подпрыгнула на месте — и правда приехал. Никогда раньше с утра не приезжал. Обратно в ванну, умываться, полоскать рот.

Барский зашел ко мне в комнату с букетом цветов в огромной корзине, и я от неожиданности уставилась на эти цветы остекленевшим взглядом. Живые цветы и так много… у меня в комнате. Даже подумать страшно, что это могло быть мне.

— С Днем Рождения, Лиса! С настоящим! Одевайся — мы едем отмечать.

У меня почему-то запершило в горле, и я подняла на него взгляд, чувствуя, как саднит в груди, как хочется что-то закричать и нет возможности даже вдохнуть. Протянул мне пакет.

— На вот это тоже тебе. Я внизу подожду.

Тяжело дыша смотрю ему в глаза и понять не могу, мне все еще сон снится или это на самом деле происходит.

— Что-то не так, Есения?

— Не знаю.

— Цветы не нравятся?

— Не знаю.

Так же тихо ответила я, а он протянул мне корзину.

— Я не знал какие ты любишь и купил вот такое ассорти. Если не угодил. То по дороге купим другие. А эти выбросим.

— Нет! — вскрикнула я и отобрала у него корзину. — Мне нравятся… я просто… мне просто никогда не дарили.

Я тоже не знала какие люблю. Но, наверное, все. Вот эти, которые в букете точно люблю. Каждую веточку и листочек. Он вышел из моей комнаты, а я так и стояла посередине с корзиной в руках. Потом поднесла ее к лицу и втянула запах цветов. От наслаждения запахом на глазах выступили слезы. Мой первый букет в жизни… я даже представить себе не могла сколько всего первого у меня будет с этим человеком. И лучше мне было оставаться Сенькой с улицы, чем игрушкой Барского, которую он выпилит и заточит под себя, чтоб потом с упоением ее ломать. Но в тот день я была счастлива. Впервые в своей жизни. Я оказывается никогда до этого дня не понимала, что такое счастье… впрочем, как не понимала и что такое горе.

В пакете лежал мягкий цветастый кот с бантом на шее. Я усмехнулась и прижала к себе этого кота — Барский откуда-то узнал, что я люблю кошек. А еще это была моя первая игрушка и самый первый подарок. И первый День Рождения, который мне отмечали… а еще и тот самый день. Когда я внезапно стала взрослой… И совсем не потому что мне исполнилось шестнадцать.

Он повез меня сначала в торговый центр. За платьем. Не знаю кому как, а для меня это был праздник. Как Новый Год или не знаю там поездка в Дисней Лэнд. Черт его знает куда богатенькие родители своих отпрысков возят. Нас возили в летний трудовой лагерь. Это было единственное место, которое мы с девками называли «заграницей». Нам нравилось туда ездить. Там не чувствовалось, что мы в тюрьме и на дискотеку приезжали местные пацаны. Это была своеобразная свобода. Однажды мы сбежали оттуда в луна-парк и катались на каруселях. Это все что я помню.

Вот сегодня, все что устроил для меня Захар было круче всех луна-парков на земле. Я не чувствовала себя детдомовской шавкой, я ощущала себя человеком. Пока ехали в машине я даже подпевала радио, а он усмехался, и я чувствовала себя еще счастливей. Для меня исчезал весь мир, а точнее он сужался и начинал вращаться именно вокруг него. Как посмотрел, как рассмеялся, что сказал. Я запоминала все его слова, я выучивала их наизусть, я даже могла воспроизвести интонацию. Перед сном я всегда перебирала, о чем мы говорили и переживала эти минуты снова… а иногда он говорил мне совсем другие вещи у меня в голове.

Но этот день начался особенно, и я ощущала себя совсем другим человеком. Особенно в магазине. Даже гордость разобрала и фильм «Красотка» вспомнился, когда зашла туда первая и все скривили физиономии, а потом следом за мной увидели Барского и их лица вытянулись, а глаза стали похожи на блюдца, как у собаки из сказки Андерсена. Узнали его? Еще бы — конечно узнали. Тут же забегали-запрыгали, как блохи у дворовой собаки.

— Нам нужно вечернее платье, — сказал Барский и точно, как Ричард Гир уселся на кушетку и закинул ногу за ногу. В его руках появилась газета и он забыл о моем присутствии. По крайней мере мне так казалось. Но каждый раз, когда я выходила к нему в очередном платье, он окидывал меня оценивающим взглядом, отрицательно качал головой и дальше смотрел в газету, нацепив на нос очки, а мне ужасно хотелось их стянуть и хряснуть по ним ботинком, потому что в магазине мы провели больше двух часов и переоделась я за это время бессчетное количество раз. Пока наконец-то он не выбрал мне светло-голубое платье с длинными рукавами, без вырезов с пышной юбкой и какой-то меховой кофтой белого цвета. Похожа я была на Снегурочку в детском саду и точно не на взрослую девушку, которую впервые куда-то пригласили.

