Глава 7, · в которой я сбегаю с бала и узнаю своего жениха с неожиданной стороны
Следующим утром я долго и не очень успешно пытаюсь сначала проснуться, потом встать и при этом не выглядеть как лягушка с похмелья. Моя камеристка, которая должна помогать, все только усложняет. Она крутится вокруг меня, как пропеллер, и то и дело восклицает что-то о каких-то принцах. Какие принцы — мне плохо!
— Выпейте, ваше высочество, — когда я в очередной раз спотыкаюсь на ровном месте в попытке дойти до ванной, говорит Габриэль и протягивает мне бокал с чем-то зеленым и дурно пахнущим. Меня чудом не выворачивает от одного только вида этого зелья, но пить хочется безумно, и я пью.
— Габи… что вчера было? — Я помню красивую королеву. И безумно вкусный яблочный пирог. Все.
— Вы отравились, ваше высочество, — невозмутимо отвечает Габриэль, глядя, как я залезаю в ванну прямо в сорочке. Вода! М-м-м! — И, кажется, умерли. Но я не уверен.
— Серьезно? — Я вытягиваю руку и внимательно осматриваю каждую перепонку. — То есть я уже зомби?
— Ваше высочество?
— Габриэль, я не чувствую себя восставшим мертвецом. Скажи, это ты так пошутил?
Рыцарь пару мгновений молчит. Все это время я пытаюсь утопиться в ванне, но когда ты лягушка, это сложно.
— Да, ваше высочество. Но с вашей стороны было неосмотрительно есть столько яблочного пирога. Видите ли, все яблоки королевства поставляет на рынок ее величество…
Через пять минут я узнаю, что крупнейший яблочный монополист Сиерны — королева Изабелла помешана на своей красоте и, когда взошла на престол, на всякий случай радушно накормила своими яблоками всех красавиц королевства, которые могли составить ей конкуренцию. А когда красавицы кончились, а яблоки еще нет, королева стала угощать ими всех, кто ей хоть чем-то не угодил — от нерадивых слуг до отставных фаворитов. В Сиерне даже выражение появилось: «Получи яблочко на обед». Синоним скоропостижной смерти.
— Поэтому яблоки здесь никто уже три года старается не есть, — заключает Габриэль. — И я не шучу, ваше высочество. Вчера принц, ваш жених, когда привез вас без сознания, до самого вечера колдовал над вами, чтобы вы не заснули навсегда.
«Мертвым сном»… Что-то мне это напоминает. Не вспомню только что…
— Габриэль, надеюсь, он не увидел меня после… заката, — говорю я, а у самой внутри все переворачивается. Потому что наверняка увидел — и мне что, опять мучительно импровизировать? А Дамиан…
— Нет, ваше высочество, — прерывает мои мучения Габриэль. — До заката он успел закончить. И оставил вас, чтобы вы могли спокойно выспаться и восстановить силы.
Какой у меня жених благородный, прямо настоящий принц!
— То есть он не видел, как я превращаюсь? — на всякий случай уточняю я.
— Нет, ваше высочество.
Я медленно выдыхаю. Габриэль смотрит на меня с обычной невозмутимостью, но сквозь нее проглядывает нечто…
— Что?
— Ничего, принцесса. Ваш жених и его брат ждут вас внизу через полчаса, за завтраком.
На завтрак — так будет правильнее. Представляю, как между этими двумя — Ромионом и Дамианом — сейчас искрит. Наверняка они вдвоем меня привезли и спасали, а если еще и вынуждены были провести ночь в моем доме — под одной крышей, — странно, что дом еще цел…
— И вам лучше поторопиться, ваше высочество, — как будто читает мои мысли Габриэль, — потому что если ночью, пока вы спали, я еще смог убедить Дамиана не рисовать магическую схему у комнаты, где отдыхал его брат, то, насколько я знаю, его высочество все равно проснулся сегодня утром в центре пентаграммы в окружении свечей. Хорошо, что Дамиан не успел вызвать демона…
— Так это они тут все утро так шумели? — Я вспоминаю странный гул, под который пару раз проснулась на рассвете, и мне становится смешно.
— Да, ваше высочество, — серьезно кивает Габриэль. — Поэтому, если вы не поторопитесь, ваш новый друг принесет от скуки за завтраком в жертву, например, гуся вместо принца. А его высочество уже приказал привезти из его дома скрипку, — звучит это как «его высочество уже вызвал из дома свою атомную бомбу».
— Ясно. Спасибо, Габриэль. За все. Я поспешу.
Рыцарь уходит, его сменяет камеристка, а я думаю, что да, конечно, утром после неудачной попытки умереть я только и мечтаю о том, чтобы разводить по разным углам дома двух ненавидящих друг друга братьев.
Ну хоть спасли и дом еще цел — надо отдать им должное…
Что же вчера было? Что-то, что важно вспомнить: я пытаюсь, но в голове как будто вязкая каша из мыслей. Ни на чем сосредоточиться не получается. Хотя уже не ломит виски и туман перед глазами исчез — спасибо зелью Габриэля.
В столовой действительно разворачивается камерная холодная война. Дамиан и Ромион сидят друг напротив друга, старательно смотрят в разные стороны — при этом оба как бы невзначай сжимают ручки столовых ножей. Подвеска-капелька на Дамиане мерцает, кажется, в такт его дыханию. Точно так же мерцает камень в перстне на левой руке Ромиона.
