Глава 24

Вертолет плавно и как-то неуклюже поднимался с площадки небоскреба и забирал к темной ленте Москвы-реки…

Два черных внедорожника, поднимая пыль и прыгая на кочках, пытались попасть в то же время и в то же место.

Трое мальчишек близнецов с тихим пызтением неслись через малинник, путаясь в огурцах, нещадно топча клубнику… Межа! Забор! Рывком остановились, устроив кучу - малу!

– Сашка, ты чего?! – недовольно потер нос Мишка.

Один из старших Соколовских обернулся, побледнел и… Не скрывая испуга во взгляде, прошептал:

– Женька где?

.

***

Михайловский стиснул зубы и вцепился в подлокотник.

Ему было страшно.

Нет.

Не так.

Ему было СТРАШНО.

Так страшно, что где-то под ребрами звенело, в висках стучало, спину прошибло потом, ладони стали мокрыми, а язык вдруг показался совершенно чужим и ненужным.

И этот страх его откровенно радовал.

До идиотизма.

До восторга.

До почти детского: “мама, смотри, я лечу!”

Только мама, конечно, убила бы.

И Ленка Чибиса убила бы.

И сам Чибис убил бы.

И Никитич, пожалуй, тоже убил бы, но аккуратно, с протоколом.

Гоха Михайловский, конечно, мечтал взорвать вертолет.

Но не рассчитывал в этот момент находиться внутри.

Собственно, он сейчас как раз делал все, чтобы внутри не находиться.

— Вы сами как? — спросил он в микрофон.

Пилот повернул голову, внимательно посмотрел на Гоху и просто кивнул.

Этого оказалось достаточно.

Потому что все по плану.

Потому что все, как решили.

Потому что не боится только дурак.

А смелый боится, но делает.

Гоха, как выяснилось, был смелый.

И мокрый.

Очень мокрый.

У него вспотела спина, ладони, виски, подмышки и все те места о существовании которых в обычной жизни он даже не подозревал.

— Слушайте внимательно, — сказал пилот тем самым голосом, каким нормальные мужики обсуждают с женами список покупок. — Я прыгаю первым. Мне не нужно скрываться. Мне можно. Машина пойдет под углом. Вы должны прыгнуть примерно через пять секунд после меня. Вы заранее проверьте, что ни за что не цепляетесь.

Вот эта короткая фраза и выдала, что вояка все-таки переживал.

Не паниковал.

Не боялся.

Но переживал.

— Не цепляюсь, — отозвался Гоха.

И только после этого понял, что уже отстегнулся и наполовину приподнялся в кресле.

— Часы снимите, — покосился пилот на его запястье. — Пусть останутся.

— Зачем?

— Затем.

Гоха хотел съязвить.

Очень хотел.

Но почему-то послушно расстегнул браслет и положил часы на сиденье.

Чибисовские.

Не именные, но с серийным номером, зарегистрированным за покупателем.

Гоха смотрел на них и думал, что, наверное, Юрка расстроится. Вот за вертолет не расстроится, а за часы расстроится.

Какая, в сущности, глупая смерть у часов.

— Дольше пяти секунд не тяните, — сказал пилот, возвращая себе скучающий тон. — Поняли?

— Понял.

— Как выйдете — ныряйте глубже. Сразу. Там винт. Не геройствуйте.

— Я похож на идиота?

Пилот опять посмотрел на него.

Промолчал.

— Вопрос снимаю, — быстро сказал Михайловский.

Машина дрогнула.

Звук двигателя изменился, стал ниже, злее, будто вертолет тоже понял, что его сейчас собираются предать.

Пилот сорвал с себя наушники.

Распахнул дверь.

В кабину ударил ветер.

Холодный, мокрый, речной.

— Пошли! — рявкнул пилот.

И исчез.

Просто был — и не стало.

Михайловский на одну жуткую, длинную, бесконечную секунду остался в вертолете один.

В чужом пиджаке.

С чужой ролью.

С чужими часами на сиденье.

С собственным сердцем, которое, кажется, пыталось выбить дверь изнутри.

Он вцепился в подлокотники, шумно вздохнул…

— Раз… — начал считать Гоха.

.

***

— Мамка нас убьет, — сдавленно прошептал Мишка.

— Мамка нас убьет, если мы не вернемся домой! — кажется, впервые за вечер возразил братьям Лешка.

Сашка шумно шмыгнул носом.

— Мамка нас убьет в любом случае.

Мишка с Лешкой посмотрели на него с таким ужасом, будто старший брат только что раскрыл им главную тайну мироздания.

— Так что возвращаемся за сестрой, — закончил Сашка.

Он обернулся, распрямил свои еще худые плечи, вскинул острый подбородок и тихо, но совершенно по-взрослому сказал:

— Соколовские своих не бросают.

И именно в этот торжественный момент на тропу выскочил кот Майор.

Очень недовольный кот Майор.

.

***

— Пилота вижу, — ровно докладывал Евген.

Все четверо стояли с биноклями.

Но говорить был способен только Расков.

Никитич тяжело и шумно дышал. Чибис, наоборот, кажется, дышать перестал. Ну, в смысле, задержал дыхание.

Тот, кто звал себя Зарядьевым, держал бинокль обеими руками, но руки у него дрожали так, что, вряд ли что-то видел в тот самый бинокль.

