Глава 23

Чибис орал.

По-настоящему орал.

Сначала от счастья. Потом от растерянности. Потом снова от счастья. Потом, кажется, от того, что эмоций стало слишком много, а нормальных слов у Юрия Петровича внезапно не осталось.

Он обнимал мужиков, хватал за грудки, толкал в плечи и вопросительно заглядывал в глаза.

— Как? Как же так?

Спрашивал он то у Гохи, то у Никитича, то у Евгена, то даже у того, кто до недавнего времени называл себя Зарядьевым.

— А как же?.. А почему она?.. А давно?.. А как?..

Глупо, но очень счастливо смеялся…

Ни один из присутствующих в кабинете мужчин не пытался отвечать ни на один из вопросов. И даже портрет на стене, кажется, намеренно поджал губы и стыдливо отвел глаза.

Чибису сейчас никакие комментарии не требовались.

– Еще ребенок! Еще один ребенок! – счастливо кружился он по кабинету.

Чибис глупо, совершенно счастливо рассмеялся.

Потом вдруг замер.

Словно кто-то внутри него резко выключил свет.

Он медленно повернул голову и тяжёлым взглядом посмотрел на Никитича.

— А… — произнёс он хрипло. — Поэтому, значит, “пассажир и пилот”?

Никитич взгляда не отвёл.

– Ты не можешь лететь, – без обиняков покачал головой он, – Ты должен быть в курсе всего от “А” до “Я”, но лететь не можешь…

– А кто ж тогда полетит? – очень недобро ухмыльнулся Чибис, – Ты что ли?

– Да хоть бы и я, – развел руками Никитич, – У меня опыт боевых действий есть, с вертолета, поверь, прыгал.

– Я тоже прыгал! – кинулся на друга выпятив грудь Юрка.

– Ты в клубе! – дернул подбородком Никитич, – А я под обстрелом!

– Так если на то пошло, то тебе тем более нельзя! – скривился Чибис.

– С чего это? – недовольно хмыкнул майор.

– Так у меня детей пока полтора, а у тебя шестеро! – с наигранной беспечностью фыркнул Юрка.

– Слышь, полтора! – аж вскочил со стула Никитич.

— Так! — вдруг рявкнул Михайловский.

Рявкнул так, что даже портрет перестал изображать деталь интерьера и вздрогнул.

— Прекратить бардак!

И почему-то его все послушались.

Может, потому что сейчас он был не великовозрастным оболтусом, не бонвиваном и не счастливым пироманом с мечтой красиво испортить технику.

Сейчас он был серьёзным деловым человеком. Тем самым Михайловским Георгием Александровичем, который отвечал за несколько крупных предприятий, жизни тысячи рабочих, опасные объекты, большие деньги и последствия собственных решений.

А такие люди, когда перестают улыбаться, обычно делают это не просто так.

— Ни ты, — он посмотрел на Чибиса, — ни ты, — перевёл взгляд на Никитича, — не полетите.

Евген тихо молчал в сторонке. С видом человека, который давно пришёл к такому же выводу, просто ждал, когда остальные перестанут орать.

Тот, кто называл себя Зарядьевым, пытался слиться с обоями.

Выходило у него неплохо: обои тоже были серо-зелёные и, кажется, тоже жалели, что оказались именно в этом кабинете и именно сейчас.

— А кто тогда? — спросил Чибис.

Вопрос прозвучал почти риторически.

Михайловский вдруг расплылся в широкой мальчишеской улыбке.

И от этой улыбки всем стало только хуже.

— Ежу понятно, — сказал он. — Конечно, я.

В кабинете повисла тяжелая, гнетущая, почти осязаемая тишина.

Где-то снаружи хлопнула дверь. В комнату вошёл человек в черной куртке пилота.

– Окно взлета, – спокойно и очень равнодушно, как и положено пилоту, проинформировал мужчин он.

.

***

В деревне Верхние Долы было много Соколовских.

Некоторые считали, что даже слишком много Соколовских.

Обычно так бывает, когда три - четыре поколения живут на одном месте. И лет, эдак, за сто, появляется семей двадцать, которые так или иначе причастны к одной фамилии.

Соколовские решили всех переплюнуть и ограничиться одним поколением.

Разом.

На данный момент пацанов в семье было уже четверо. Хотя каждому из них, а может и всем сразу, могла дать фору одна маленькая Женечка. Которая сейчас крайне серьезно смотрела на окна Чибисовского дома.

Дом стоял тёмный.

Не просто вечерний, не просто пустой, а какой-то неправильный. Будто внутри кто-то задержал дыхание и очень старался, чтобы его не услышали.

Мальчишки этого, конечно, не сформулировали бы.

Мальчишки вообще редко формулировали. Они обычно сначала делали, потом получали на орехи, потом формулировали объяснения задним числом под давлением родителей.

– Че сидим, кого ждем? – нервно спрашивал Сашка братьев фразой, явно подслушанной у отца.

– Темноты ждем! – огрызнулся Мишка.

– Зачем? – умудрился шепотом возмутиться Сашка.

– Чтобы было как тогда! – сказал, как отрезал Мишка.

Лешка, никогда не встревавший между братьями, лишь тяжело вздохнул.

А маленькая Женечка насупилась, оглянулась на братьев.

Те всё ещё спорили, кого надо назначить главным, если главный уже назначил себя сам, а остальные с этим не согласны.

Она потерла кулачком нос, и аккуратно, чтобы никто ее не хватился раньше времени, поползла вдоль грядок клубники…

Кот майор нервно дернул хвостом, недовольно посмотрел на пацанов и последовал за крохотной молчаливой Соколовской.