Я начинаю понимать королеву, которая мудро обзавелась отравленными яблоками, потому что красивой маленькой женщине с ребенком наверняка было непросто после смерти мужа, если даже братья в этой семье готовы друг друга убить.
Ну что ж, меня же они не убьют? Да?
— Доброе утро! — преувеличенно радостно восклицаю я, подходя к столу.
Дамиан с Ромионом на мгновение встречаются взглядами, намекая, что утро для них совершенно не доброе, потом поворачиваются ко мне, встают и улыбаются так остервенело, что мне хочется спрятаться за спину идущего позади Габриэля.
Дамиан галантно отодвигает для меня стул — рядом с собой. Но не успеваю я сесть, как Ромион подхватывает меня под руку и ведет к своей стороне стола.
— Розалинда, радость моя, ты прелестно выглядишь! Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, хорошо выспалась? — И тоже отодвигает стул, а потом и задвигает — мне под ноги, так, что я непроизвольно падаю на бархатное сиденье.
Дамиан бешено смотрит на нас, и стоит мне потянуться к бокалу, как скатерть на этом месте начинает дымиться. Ахнув, я быстро убираю руку, а Ромион поводит рукой — дым тут же исчезает, и принц укоризненно говорит:
— Дамиан, где твои манеры? Ты пугаешь мою невесту.
— Ну так вызови меня на дуэль, братец! — шипит в ответ Дамиан.
— Не могу, — притворно вздыхает Ромион. — Розалинда расстроится, если я тебя ненароком убью. Радость моя, ты же не хочешь терять своего рыцаря?
— Что?!
— Любовь моя, — торопливо продолжает Ромион словно ни в чем не бывало, — какой десерт ты предпочитаешь в это время суток? И ты до сих пор не ответила, как ты себя чувствуешь? Я так волновался, всю ночь, — он выразительно смотрит на Дамиана, — не спал.
Дамиан смотрит в ответ — да, искрит между ними будь здоров! Я вжимаюсь в спинку стула и, как воришка, осторожно подтягиваю к себе фруктовый рулет — испуг срочно надо зажевать. По крайней мере, пока эти двое не подрались и я не осталась без завтрака.
В полной тишине блюдо с рулетом ползет по столу — и Дамиан с Ромионом одновременно переводят взгляды на него… И бросаются к нему тоже одновременно.
— Виола…
— Радость моя…
— … Позволь за тобой…
— …Поухаживать!
Я вовремя отшатываюсь вместе со стулом, потому что рулет взрывается. Ярко вспыхивает, а потом от него остается только горстка пепла на обугленном блюде.
Мгновение тишины после этого Дамиан с Ромионом опять пытаются испепелить друг друга взглядами, а я смотрю на остатки, точнее, останки рулета и понимаю, что если кого они сейчас и испепелят, то этим «кем-то» точно буду я.
— Виола…
— Любовь моя…
— Бздынь! — Это я с силой хлопаю рукой по столу, и посуда на нем подпрыгивает.
Тут же наступает блаженная тишина, а оба брата наконец-то сосредоточивают все свое внимание на мне.
— Или вы сейчас же прекращаете, — я перевожу взгляд с одного на другого, надеюсь, достаточно красноречиво, — или я выгоню вас обоих вон из моего дома. Взрывайте потом что хотите — только без меня.
— Виола…
— Розалинда…
— Габриэль!
— Да, ваше высочество?
— Еще одно слово — и я прошу тебя, проводи моих одноклассников к выходу. Желательно по очереди, а то они все-таки успеют взорвать мне дом.
— Как скажете, ваше высочество.
Теперь оба брата краснеют. Дамиан покаянно ловит мой взгляд, Ромион, наоборот, отворачивается и принимается преувеличенно усердно ковырять ножом в своей тарелке. Потом спохватывается, кладет нож и берется за десертную ложечку.
— Не хочу показаться невежливой, — пару минут спустя прерываю сконфуженную тишину я, — но, Ромион, чему я обязана твоим присутствием? Не помню, чтобы я тебя приглашала.
Дамиан бросает на брата победный взгляд.
— Действительно, Ромион, мне кажется, ты уже достаточно злоупотребил гостеприимством принцессы…
— И между прочим, Дамиан, — светским тоном перебиваю я, — может, ты тоже пока подумаешь, что будешь говорить мне, когда я — ну вдруг? — спрошу тебя, что за симпатичная пентаграмма нарисована на пороге моей гостиной? Я чуть ногу не сломала о ее свечи. Хорошо хоть, они не горели…
Дамиан краснеет. Ромион фыркает, пытаясь скрыть смех, и я поворачиваюсь к нему:
— Так какова цель вашего визита, дорогой жених?
— Розалинда, — смеется он, — ты очень забавна, когда пытаешься говорить официально!
— Я стану еще забавней, когда в ответ на твое «любовь моя», вылью тебе на голову этот прекрасный морковный сок.
Ромион изгибает бровь: мол, да ладно тебе, невестушка, знаем мы твои угрозы.
— Мне будет жаль сока, — добавляю я. — Но я переживу.
— Я вижу, ты действительно в порядке, лю… Розалинда, — отвечает Ромион, и мы улыбаемся друг другу очень нежно и с намеком. — Но я же должен был убедиться, что с тобой все хорошо.
— Убедился? — сквозь зубы интересуюсь я. — Что-нибудь еще?
— Королева устраивает бал сегодня вечером.
