Глава 25

Машина въехала в деревню довольно урча мотором.

Или это Чибис довольно урчал вместо машины. Мужики так и не поняли.

С того момента как хлыщ, который звал себя Зарядьевым, устроил так, что Юрку увели на глазах у всей деревни под белы рученьки, Чибис дома не появлялся.

И теперь не просто ехал домой.

Он возвращался.

Почти торжественно.

Почти победоносно.

Почти с фанфарами, которые, впрочем, заменял сам себе недовольным сопением с заднего сиденья.

— А чего окна темные? — тут же завозился он, приподнимаясь и вытягивая шею. — Я не понял, где Ленка? Че за ерунда на яблоне висит? Это у меня на яблоне что висит? Андрей, ты видишь?

— Сиди, — не поворачивая головы, сказал Никитич.

— Да я сижу!

— Юрка, ты уже наполовину с машины высунулся.

— Потому что у меня на яблоне какая-то ерунда!

— Сиди.

— Да что ты заладил…

— Юрка! — не выдержал Никитич и рявкнул так, что даже Евген на переднем сиденье моргнул. — Ты ж мертвый!

Чибис дернулся.

Скривился.

Обиженно втянул голову в плечи.

Но почти сразу опомнился, насупился, как маленький ребенок, скрестил руки на груди и с таким видом вдавился в заднее сиденье, будто его не от дома оторвали, а от последней в жизни пирожковой лавки.

— Очень неудобное состояние, — пробурчал он. — Мертвым быть.

— Зато полезное, — сухо заметил Евген.

— Тебя бы похоронили, посмотрел бы я на твою пользу.

— Меня пока не похоронили.

— Вот именно. Поэтому и рассуждаешь.

Никитич молча закатил глаза.

Машину они, конечно, поставили не у дома Чибиса.

У Никитича.

У старой избы.

Еще с тех времен, когда Андрей Соколовский только-только переехал в деревню, в старый Марийкин дом, в заборе держали дыру. Сначала просто потому, что забор был старый, а чинить его всем было некогда. Потом потому, что через эту дыру удобно было бегать к Чибисам за солью, к Соколовским за таблетками, обратно за пирогами, вперед за детьми, назад за котом, который вообще ходил там, где считал нужным.

А потом дыру решили оставить.

На всякий случай.

У Никитича все хорошее рано или поздно становилось “на всякий случай”.

Теперь вот пригодилось.

Через нее можно было почти незаметно проскользнуть между участками.

Почти.

Потому что для совсем "незаметно" хорошо бы еще камеры отключить, собак предупредить, бабок у колодца усыпить, луну с неба снять и Чибиса заставить молчать.

Последнее, как понимали все присутствующие, было самым невыполнимым пунктом.

— Так, — сказал Никитич, выбираясь из машины и разминая плечо. — Гоха, пока сидишь тихо. Юрка, ты вообще не существуешь. Евген, Саньку дерни. Дом должен быть на охране, но что-то мне не нравится эта тишина.

— Мне тоже не нравится, — мрачно сказал Чибис из машины. — Особенно ерунда на яблоне.

— Юра.

— Я не существую.

— Вот и не существуй молча.

Деревенские, конечно, если что заметят, опять будут болтать всякое.

Но ровно для этих целей Марийка с Ленкой уже и поддержали слухи о призраке. Даже приукрасили, потому что женщины в этом деле оказались талантливее всей оперативной группы вместе взятой.

Теперь по деревне ходила уверенная версия, что в доме Чибиса после ареста “нечисто”. По ночам там шаркают шаги. В окнах мелькают тени. А у яблони, если долго смотреть, можно увидеть покойника.

Никитич на это только хмыкал.

Ну кто поверит бабкам, которые рассказывают, что у Чибиса сквозь стены покойники ходят?

Правильно.

Никто.

А если те же бабки потом начнут рассказывать, что видели самого покойного Чибиса живым и очень сердитым…

Тоже никто.

В общем, как Никитич и любил, дурь человеческая неожиданно обернулась оперативным преимуществом.

