Глава 14

— Я не пойду!

— Пойдешь.

— Не пойду!

— Лестницу сломаю.

Митяй мгновенно перестал возмущаться и оскорбленно засопел.

Это был запрещенный прием. Низкий. Подлый. Но действенный.

Колька, который вообще-то считался лучшим плотником на три деревни, стоял у чердачного окна Ленкиного сарая и с почти профессиональным азартом смотрел на перекинутую лестницу.

Лестница лежала странно.

Не как лестница даже.

Как мост.

Один конец упирался в торцевой выступ чибисовского дома, второй почти доставал до чердачного окна сарая. Между ними темнела густая яблоневая листва, старая, плотная, шевелящаяся от малейшего ветра. Та самая листва, которую камеры ночью видели бы разве что как черное пятно.

Митька, в сердцах сплюнув, подтянул штаны, словно собирался не по крыше лазить, а судьбу решать, и шагнул к окну.

— Ну шо, — с видом знатока проговорил он, — тут только если через яблоню.

Колька посмотрел на яблоню.

Потом на Митьку.

Потом снова на яблоню.

Она была старая, тонкая в нужных местах и подозрительно трухлявая в ненужных. Как дерево она еще держалась. Как средство эвакуации взрослого мужика — вызывала вопросы.

Много вопросов.

— Ну попробуй, — кивнул Колька.

Самому ему было страшновато. Не за Митьку даже. За дерево.

Но Зарядьев был крупнее.

Выше Митяя на полголовы, шире в плечах, тяжелее точно. Если уж проверять, то хотя бы на самом Митяе. Тот был худой, жилистый и всю жизнь лазил туда, куда нормальные люди даже смотреть стеснялись.

— Ну я вот не знаю, — шмыгнул носом Митька. — Если только вот так…

Он осторожно задрал ногу, поставил ступню на толстый сучок.

Сучок заскрипел.

Митяй замер.

Колька тоже.

— Потом вот сюда, — Митька вытянул вторую ногу, пытаясь попасть на соседний сук. — Потом рукой за это… А потом…

Сук сказал: “хрясь”.

Не громко.

Но очень убедительно.

— А-а-а-а-а!

Митька пропал в листве.

Сначала раздался треск веток.

Потом возмущенный шорох.

Потом короткий, очень выразительный удар.

И тишина.

— Мить? — осторожно позвал Колька.

— Живой! — отозвалось откуда-то сбоку.

Колька высунулся из чердачного окна и только тогда понял.

Митька не свалился на землю.

Он спиной налетел на старый скат крыши сарая, покрытый еще дедовским шифером. Кровлю Ленка не меняла. Не течет — и слава богу. Да и кому он мешал, этот шифер?

А у шифера было одно интересное свойство.

Очень интересное.

В отличие от металлочерепицы и прочих современных красивостей, он не был скользким. Шершавый, старый, цепкий, с въевшейся пылью и мхом по краям.

На таком можно было удержаться.

Если повезло.

Митьке повезло.

И Зарядьеву, судя по всему, тоже.

.

***

– Он не спускался с крыши, майор!

Это говорил уж Евген.

Он, вообще, сегодня много говорил.

Сначала — в адрес Митяя.

Долго.

Емко.

С использованием таких формулировок, от которых даже коза, стоявшая у забора, посмотрела на Евгена с уважением.

По мнению Раскова, деревенский Казанова своим героическим падением раздавил, размазал и окончательно опошлил все возможные улики.

— Ну прости, что не убился! — раздраженно фыркнул Митяй, улепетывая со своей ненаглядной лестницей.

Вершину своего плотницкого искусства он прижимал к себе так, словно только что отбил ее из татарского плена.

Потом Расков долго общался с лабораторией.

Не просто звонил.

Именно общался.

Сначала спокойно. Потом настойчиво. Потом с таким выражением лица, с каким Дарья Сергеевна обычно объясняла детям, почему нельзя кормить кота пластилином.

У Евгена в голове уже сидела дикая мысль.

Дикая — но красивая.

Если возле ободранного мха на шифере остались биологические следы…

Пот.

Кожа.

Кровь из ссадин.

Хоть что-нибудь.

И если это будут не следы Митяя…

— Ну на крышу же лет восемь никто не лазил! — то ли возмущенно, то ли радостно размахивал руками Расков. — Ленка сама гворила! Шифер старый, не течет — никто его не трогал. До сегодняшнего дня там были только мох, пыль и божья благодать!

— И Митяй, — сухо напомнила Дарья Сергеевна.

— Митяя мы уберем! — горячо отозвался Евген.

— Уберете? — приподняла бровь няня всех Верхних Дол.

Расков на секунду осекся.

— Ну… образно.

Дарья Сергеевна промолчала, но взгляд ее был настолько выразительным, что Расков сам себе пообещал быть поаккуратнее в выражениях.

Жена его помнила и слышала все. И всегда.

– То есть после того, как Митяй тут съехал с крыши, как с горки аквапарка, ты хочешь найти там следы еще одного человека? Предположительно мужского пола?

– Да! – чуть не подпрыгнул Евген, – Именно.

– Ну это же не доказательство! – спокойно, но уверенно возражала ему Дарья Сергеевна.

– Доказательство! Для нас доказательство! – с горящим взглядом отвечал ей он. – В деревне каждый знает, что в этом году на этой крыше кроме Митяя никого не было! А значит, если там найдется еще одно ДНК…

Расков аж задыхался от азарта.