— Сегодня? — насколько я знаю, на подготовку к балу обычно нужно время, и куда больше одного дня. — Почему сегодня?
Принц пожимает плечами.
— Ее величество так пожелала. И, — он смотрит на меня, — я решил убедиться, что у тебя есть подходящее платье, потому что Дамиан обмолвился, что ты даже не знала о фестивале. Неужели у вас его не празднуют?
У «нас» не празднуют, но я не хочу вдаваться в подробности.
— Платья нет — можно я никуда не пойду?
— Я так и думал, — кивает Ромион. — Поэтому после завтрака я повезу тебя к моему портному. Никто не успеет быстрее приготовить тебе наряд, а на балу ты быть должна: наш танец его открывает. Ты все-таки моя невеста, Розалинда, хочешь ты этого или нет.
— Ясно. — Чудесно, вечер испорчен. Постойте, бал — он же за полночь? То есть солнце гарантированно успеет сесть… Что мне делать? Сбежать? Как Золушке, роняя обувь?
Дамиан пытается поймать мой взгляд и ободряюще улыбается.
— Ты танцевать-то хоть умеешь? — неожиданно интересуется Ромион.
— А как ты думаешь? — Кажется, эти двое решили окончательно испортить мне утро.
— Я научу! — тут же вызывается Дамиан, а Ромион, не обращая на него внимания, вздыхает:
— Я так и думал. Один танец ты как-нибудь переживешь, но после портного я отвезу тебя к маэстро…
— Умею, — ледяным тоном прерываю я. — Я умею танцевать.
Ромион отводит взгляд.
— Извини, — и тут же добавляет: — Просто по тебе не скажешь.
— Да?
— Да. Ты пирожное ешь ложкой.[5]
Я смотрю в свою тарелку и целую минуту борюсь с сильным желанием запустить несчастным пирожным в жениха. К сожалению, это только докажет, что манеры у меня отсутствуют.
Остаток завтрака проходит в тягостном молчании. Дамиан снова замыкается в себе, Ромион продолжает вести себя как высокомерный принц, вынужденный жениться на простушке без манер и приличий. Габриэль, как обычно, сливается с мебелью.
День, конечно, тоже испорчен.
Ромион действительно отвозит меня к своему портному, который совершенно случайно оказывается лучшим и самым дорогим портным королевства. А еще он паук. То есть настоящий громадный — с меня ростом — паук. И почему-то все вокруг удивляются, зачем я визжу и пытаюсь залезть на стенку, когда это чудовище подползает снимать с меня мерки.
— Розалинда, ты ведешь себя невежливо! — вздыхает Ромион. — Мэтр, прошу простить мою невесту.
Я прячусь за спиной Дамиана — ну хоть кто-то пришел мне на помощь! Впрочем, Дамиан тоже недоумевает:
— Виола, тебе действительно нечего бояться…
А я и не боюсь, мне просто противно, но как объяснить двум братьям (а заодно и десятку подмастерьев), что в моем мире пауки не вымахивают ростом в полтора метра и уж тем более не лезут своими мохнатыми лапами меня трогать.
Измеряет меня в итоге целая армия подмастерьев, а потом они долго спорят насчет фасона, ткани и украшений. Не знаю, чего они хотят: мне, дневной, не идут платья. Совершенно, независимо от фасона. И ткани с украшениями не помогут.
Все это время Ромион с Дамианом сидят в зале на диванчиках у камина — подальше друг от друга. Но, конечно, все равно успевают поцапаться.
— Ты тоже получил приглашение? — холодно интересуется Ромион. Мне из-за ширмы не видно, но, наверное, Дамиан кивает, потому что принц говорит: — Сделай милость, брат, избавь нас от своего общества хотя бы на этот вечер.
Дамиан что-то отвечает, но слишком тихо, чтобы я услышала. Да и незачем: наверняка угрозы.
Но почему-то Ромион только вздыхает и серьезно просит:
— Дамиан, если она тебе действительно так дорога, ты вспомнишь, что на ее репутации и так пробы ставить негде. В Сиерне интрижку с бастардом ей не простят. Ты хочешь ей этого? Розалинде здесь жить — не со мной, так невестой юного Томми. Королева выгодный договор так просто не упустит. Ты хочешь, чтобы она стала изгоем, как и ты?
— Ваше высочество, пожалуйста, стойте спокойнее, — просит кто-то из хлопочущих вокруг меня подмастерьев, когда я пытаюсь выглянуть из-за ширмы. Эти двое сейчас договорятся!
— Пожалуйста, ваше высочество, — повторяет подмастерье и в качестве убеждения колет меня иголкой.
— Если не хочешь, — говорит между тем Ромион, — тогда уйди прямо сейчас. Ты поклялся ее защищать — хорошо, ей понадобится защита, особенно после моего семнадцатилетия. Но тебе необязательно для этого всегда быть рядом. Соблюдай приличия, брат. Она принцесса. А ты…
Если Дамиан что-то и отвечает, то я не слышу. Но Ромион говорит:
— Конечно, не прощаясь. Сама она тебя не отпустит, ты же знаешь. Не заставляй девушку решать за тебя.
Я запутываюсь в юбках, нитках и кружевах. Увы, слишком сильно, так что когда Ромион добавляет: «Уходи» — и дверь за Дамианом закрывается, я только это и успеваю увидеть, выглянув из-за ширмы, — закрытую дверь.
— Вы уже закончили? — встает мне навстречу Ромион.