— Гоху не вижу, — тем же спокойным тоном проговорил один из лучших аналитиков Никитича.

— И это правильно, — глухо подтвердил Никитич.

Чибис оторвался от бинокля и зверским взглядом посмотрел на друга.

Никитич этот взгляд выдержал.

Потому что не видеть Гоху сейчас было правильно.

А вот не знать, жив ли он, было совсем другое дело.

— Семь, — начал обратный отсчет Евген. — Шесть… Пять…

Никитич напряженно всматривался в гладь воды под падающей машиной.

Вертолет уже завалился на бок.

Крутнулся вокруг своей оси.

Слишком красиво.

Слишком неправильно.

Слишком по-настоящему.

— Четыре…

На этой цифре голос Евгена все-таки дрогнул.

— Я его не вижу! — проорал Чибис.

— Три…

— Андрюха!

— Два…

Никитич не ответил.

Он стоял неподвижно, с биноклем у глаз, и смотрел туда, где среди воды, дыма и бешеной воздушной ряби должен был быть человек.

И не было.

— Один, — еле слышно вымолвил Расков.

Все взгляды разом метнулись к Никитичу.

Тот медленно опустил бинокль.

Зажмурился.

Стиснул зубы так, что губы искривились в болезненный оскал.

И нажал на крохотный пульт, зажатый в руке.

Вспышка ударила почти сразу.

Рыжий сноп пламени взметнулся над водой, на мгновение отразился в реке, как в черном зеркале, и тут же распался на огонь, дым и бешеные брызги.

Секунда.

И машина с треском рухнула в воду.

Вскинула вверх тонны огня и реки.

А потом наступила тишина.

Где-то ревели моторы, кричали люди, хлопала вода, трещал металл.

Но для тех четверых на берегу все звуки будто разом исчезли.

Никитич стоял в той же позе.

С пультом, зажатым в вытянутой руке.

Глаза его уже были открыты, губы выровнялись, лицо стало жестким и чужим, но он никак не мог оторвать взгляда от воды.

Евген обеими ладонями потер лицо и сделал шаг вперед.

Чибис с болезненным стоном сел на корточки.

Тот, кто звал себя Зарядьевым, наконец опустил бинокль.

— Нет, — сказал он странным, пустым голосом. — Нет-нет-нет…

И тут Михайловский вынырнул сбоку из кустов:

Мокрый.

Взлохмаченный.

Без одного ботинка.

С какой-то речной травой на плече.

И совершенно счастливый.

— Вы видели?! — заорал он. — А?! Ну красиво же! Видели?! Ну! А что, никто не снял? Вы че?!

Чибис медленно поднял голову.

Евген замер с руками у лица.

Никитич повернулся к Михайловскому так, будто сейчас либо обнимет, либо убьет.

А тот, кто звал себя Зарядьевым, в этот момент тихо рухнул почти в те же самые кусты без сознания.

.

***

Машина снова неслась все по тем же ухабам, и снова прыгала, только теперь, кажется, уже весело!

– Не, а кто меня должен был увидеть? Вы че?

Михайловский сидел на заднем сиденье, укутанный в байковое военное одеяло, довольный и совершенно невозможный.

Только нервная дрожь голоса выдавала пережитые эмоции.

– Пилота-то подобрали? – он почему-то оглянулся.

– Подобрали! – криво усмехнулся Никитич, – Его совершенно официально МСЧ подобрали! Уже в новостях даже показали…

– Как вы могли не снять? – с тоской в голосе произнес Гоха.

Мужики на него молча посмотрели.

– Ну красиво же бабахнуло, да? – широко улыбнулся Михайловский.

– Красивей некуда, бл… – Чибис рывком притянул его к себе, уперся лбом в его лоб и секунды три не отпускал.

– Ну все, – выдохнул совершенно счастливый Гоха, – Тебя убили, – улыбнулся он Чибису, – Теперь куда?

– Теперь в деревню, – ответил из-за руля Никитич, – Тебя отогревать, да Юрку прятать до поры до времени, и нам всем делать вид, что мы по домам тихо сидели.

– А, ну да, – протянул Гоха.

Откинулся на кресло, посмотрел в окно.

Пейзаж за стеклом уже был почти родной: темные поля, редкие огни, знакомые повороты, дорога, на которой машину подбрасывало так, будто она тоже радовалась, что все живы.

Они были уже близко.

.

***

— Это кто? — чуть не плача спросил Лешка.

Братья засели за кустом крыжовника и тихо сопя наблюдали за чужаками, расползающимися по участку Чибиса.

— Не знаю, — сурово отрезал Сашка.

— Важно даже не кто, — тихо засопел рассудительный Мишка. — Важно, чего они тут делают.

— Не это важно! — Сашка упрямо выпятил подбородок. — Важно, что Женька где-то там.

И тут оба брата промолчали.

Согласно промолчали.

Потому что Сашка был прав.

Это было ужасно неприятно признавать, но он был прав.

— Ну? — Сашка вопросительно посмотрел вниз, на кота Майора. — Веди.

Кот недовольно посмотрел на мальчишек.

Всем своим видом он ясно сообщил, что человеческие детеныши опять слишком поздно начали слушать старших.

Потом прижал уши, бесшумно спрыгнул с корня старой яблони и крадущейся походкой двинулся к дому.