Дарья Сергеевна, напротив, задумчиво молчала.

Спорить с логикой она не любила.

Особенно когда логика, зараза такая, была.

— Даже если так, — медленно произнесла она, — вам нужен образец для сравнения.

— Я у Митяя уже взял, — отмахнулся Евген.

— Я сейчас не про Митяя. – чуть приподняв подбородок произнесла Дарья Сергеевна, – Грязных чашек или использованных зубных щеток мы сейчас, конечно, не найдем, – словно думала вслух она, – А что там было с тем замытым кровяным пятном на полу?

Расков замер.

Дарья Сергеевна смотрела на него внимательно, строго и очень трезво.

Евген перестал улыбаться.

Лицо его изменилось.

Вот только что был Женька — азартный, всклокоченный, почти мальчишка, готовый ради красивой версии перерыть весь сарай по щепке.

А стал Расков.

Аналитик.

Он плотно сжал зубы, прищурился, несколько секунд смотрел куда-то мимо Дарьи Сергеевны и…

Достал телефон.

– Алло, Андрей Никитич! Мне срочно надо в полицию. Не важно как…

.

***

Сам майор в данный конкретный момент тоже был озабочен исключительно мужчинами.

Разными.

Но вот этим, в синей куртке, — больше всего.

Уже почти час Никитич сидел в машине у строительного двора и наблюдал за мужиком, который вел себя то ли как бригадир, то ли как надсмотрщик над бригадой гастарбайтеров.

Сам он выглядел местным.

Темноволосый. Скуластый. Широколицый. Лицо правильное, крепкое, будто грубо, но умело вырубленное из дерева.

На миг Никитичу даже показалось, что они с ним чем-то похожи.

Вид у мужика был солидный.

Куртка хоть и рабочая, но чистая, не заношенная. Ботинки не из ларька. Часы на руке не кричали о деньгах, но намекали уверенно. Лицо надменное, но симпатичное. И вообще производил он впечатление человека важного, умного, привыкшего распоряжаться и не привыкшего объяснять.

Никитич понимал.

Сейчас он ее понимал.

— Толку с вами, с бездарями! — выругался мужик где-то совсем рядом с машиной майора. — Маешься с вами, маешься!

Он в сердцах сплюнул, махнул рукой и пошел вглубь двора.

Рабочие за его спиной молча переглянулись.

Майор открыл дверцу.

Вышел не торопясь.

Слишком резкое движение спугнуло бы.

Соколовский пересек двор, обходя брошенную газонокосилку, флягу с соляркой, ведро с кисточками и валяющиеся метлы. Воздух был наполнен ярким запахом только что скошенной травы, щебетаньем птиц, решивших воспользоваться тишиной, и среднеазиатским говором ворчащих рабочих.

Мужик в синей куртке вроде как заметил Никитича.

Скользнул взглядом.

И сразу отвернулся.

Слишком быстро.

Плечи его едва заметно поднялись. Шея втянулась. Шаг стал шире.

Никитич тоже прибавил.

Мужик снова обернулся.

Теперь уже точно.

И в этом взгляде майор увидел не раздражение.

Страх.

— Э! — окликнул его Никитич. — Ты Семенов? Стой!

Ну и, конечно, как в любом правильном детективе, ровно по этой команде чернявенький мужичок славянской наружности дал стрекача.

Да еще какого.

Только пятки замелькали.

— Да стой ты! — рванул следом майор.

Он был, конечно, старше.

Сильно старше.

Но мужчина, у которого шестеро детей, четверо из которых мальчики, умел бегать быстро.

Очень быстро.

А если к этому добавить армейское прошлое, службу, горячие точки и почти десять лет в уголовном розыске, то получалось, что от майора Соколовского убегать можно было только в одном случае.

Если заранее завещание написал.

— Стой, придурок! — рявкнул Никитич.

Семенов свернул в проулок между двумя корпусами, проскочил мимо мусорного контейнера, едва не сбил с ног рабочего с ведром, перепрыгнул через газонный заборчик и рванул к подвальным дверям.

Там была узкая бетонная лестница вниз.

— Стоять!

Никитич ухватился за фонарный столб, резко развернулся вокруг него, как мальчишка на школьном дворе, оттолкнулся и прыгнул вперед.

Пальцы вцепились в плечо синей куртки.

Семенов дернулся.

Не удержался.

Свалился на колени, потом на бок, зашуршал по грязному бетону.

Но Никитич руки не разжал.

Он рывком поставил его обратно, прижал к стене и только тогда сам понял, что запыхался.

Возраст, чтоб его.

И дети.

И нервы.

— Стоять надо было, когда звали, — прохрипел майор.

Семенов дрожал.

Только что надменный, важный, распоряжающийся чужими спинами мужик вдруг оказался испуганным парнем с белыми губами и дергающимся подбородком.

— Я верну! — залепетал он. — Я все верну! Завтра зарплата, первый платеж внесу! Вы сами посмотрите! Я без выходных! В две смены! Я верну!

Никитич замер.

Не то.

Совсем не то.

Майор чуть ослабил хватку.

— Да плевать мне, что ты там в две смены, — гаркнул он, но уже не так зло. — Ты мне вот что скажи…

Семенов замолчал мгновенно.

Даже рот приоткрыл.

Глаза у него были темные.

Напуганные.

И до боли знакомые.

— Ты мне скажи, — медленно повторил Никитич, переводя дыхание. — Ты во сколько лет заговорил?