Подмастерья ему что-то отвечают, но я ловлю взгляд принца и перебиваю их:
— Что ты наделал?!
— То, что должен был, — спокойно отвечает он и жестом просит подмастерьев заменить ткань верхней юбки с атласа на шелк. А стражники, приехавшие вместе с нами, словно невзначай придвигаются к закрытой двери, когда я бросаю на нее отчаянный взгляд.
— Не беспокойся, Розалинда. — Ромион невозмутимо наблюдает, как меня снова обвешивают лентами и кружевами, — ты увидишь моего брата сегодня вечером. Только, прошу тебя, будь осмотрительней. Не для меня — для себя. В Сиерне фаворитов и любовников не выставляют напоказ.
Я перевожу взгляд на него… И не будь я опутана тканью и нитями да окружена подмастерьями, я бы придушила его, наверное, измерительной лентой.
— Дамиан — мой друг, а не любовник. И если ты еще раз вмешаешься — я найду, как отравить тебе жизнь.
Ромион смотрит на меня — пустым, скучным взглядом.
— Не успеешь, Розалинда. Через десять дней мой день рождения — и если я правильно понял, мне предстоит уколоть палец веретеном и заснуть мертвым сном, — он улыбается в ответ на мое изумление. — Между прочим, спасибо, что смягчила проклятье. Теперь мне всего-то нужно дождаться поцелуя настоящей любви.
Воспоминание приходит вспышкой и тут же исчезает. Да, вчера после яблочного пирога… Безутешная королева… «Как ты могла?!»
— Жаль, — говорю я, глядя принцу в глаза. — Надо было мне промолчать. Не стоишь ты поцелуя. Не стоишь настоящей любви.
Ромион улыбается мне, как маленькой глупой девочке.
— Розалинда… Уж кому-кому, а тебе пора понять, что настоящей любви не существует. Или ты еще веришь в прекрасного принца, который влюбится в жабу? Нет? Вот и я не верю, что за десять дней мне удастся найти настоящую любовь. Я умру, когда мне наступит семнадцать.
— Какая. Жалость, — ядовито, почти как некогда Дамиан, отзываюсь я, а сама вспоминаю всех девочек, что сидят вокруг Ромиона в школе. Что, ни одна?..
Ромион усмехается и уходит ждать на диванчик за ширмой. А я пытаюсь выкинуть из головы его улыбку и обреченный взгляд… И вообще — это не мои проблемы. Я буду только рада, если этот несносный принц вдруг исчезнет. Или заснет, неважно. Зачем он так с Дамианом, я же только-только установила с ним хрупкий мир, он же только-только стал вести себя нормально, без закидонов вроде «я тебя недостоин»!
«Ни одна принцесса на тебя не посмотрит…» Да? Допустим, взгляд лягушки-принцессы ценится действительно не слишком высоко. Но что, если…
Что, если красавица-фея будет танцевать с Дамианом (и ни в коем случае не с Ромионом!) весь вечер? Хорошо, не весь, но после заката. Дамиан узнает, поймет, конечно, что я его обманывала… Иначе я просто утону в этой лжи, а лгать ему… Лгать ему я не хочу. Может, тогда Дамиан перестанет так дергаться по поводу своего статуса в этом глупом сказочном королевстве? И я убью сразу двух зайцев: раскрою ему свой секрет (Дамиан мне поможет потом, как и Габриэль, — иначе и быть не может). И никакой Ромион, никакой Вейл — вообще никто больше не скажет ему, что он… В общем, не посмотрит на него свысока. Потому что прекрасная принцесса признается ему в любви. Это же будет замечательно?
Определенно. Хороший план — сердцем чувствую. У меня даже настроение улучшается, и я терплю Ромиона (который тоже, кажется, только терпит меня) все оставшееся до бала время. А сама незаметно прошу Габриэля привезти мне праздничное платье из гардероба Розалинды.
Бал… Как много в этом слове для сердца девичьего, хм, слилось: красивое платье, красивые туфли, красивая прическа, красивый партнер по танцу, цветы и украшения, дорогой аромат и восхищенные взгляды… Возможно, для Золушки бал таков. Не зря же она на него так стремилась. Я же ненавижу балы еще с того жуткого вечера, когда мне было десять… или одиннадцать? И Роз тогда потащила меня, ночную, на свой первый бал. Восхищенных взглядов мне досталось с лихвой, а еще кавалеры оттопали мне все ноги, а уж как я потом мучилась животом от конфет, которыми каждый мечтал меня угостить! И аллергией, потому что цветов на балу тоже много…
В общем, кому как, а я бы нашла занятие поинтересней, чем танцевать ночь напролет и получать восхищенные улыбки только потому, что всем этим… гостям… понравилась моя красивая мордашка. Поверьте, я знаю, что чувствует кукла, выставленная на витрине, — ровно то же, что и я на балу.
Впрочем, на этот раз на меня смотрят иначе — на дневную меня. Ромион говорил, что первый танец наш — он наш, точнее, мой. И это почти как танцевать с очередным папиным протеже в ресторане под сладкое пение приглашенной дивы. Только зрителей больше. И эти зрители открыто надо мной потешаются. Лягушка в красивом платье. Платье и правда красиво: паук постарался. Но пусть и окутанная переливчатым шелком, который имитирует цвет неба (даже с облаками), я все равно лягушка в красивом платье.
— Улыбнись, — шипит принц, кружа меня под стоны скрипки. — Улыбнись, Розалинда. Пожалуйста.