.

***

Все в кабинете с каменными лицами смотрели, как Гоха натягивал тёмный пиджак Чибиса.

Пиджак сидел почти нормально.

Не идеально, конечно. Но издали — подходило.

Мужчины были похожи.

Не так, чтобы мать родная перепутала.

Но издали.

В сумерках.

В движении.

Под винтами.

В тёмных очках.

Особенно для камер, персонала и тех, кто очень хотел увидеть именно Чибиса.

А им очень надо было, чтобы увидели.

Вертолёту предстояло взлететь отсюда, пройти короткий маршрут, сесть на площадке у башен Сити, дать Михайловскому попасть в камеры и на глаза нужным людям, а потом снова подняться.

Уже в последний раз.

Дальше начиналась та самая техническая часть, от которой у Гохи подозрительно светлело лицо, а у остальных присутствующих мрачнело настроение.

— Волосы ещё, — сухо сказал Евген.

Михайловский послушно прилизал расческой шевелюру.

— Так?

— Очки, — напомнил Никитич.

Михайловский надел тёмные очки.

Серые глаза исчезли.

Лицо сразу стало чужим, закрытым, деловым.

Чибис на секунду замер.

Потому что стало похоже.

Не полностью. Не по-настоящему.

Но достаточно.

И от этого в кабинете стало совсем тихо.

Никитич смотрел на Михайловского тяжело.

Евген проверял что-то в планшете, но костяшки рук, сжимавших гаджет, были подозрительно белые.

Чибис сжал челюсти.

Гоха поправил пиджак, дёрнул рукава, потом развернулся к двери.

— Ну что, господа…

— Михайловский! — рявкнул Чибис.

Гоха замер, уже взявшись за ручку.

Обернулся.

Молча, вопросительно посмотрел на друга.

— Ты, гад такой, просто обязан вернуться, — сказал Чибис. — Ты мне вертолёт должен.

Михайловский моргнул.

И, кажется, по-настоящему удивился.

— В смысле?

— В прямом.

— Я думал, я тебе жизнь спасаю.

— А! — скривился Чибис. — Не неси чушь. Ты уже третий год мечтаешь его взорвать.

И тут Гоха громко засмеялся.

Даже не засмеялся — заржал. Счастливо, нагло, почти мальчишески.

— Ну блин! Раскусил!

Он шагнул обратно и хлопнул Чибиса по плечу.

— А то! — Чибис поморщился, будто этот хлопок пришёлся не по плечу, а куда-то по нервам. — Так что слушай сюда.

— Слушаю.

— Вернёшься и купишь мне новый.

— Конечно.

— Такой же.

— Нафига тебе большой? — искренне удивился Михайловский. — Куплю маломерный.

— С чего бы это маломерный? Большой!

— Маленький.

— Большой, Гоха.

— Маленький, Юра.

— Средний!

— Сторговались.

Они крепко ударили по рукам.

На секунду оба замерли.

Потом Чибис резко притянул Михайловского к себе и сдавленно сказал:

— Вернёшься и купишь, понял?

Михайловский уже не смеялся.

Он тоже крепко сжал Чибиса за плечо.

— Понял.

Никитич тихо выдохнул.

— Время.

Михайловский разомкнул рукопожатие.

Ещё раз поправил очки.

На секунду посмотрел на всех: на Чибиса, на Никитича, на Евгена.

Потом снова стал весёлым, невыносимым Гохой.

— Господа, не скучайте. Я быстро. Туда, ба-бах, обратно.

— Без “ба-бах” вслух, — сказал Никитич.

— Зануды.

Он открыл дверь и шагнул в коридор.

А в кабинете ещё несколько секунд никто не двигался.

.

***

– Надо сейчас посты занимать! – шипел Сашка, которому было очень скучно сидеть в засаде.

В малиннике было мокро, колко и совершенно не героически

– Нельзя сейчас! Мамка увидит! Наругает! – отвечал продуманный Мишка.

– А чего мы тогда вообще тут сидим? – не унимался Сашка.

– Надо, вот и сидим! – в тон ему отзывался Мишка.

— Кому надо?

— Нам надо!

— А зачем?

Мишка замолчал.

Лешка прижимал к себе карту, втянув голову в плечи, и смотрел то на одного брата, то на другого.

Никто из этих троих не заметил, что Женечки с ними уже нет.

– Чего темноты ждать! Он же явно с фонариком был! А мы фонарики не взяли!

– Так чего не взяли! Надо взять!

Братья замерли! Впервые за весь вечер не нашли чего друг другу возразить!

Идея была прекрасна.

Простая.

Понятная.

Практичная.

А главное — позволяла наконец-то перестать сидеть в мокрой малине и начать делать что-нибудь по-настоящему разведывательное.

— Два фонарика, — деловито сказал Лёшка. — Один большой и один маленький. Большой у папы в ящике.

— Нельзя папин, — сказал Мишка.

— Почему?

— Потому что если пропадёт, папа узнает.

— Тогда мамин.

— Мамин еще страшнее, — честно сказал Сашка.

Они переглянулись.

И почти одновременно решили, что лучше взять оба и потом свалить всё на обстоятельства.

Довольные, они подорвались, рванули к забору — и тут же замерли как вкопанные.

Сашка первым присел обратно.

Мишка врезался в него носом.

Лёшка наступил Мишке на пятку, но даже не пискнул.

— Ой, — прошептал Мишка и побледнел. — А кто это?

Около усадьбы в самых неприметных местах стояло несколько людей в одинаковой темной одежде…

.