— Мне не нравится! — упрямо заявила я.

— А что тебе нравится? — оторвался от газеты.

— Мне нравилось красное платье и черное со шлейфом.

— Они тебе не подходят! — как отрезал и уставился в свою газету.

— А мне нравятся. Вот в этих тряпках детсадовских я никуда не пойду.

— Это не тряпки, а красивое платье как раз для твоего возраста, — спокойно, как удав и читает дальше, даже перелистывает.

— Мне не двенадцать, а шестнадцать! Раньше в этом возрасте замуж выходили!

— Ну раньше в этом возрасте и ума было побольше.

— Мне не нравится! Пошли отсюда. Буду в том, что есть!

— Ну и будь в том, что есть. Те вызывающие платья я тебе не куплю. Ты в них на уличную девку похожа.

— Каждый раз, когда я надеваю то, что мне идет вы называете меня уличной девкой! Почему?

— Потому что так и есть и вещи ты выбираешь безвкусные и убогие.

Даже не смотрит на меня, газету свою переворачивает. Ну и черт с ним, и не надо мне никаких подачек его. Подарков дурацких, которые он не мне, а себе дарит. Я направилась к примерочной и услышала голоса продавщиц.

— Это его дочка что ли?

— Нет, я дочку видела. Она блондинка, а эта рыжая притом натуральная.

— Может внебрачная. У таких, как он, точно по двести любовниц есть. Все они на несколько семей живут.

— А может это… его любовница и есть?

— Та нет. Вы ее видели? Пигалица. Он на нее даже не смотрит. Выбрал ей шмотки поскромнее. Точно дочка. Или родственница какая-то.

— Кто их поймет олигархов этих. Мог и молоденькую себе заиметь.

— Только не эту. Не того полета птица.

В эту секунду мне захотелось броситься к ним и патлы повыдергать или в челюсть заехать вешалкой. Не того полета птица значит? Я психанула и схватила первое попавшееся черное платье с вставками сеточкой, глубоким декольте и разрезами по бокам и туфли, которые еще раньше присмотрела на высоченных шпильках, не забыв по пути прихватить комплект нижнего белья и даже чулки. Никогда в жизни все это не надевала, но сейчас надену. Чтоб эти курицы обломались.

Зашла в примерочную, стянула с себя голубой убожество и долго возилась с кружевным лифчиком, чулками, которые скатывались обратно на колени калачиком, и я тихо материлась и даже вспотела. Но в конце концов я с ними справилась, и они прилипли к моим ляжкам как полагается.

Затем натянула платье. Оно обепило мое тело, как перчатка. И материал тянущийся, на кожу похож, только эластичный грудь обрисовал, ноги, короткое еле задницу прикрывает.

Напялив туфли, при полном параде, я вылезла из примерочной и стараясь не растянуться на полу, вышла к Баскому. Ноги предательски подгибаются и каблуки похожи на ходули циркачей. Наверное, я выгляжу, как недобитый кузнечик, но мне плевать и дойду в них чего бы мне это не стоило. Разговоры стихли. А я подошла поближе и выдернула у Барского газету. От неожиданности у него приоткрылся рот, и он уставился на меня как-то слегка ошалело. Осмотрел с ног до головы, а я нагло спросила, поворачиваясь то боком, то спиной, то передом.

— Ну, а это нравится, Захар?

Прищурился и впился взглядом в мое лицо. Глаза злые, колючие как острые льдины. И я понять не могу от чего так злится. Иногда он вдруг словно становился кем-то другим и сквозь его спокойствие прорывался этот бешеный зверь… и я еще не поняла что именно его будило в нем. Что и когда я делала не так… особенно если молчала.

— Сняла все. Быстро. Как шлюха выглядишь.

— Да? И это не такое?

— Ты где это взяла? Ты в зеркало себя видела?

— Видела! Мне нравится. Я хочу это платье!

— Нет! Снимай его! Это не платье — это тряпка.

— Снять значит?

— ДА! Прямо сейчас!

Не знаю какой черт в меня вселился, но я дернула змейку и стянула проклятое платье вниз. Оно упало к моим туфлям и в эту секунду у Барского выпала газета и он толкнул чашку с кофе, который ему притащила одна из куриц.

С ним что-то произошло в эту секунду, как и со мной. Нас обоих заклинило. Меня вбило в пол гвоздями, а он смотрел на мои ноги, потом медленно поднял взгляд вверх, и я узнала какими темными могут быть его радужки … и это выражение. Я никогда его раньше не видела. Я пошатнулась на своих ходулях и завалилась прямо к нему на колени. Завалилась боком, а он схватил меня за талию, удерживая и так и застыл, стиснув челюсти и глядя на меня диким взглядом. Ладони сдавили меня где-то под ребрами и мое сердце не просто заколотилось он задергалось словно ошалелое. От одного осознания, что сижу у него на коленях в трусиках и лифчике, а его пальцы касаются моей голой кожи все тело покрылось мурашками. Все вокруг исчезли, и я не моргая смотрела ему в глаза, которые убивали и тут же возрождали, заставляя задыхаться от избытка эмоций, но не сметь сделать даже вздох.