Я нахожу взглядом Дамиана: он среди гостей, но вокруг него маленькое пустое пространство, «портативный вакуум», как говорит мой папа, когда такое же пустое пространство образуется вокруг меня во всех компаниях. Дамиан смотрит на нас с Ромионом с такой тоской, что я только сжимаю губы. Улыбаться? Улыбаться я стану, когда буду счастлива. А пока пусть гости видят: Ромион не делает меня счастливой. Ни капельки. Пусть он хоть тысячу раз принц. Я, кажется… Кажется, я люблю его брата.
Тем более кому нужна моя улыбка? Гости все равно аплодируют, когда танец заканчивается. И миниатюрная прекрасная королева увлекает меня к трону — «посплетничать». А Ромиона обступают девушки. Кажется, его просят спеть. Он отказывается — королева, разговаривая со мной, прислушивается, хмурится и делает музыкантам знак. Снова стонет скрипка — и мой жених кружит в танце другую…
— Все мужчины — ничтожества, моя дорогая, — заговорщически понизив голос, говорит королева. — Все их обещания — ничто. Не позволяй ему сделать тебе больно, он того не стоит.
Я слушаю вполуха, а сама смотрю на Дамиана, которого никто не зовет танцевать, а сам он стоит одиноко у двери в сад. И уже не смотрит на меня.
Королева с понимающей улыбкой ловит мой взгляд.
— Этот? Дорогая моя, зачем?
— Простите, ваше величество? — хмурюсь я.
— Позволь дать тебе совет, милая: выбирай фаворитов с умом. Дамиан здесь только потому, что в завещании покойный король его не забыл. Но кроме этого — что у него есть? Меч да дар демонолога. Дар не редкий, а меч… — она усмехается. — Помани рукой, и к тебе прибегут такие же даровитые и с целыми армиями, моя милая. Мужчин нужно использовать. Они же используют нас.
Я киваю, хоть и слушаю ее вполуха, и, протянув руку, вытаскиваю из чаши с фруктами яблоко. Хоть чем-то себя занять.
Королева ловит мою руку.
— Не ешь, оно отравлено.
Я роняю яблоко.
— Да?
— Да, милая моя. — Королева снова ловит мой взгляд и вздыхает: — Хочешь, я дам тебе рецепт этого яда? Мертвый сон. Гуманно. Мы же цивилизованные люди, правда, дорогая? Мужчины делают нам больно, но мы — мы им не уподобимся. Мы убьем их мягко, во сне. Впрочем, признаю, некоторых можно и помучить. Для этого у меня тоже есть отличный яд — прекрасная вещь, отменная…
— Ваше величество? Благодарю вас за заботу, но зачем вы мне это говорите?
Королева выпивает второй бокал вина — до дна. Кажется, она уже слегка навеселе (еще одна причина, из-за которой я не люблю балы — потом они всегда превращаются в лишь слегка облагороженную пьянку).
— А я знаю, каково это, — она наклоняется ко мне, — каково это — чувствовать себя дурнушкой. Каково это — быть дурнушкой. — Королева смеется над моим изумлением и подмигивает. — Да. Я красива, правда? Я открою тебе секрет, моя милая. Я не всегда такой была. Но знаешь, я помню это и знаю, что все мужчины любят красавиц. Все мужчины пусты и глупы. Если они не видят настоящую красоту, есть средство, чтобы показать им ее. Оно стоит… дорого стоит, но оно есть. Ах, да что эта цена? Настоящая любовь, — королева смеется, — ее все равно не существует!
Я ежусь от ее слов и перевожу взгляд с королевы на окно: там солнце клонится к горизонту. Мне пора.
— Простите, ваше величество, я сейчас вернусь.
— Конечно, моя дорогая. И запомни, если захочешь кого-нибудь отравить — обращайся. Я же знаю, как это сложно… В первый раз…
Опасно помешанная, да, Ромион?
Габриэль идет следом за мной, он же помогает мне зашнуровать корсет и — совсем немножко — уложить прическу. Платья Розалинды, к сожалению, невозможно надеть самой. Еще в них очень сложно двигаться, особенно в праздничных. И хоть Габриэль и привез мне самое, так сказать, легкое, без каркаса для юбки и тысячи кружевных оборок, все равно это целое испытание. Плюс туфли. Серебристое платье со стеклянными туфлями. Или хрустальными? В тон, но неудобно, а еще алмазная диадема и колье, да такое, что самый крупный алмаз лежит между грудей, как будто глубокое декольте недостаточно привлекает к ним внимание. Я не привыкла так выглядеть, я не привыкла такое носить. Но когда я поворачиваюсь к зеркалу… Я прекрасна. Даже Габриэль замирает, видя мою улыбку.
Дамиан оценит.
Габриэль выводит меня к лестнице в бальную залу и отступает в тень, где он, конечно, снова будет следить за мной неусыпным взором. Действительно, а вдруг меня украдут? Спутают с королевской сокровищницей — в этих-то алмазах.
Словно по приказу затихают скрипки. Я придерживаю двумя пальчиками подол, поднимаю голову и улыбаюсь. Да, смотрите на меня. Смотрите и вспоминайте лягушку. Вы не увидите ее в прекрасной принцессе, но это тоже я. Вы помните, как вы надо мной смеялись? Сейчас, улыбаясь, над вами — про себя, как воспитанная принцесса, — смеюсь я. Смотрите на меня и восхищайтесь.