— Так, — он пригнулся, отводя ветки малины. — Гоху пока можно ко…

Договорить он не успел.

Потому что из малинника на него выпрыгнули три мальчишеские тени.

И один вполне себе яркий, увесистый и категорически недовольный рыжий кот.

Кот, в отличие от мальчишек, был не тенью. Кот был явлением. Широким, пушистым, возмущенным и совершенно убежденным, что если уж ночью по малиннику шастают подозрительные мужики, то порядочный кот обязан принять меры.

– Пустите! – вцепились чумазые тени в мужиков, – Отпустите! Мы взрослым расскажем! Мы всем расскажем! У нас кот! И лошадь! И…

– Стоять! – рявкнул на полдеревни Никитич поднимая одного из быркающихся за шкирку.

– Мишка! – улыбнулся он.

Но на его лице тут же проступило беспокойство.

– С кем драться собрались?

И тут так и висящий в отцовских руках Мишка громко всхлипнул, скривился, и отчаянно разревелся:

– Папа! Там чужие!

.

— Быстро. Четко. Докладываем. Сашка!

Никитич склонился над сыновьями так, будто перед ним были не трое чумазых мальчишек в репьях и листьях, а самая настоящая оперативная группа, вернувшаяся с наблюдения.

И, что удивительно, это сработало.

Еще секунду назад мальчишки хлюпали носами, дышали сбивчиво и явно были готовы одновременно разреветься, оправдываться и показывать руками во все стороны. Но папин голос — короткий, жесткий, привычный — будто поставил их обратно на ноги.

Сашка всхлипнул, сжал грязные кулаки, набрал воздуха столько, что худые плечи поднялись почти до ушей, и выпалил:

— Мы видели пятерых!

Евген, который и при свете-то тройняшек не всегда различал, в очередной раз с уважением покосился на Никитича.

Майор не просто знал, кто из его сыновей кто, даже ночью, даже в малиннике, даже если все трое одинаково грязные и одинаково виноватые.

Майор еще и отлично понимал, кого о чем спрашивать.

— Миша. Обстановку.

Мишка, самый рассудительный из тройняшек, вскинул подбородок. Голос у него дрогнул всего один раз.

— Они появились тихо. Сначала двое у сарая. Потом еще трое с той стороны, где старые яблони. В фонари не светили. Держались в тени. Не наши. Не деревенские.

— Почему решил, что не деревенские?

— Ходили не так, — быстро сказал Мишка. — Не по тропкам.

Михайловский перестал смотреть на мальчишек как на детей.

Чибис в машине перестал дышать слишком громко.

— Вооружены? — спросил Никитич.

Сашка сглотнул.

— Не видели.

— Инструменты? Сумки? Рюкзаки?

— У одного было что-то через плечо, — сказал Мишка. — Темное.

— Куда шли?

— К дому дяди Юры.

Никитич выпрямился.

Лицо у него стало спокойным.

Плохим спокойствием.

Тем самым, от которого Евген без лишних вопросов уже доставал телефон, а Михайловский молча отходил на шаг в сторону, чтобы не мешать.

— Так, — сказал Никитич. — Поднимаем всю охрану по периметру. Саньку сюда. Дом не штурмовать, пока не поймем, где они. Камеры поднять. Тепловизор есть?

— В машине, — коротко ответил Михайловский.

— Принеси. Евген…

— Пап…

Голос ребенка был таким тихим, что Никитич аж замер на полуслове.

Он уже смотрел на дом Чибиса — сосредоточенно, жестко, просчитывая подходы, окна, сарай, яблоню, тени, возможные отходы. Он был уже не здесь. Не с мальчишками. Не у старой избы. Он был там, у темного дома, куда только что вошла чужая пятерка.

Но сына не услышать не мог.

Не имел права.

Он повернул голову.

— Что?

Оставшийся из мальчишек стоял чуть позади братьев.

Лешка.

Конечно, Лешка.

Он теребил край куртки грязными пальцами. Губы у него дрожали.

— Пап…

— Говори.

Лешка поднял на него глаза.

И Никитичу почему-то сразу стало холодно.

— Женя там.