Но это длилось, наверное, меньше минуты, потому что он сорвал с себя пиджак и закутав меня в него, прошипел мне на ухо.

— Сейчас встала и пошла одеваться! — спихнул с колен и сам встал в полный рост. На нас смотрели все, кто находились в магазине. Особенно продавщицы и мне хотелось злорадно ухмыльнуться этим сучкам, но не вышло, потому что Барский был злой как сам дьявол. Он сдавил мою руку и буквально заломил мне запястье.

А я все еще дрожала от того его взгляда. Потрясенная каким-то странным пониманием, в которое и сама не могла поверить. А ведь на детей так не смотрят. Потом я выучу это выражение наизусть и у меня будет дух захватывать от осознание, что он меня хочет… а пока я увидела этот взгляд впервые и еще не умела его расшифровывать.

— Быстро пошла переоделась. Мы уходим отсюда! Без платья!

— В трусах?

Стиснул мне руку еще сильнее так что я тихо охнула.

— Не зли меня, Лиса, не зли. Быстро переоделась!

Так мы ничего и не выбрали и в машине ехали молча он за рулем, а я рядом. В окно смотрю, а он вообще меня не замечает и пальцы все сильнее стискивают руль. И желваки на широких скулах играют. А у меня снова дыхание перехватило от это мужественной красоты и от его запаха, который в висках пульсирует. Профиль хищный и эта горбинка на носу и губы чувственные тонкая верхняя и полная нижняя. Каждая его морщинка вызывает дрожь во всем теле и хочется ее пальцами тронуть и разгладить. На руки взгляд перевела и судорожно сглотнула. Снова ощутила этот прилив краски к щекам и тяжесть внизу живота. Сегодня этими руками он сжимал мое голое тело и там до сих пор жгло, и саднило. В горле запершило, очень захотелось пить. Затрещал его сотовый, взрывая тишину и разрушая на обрывки мое ненормальное очарование. Нажал на кнопку в наушнике.

— Да. Слушаю. Что? — пальцы еще сильнее впились в руль, — Бред какой! Звони на канал и пусть уничтожат ролики. Никаких статей. Нет! Я не собираюсь ни перед кем оправдываться! Что за бред! Да, я понимаю. Ну так сделай с этим что-нибудь! Я тебе за это плачу. Заткни им рты и изыми видео. Все! Давай действуй!

— Домой?

Тихо спросила я, осознавая, что, наверное, накосячила. Точнее чувствуя это инстинктивно уши заполыхали их как кипятком окатило.

Барский резко затормозил на обочине и сдавил пальцами переносицу. Потом шумно выдохнул. На меня не смотрит… барабанит по рулю. Потом взял сотовый и опять кого-то набрал.

— Значит слушай меня внимательно звони Ершову и говори сам знаешь, о чем. Не захочет изъять видео и не заткнет газетчиков — завтра эти же газеты получат от меня другой материал. Да откуда я знал, что нас снимают в этом проклятом магазине?!

Отключился, швырнул сотовый на заднее сидение и повернулся ко мне. Несколько секунд смотрел мне в глаза, потом наклонился, открыл дверцу и процедил.

— Пошла вон!

От удивления я быстро заморгала у меня даже сердце свело. Я не сразу поняла, что именно он сказал. Но Барский, так же отчеканивая слова, повторил.

— Вон пошла я сказал. Давай. Все. Надоела ты мне. Чего сидишь глазами хлопаешь? Я сказал — выматывайся из моей машины.

А мне казалось он это кому-то другому говорит. Я не одного слова понять не могу, они все какие-то глухие. Я их не разбираю. Барский вылез из машины, обошел ее и выдернул меня наружу, хлопнул дверцей. Потом вернулся за руль и, визжа тормозами, сорвался с места. Судорожно всхлипывая я тяжело дышала, чувствуя, как сдавило горло, и я не могу даже закричать. Он вдруг вернулся, сдавая задом. Надежда дернулась птицей с рваными крыльями — это он передумал, просто воспитывает, просто… но окно приоткрылось и на асфальт упали деньги и его джип опять рванул вперед на такой скорости, что уже через минуту скрылся где-то вдалеке, а я остекленевшим взглядом смотрю как летают по дороге купюры, как их подхватывает ветер и крутит вместе с листьями.

Вот так и становятся взрослыми, когда все иллюзии и какая-то детская уверенность лопнули как мыльный пузырь… лопнули с таким треском, что у меня уши заложило и я выдохнула рвано, пошатываясь и оглядываясь по сторонам… чувствуя, как с неба срываются первые капли дождя и падают мне на лицо.