Они и смотрят. Завороженно, восхищенно, влюбленно. Кавалеры подаются вперед, спешат к первой ступеньке лестницы, по которой я спускаюсь. Спешат подать мне руку. Спешат сказать то, что я и так знаю, — как я красива. Спешат мне услужить.
Я ищу взглядом, но среди них почему-то нет Ромиона. А жаль, я бы посмотрела в его восхищенные глаза. Посмотрела и сказала: «А помнишь лягушку, радость моя?»
Но что ж… Я отказываюсь от десятка приглашений на танец и иду мимо, мимо, мимо — к Дамиану. Весь этот спектакль для него — а он единственный на меня не смотрит. Он единственный ищет взглядом среди гостей кого-то другого. Меня, дневную, понимаю я. И, улыбаясь, с «хвостом» из разочарованных поклонников подхожу ближе.
— Милорд. — Я ловлю его изумленный взгляд. И музыканты, как по заказу, начинают играть что-то медленное, романтичное. — Не откажетесь от танца?
Дамиан смотрит на меня непонимающе, оглядывается, и я — чтобы он точно все понял — беру его за руки.
— Идем? — И уже поворачиваюсь к танцующим, когда он убирает руки и отступает.
— Госпожа, прошу меня простить, но я не могу.
Ну начинается…
— Дамиан, — с укоризненным вздохом говорю я. — Если ты опять насчет бастарда, то мне казалось, мы уже решили этот вопрос.
— Мы? — В его взгляде искреннее непонимание. А еще — презрение, которое я никогда не получала, когда была при нем лягушкой.
— Ну конечно. Дамиан, ты меня не узнаешь?
Он смотрит на меня, потрясенно и раздосадованно.
— Госпожа, найдите себе другого партнера для танца.
— Что? Дамиан, что ты, это же я. — Все очарование красоты, бала и, в общем, момента проходит. Мой голос дрожит. — Я, Виола. Ты меня не узнаешь?
Хмурясь, он долго смотрит мне в глаза, потом отворачивается.
— Простите, госпожа.
Кто-то из еще оставшихся подле меня кавалеров не выдерживает и довольно бесцеремонно ловит меня за руку. А потом так же бесцеремонно — ошеломленная, я не сопротивляюсь — ведет в центр зала.
— Леди первый раз в Сиерне? Этот юноша, Дамиан, неотесан так же, как его матушка. Может быть, вы слышали эту скандальную историю…
Я не слушаю. Я смотрю на Дамиана и пытаюсь осознать, принять: он меня не узнал. Даже когда я сказала, кто я. Он меня не узнал. Он окатил меня таким презрением, что я до сих пор не могу унять дрожь. Неужели с лягушкой ему удобнее? Неужели все его слова про то, что важно лишь, какая я, — только слова? Ведь красавица — это тоже я. Почему он не принимает меня такой?!
Еще два танца — взгляды, комплименты, чьи-то лица, блеск и цветы… Я понемногу прихожу в себя, отказываю следующему кавалеру и пытаюсь пройти к двери в сад, куда только что ушел Дамиан, когда королева вдруг делает знак музыкантам, и те перестают играть.
— А теперь сюрприз этого вечера! — объявляет ее величество, и половина гостей тут же бледнеют. Другие краснеют. — Полагаю, все вы пили наше прекрасное сиернское вино сегодня?
Слышится кашель, кто-то судорожно что-то ищет в декольте или в карманах сюртука. И почти все в панике смотрят на пустые бокалы на подносах.
— Прекрасно, — улыбается королева. — Итак, сюрприз вечера: в вине было легкое приворотное зелье. Только на этот вечер. Но осторожнее, оно начинает действовать лишь после поцелуя. Все просто: целуйте вашего партнера, и вечер — ваш. В честь лета, цветов и, — она лукаво улыбается, — любви!
В наступившей тишине, кажется, все мужчины в зале поворачиваются ко мне. А я вспоминаю, что выпила полбокала вина, когда говорила с королевой… И что голова у меня кружится сейчас не от него и даже не от приворотного зелья (меня еще никто не целовал!), а от хищных взглядов.
В общем, помните, я жаловалась, что знаю, как чувствует себя кукла на витрине? Это были цветочки. Теперь я в курсе, как чувствует себя герой зомби-ужастика, окруженный восставшими мертвецами. И это намного хуже куклы.
«Бежать!» — мелькает мысль, когда вся эта… толпа… монстров начинает медленно, покачиваясь, двигаться ко мне. «Бежать сейчас же!»
Где-то за стенами танцевального павильона часы начинают громко отбивать полночь…
Итак, Золушка убегала от принца — тоже в полночь — и забыла туфельку на ступеньке. Одна туфелька — один принц.
Меня не преследует принц, меня преследует около сотни сиернских ловеласов. И здесь я сама скидываю туфли (ясно же, что далеко в них не уйти) и босиком бегу в сад. Слава богу, до объявления королевы я успела пробиться к двери.
Наверное, это забавная картина. Со стороны: красавица-принцесса, высоко подняв юбки, босиком несется по гравию садовой дорожки (камни колются!), а за ней бодрым кроссом — толпа мужиков… Черт бы побрал мою красоту, королевино чувство юмора и Дамиана! Мы бы так хорошо могли провести вечер!
А да, еще помните, я говорила, что Розалиндовы платья невозможно самой надеть? Так вот, их вполне возможно самой снять! Если очень приспичило, полагаю, вообще можно все. Во всяком случае, из платья на очередном повороте я буквально выпрыгиваю (оставаясь в нижней сорочке) и сигаю в кусты. А оттуда бодрым сапом в сторону рощи — и лезу на дерево. К черту сорочку, порву — не страшно. Я не хочу целоваться с незнакомыми мужиками, а потом млеть в их объятьях! Ну и королева! Что за шуточки?!
С дерева я слезаю, когда руки немеют и держаться за ветку больше нет сил. Все равно уже все стихло… Если, конечно, кто-нибудь особо предприимчивый не лежит сейчас в засаде. Нет, точно тихо.
Слезаю, оглядываюсь. Понятия не имею, куда идти. А может, лучше здесь подождать? Сколько длится действие зелья?
Да, наверное, лучше подождать и… Что-то шуршит в кустах. Я вздрагиваю, но это всего лишь ветер. И лунный свет играет с тенью, так что мне немедленно начинают мерещиться разные ужасы вроде настоящих зомби.
Нет, так я ждать не смогу. Надо (снова что-то шуршит в кустах, но уже с другой стороны) идти!
Иду — почти бегу — куда глаза глядят. И под конец выбираюсь к озеру, по которому плавают лебеди, а над самой водой танцуют светлячки. Я замираю, восхищенная красотой: синие, зеленые огоньки в танце без музыки — и их отражение в черной воде. И еще лебеди, которые сами по себе грациозны и красивы… Именно сейчас я верю, что действительно нахожусь в сказке: волшебной сказке, где добро всегда побеждает. Да и нет здесь никакого зла, не может быть — слишком все чудесно.
Лебеди плывут ко мне, когда подхожу, но в руке у меня ничего нет, и они, разочарованно глянув черными блестящими глазами, уплывают.
А я оборачиваюсь — посмотреть, может, их все-таки можно чем-то угостить?
И встречаюсь взглядом с Ромионом.
На мгновение екает сердце, я отступаю к озеру, но принц по-прежнему стоит, точно прирос к земле, не двигается, только смотрит. О, это такой красноречивый взгляд! Я моментально замечаю, что у меня порван подол сорочки — до бедра. И декольте очень глубокое. А левая бретелька и вовсе съехала к локтю, так что грудь… Ой-ой!
Быстро повожу рукой, бретелька возвращается на место, зато декольте делается еще глубже. Ч-черт! Ромион, конечно же, утыкается туда взглядом, его скулы розовеют — он стоит в лунном свете, так что я это хорошо вижу. Открывает рот, закрывает… И торопливо сдирает с себя украшенный мехом и изумрудами плащ.
— П-прошу, — его голос, обычно такой уверенный и твердый, сейчас почему-то звучит так слабо и робко. — В-возь… — и снова взгляд на мою грудь.
Рывком выхватываю у него плащ и быстро закутываюсь. Сейчас принц опомнится и начнет меня отчитывать. Уж он-то меня, конечно, узнал. Мы с Розалиндой похожи, а он наверняка видел портрет невесты…
— Спасибо.
— Не стоит… То есть… Что вы здесь делаете? Я хотел сказать… — мямлит Ромион, и я понимаю, что почему-то он меня все еще не узнал. — Я хотел… Позвольте представиться…
Это настолько странно и не вяжется с его обычным поведением, что даже жутко. Поэтому я торопливо перебиваю:
— Я знаю, кто ты, Ромион, хватит.
— Правда? — удивляется принц. Отводит взгляд, краснеет, потом смотрит снова. Это мило… Но это Ромион. — Откуда? — Он ловит мой взгляд, прищуривается… Ну, сейчас узнает. И начнется…
Ромион пару мгновений молчит, потом осторожно спрашивает:
— Вы… Вы, наверное, сестра моей невесты?
«Он все знает!» — мелькает в голове, и я вздыхаю.
— Да, я Виола. Я давно… — Что сказать, что сказать, что сказать?!
— Может быть, вы видели здесь Розалинду? Вашу сестру? — спрашивает вдруг принц, и я замираю. То есть? А Ромион беспомощно улыбается: — Я ее потерял.
— Ну конечно, ты же был так занят другими дамами! — раздраженно (от волнения) бросаю я, и Ромион отводит взгляд.
— Это она вам рассказала? — И так грустно да с таким тихим восхищением смотрит на меня…
Ясно. Очевидно, он уверен, что я — сестра Розалинды. То есть я сестра Розалинды, которую он знает. То есть…
— Ага. — Я медленно отступаю по берегу озера. — А… вы… ваше высочество… не проводите меня к дворцу? Я… э-э-э… заблудилась.
Ромион расплывается в улыбке и сообщает, как он рад мне услужить. Хм…
— А знаете… Ромион?
— Да, ваше высочество. — Какие мы любезные, просто прелесть!
— Может, вы лучше проводите меня куда-нибудь… где можно с удобством дождаться конца бала?
— Вы тоже не любите балы? — восхищенно восклицает Ромион.
Тоже? Что-то я не заметила у принца особой нелюбви к балам. Танцевал он точно с удовольствием! Со всеми, кроме меня.
— Ненавижу…
Ромион улыбается, аккуратно берет меня под руку и куда-то ведет, попутно объясняя, как он тоже не любит балы. Неожиданно он сильно напоминает Дамиана. Даже смущается похоже. Я слушаю, а потом, когда Ромион приводит меня в беседку на берегу все того же озера и ухаживает — донельзя галантно, — угощая меня пирожными (наверняка же припасенными для себя) и лимонадом, я непроизвольно начинаю к нему присматриваться. Такой Ромион мне не знаком. С ним до странности легко, так, как не было мне легко с Дамианом. Дамиан робкий, милый, но как будто не знает об этом, что делает его еще милее. Но, боже, когда он начинает смущаться, я тоже смущаюсь, и выходить из этого смущения приходится мне одной… Это сложно.
С Ромионом все по-другому. Да, он тоже смущается, но все равно намного уверенней Дамиана. И, оказывается, хороший рассказчик. Я сама не замечаю, как смеюсь сначала над какой-то довольно бородатой шуткой, потом над школьной историей, потом над чем-то из жизни двора…
А Ромион смотрит, как я смеюсь, и тоже улыбается. А потом осторожно касается кончиками пальцев моей руки — и я ему позволяю. Мне этого хочется.
С ним на удивление тепло. Только сейчас, только этим волшебным вечером, то есть ночью, но — тепло.
Мы немного обсуждаем бал, и я вспоминаю стоны скрипки. Как у меня болела от них голова! Ужас, ненавижу скрипку. И раньше не любила, а теперь и вовсе…
— Что ты, госпожа, — улыбается Ромион. — Скрипка прекрасна. Не веришь? Хочешь, я тебе сыграю?
Я киваю, и Ромион, как волшебник, вытаскивает из-под дивана, где мы сидим, футляр со скрипкой.
— Я часто играю здесь… Играл, — поправляется он. — Пока отец был жив.
— Мне жаль, — тихо говорю я, пока он открывает футляр и вынимает скрипку.
Ромион усмехается, но как-то грустно.
— Не стоит. Мы с ним не понимали друг друга. Знаешь, Виола, так бывает, когда отец тебя не любит.
— Да?
— Да. — Ромион смотрит на озеро, но видит, кажется, совсем не лебедей и светлячков. — Маму ему сосватали. Так же, как мне — твою сестру. Он был принц, а принцы редко женятся по любви. Отец не любил маму… И не любил меня. У него была другая семья, там, где он был счастлив. Я видел. — Он запинается и часто-часто моргает, — видел, как это бывает, когда в семье все счастливы.
— Твой… брат? — тихо спрашиваю я. Он про Дамиана?
— Да, — Ромион усмехается. — Дамиан. Его отец любил. Никогда не забывал поздравить с днем рождения и взять с собой на охоту. Для него всегда находилось время. А для меня… Его величество находил неотложные дела. Я его и видел-то редко, пока мне не исполнилось одиннадцать и король не решил, что я вырос достаточно, чтобы посещать Малый совет. Я думал, он хоть там меня заметит… — Ромион качает головой. Ловит мой взгляд… — Прости, моя леди. Я тебя утомил. Мне не следовало…
В ответ я только сама сжимаю его пальцы и ободряюще улыбаюсь. Ромион ловит мою улыбку — и светится.
— Я никому это раньше не рассказывал…
Знакомое чувство, думаю я, когда некому рассказать. Не поймут. Начнут жалеть…
— Что тебе сыграть? — словно спохватившись, спрашивает Ромион.
Я улыбаюсь в ответ.
— То, что сам хочешь.
Он задумывается на мгновение, потом касается смычком струн…
Я никогда всерьез не интересовалась музыкой. Скрипка и скрипка. Стон и скрип. Подумаешь! Но сейчас музыка плывет, говорит со мной, рассказывает мне чудесную сказку…
Сказку о волшебной стране, где одинокий грустный принц ждет настоящую любовь. Ждет так долго, что уже перестал верить. Но все равно ждет. В стеклянном дворце, где нет никого — только роза, отсчитывающая время до его семнадцатилетия. Она теряет лепесток за лепестком, и принц знает: хоть за дворцом и живут люди, сейчас, когда ему действительно нужна помощь, никто не придет. Последний лепесток упадет через десять дней. Времени почти не осталось…
Ромион опускает смычок, и я выдыхаю.
— Прости, моя леди. Я лучше сыграю что-нибудь веселое.
На этот раз сказка действительно волшебна — о другой стране, где цветочные феи танцуют на поляне из роз и фиалок, и прекрасная королева — моя мама — с улыбкой протягивает мне руки. «Виола, я жду тебя. Возвращайся…»
«Он в совершенстве владеет музыкальной магией…»
Я не могу произнести ни слова, когда музыка смолкает. Только глупо улыбаюсь и думаю: «Поцелуй меня!» Ромион этого хочет, а мне тоже хочется сделать ему приятное. Сейчас. Только сейчас, когда он так не похож на себя. И когда я, Виола, для него настоящая…
Габриэль находит меня уже утром, когда горизонт светлеет.
— Моя госпожа, вам пора.
— Мне пора, — грустно повторяю я.
Ромион тоже грустно улыбается и целует мне на прощание руку.
— Моя леди, я увижу тебя снова?
— Ну конечно, — с усмешкой говорю я, глядя, как светлеет небо. Увидишь — лягушкой.
— Приходи, — Ромион тщетно пытается поймать мой взгляд. — Приходи еще, Виола. Я сыграю для тебя.
Я только улыбаюсь в ответ. Вряд ли. Днем он тоже превратится в себя… дневного. И днем мы будем друг друга всего лишь терпеть.
Нет, слишком много лжи. Не смогу. Не приду.
— Я буду ждать, Виола.