Глава 8

Молча.

Резко.

Рывком

Крохотная тень рванула в сторону яблонь.

Туда, ближе к забору, где можно юркнуть под смородину, продраться сквозь листья, спрятаться, исчезнуть.

Быстрее.

Еще быстрее.

Пусть ветки хлещут по голым ногам.

Пусть колючки цепляют подол.

Пусть трещит платье.

Только не оглядываться.

Не на дом.

Не на окно.

Не туда, где страшно.

Куст.

Дыра в зарослях.

Темная нора под ветками.

Юрк!

И в ту же секунду чьи-то сильные руки подхватили ее под мышки и резко подняли вверх.

Женечка забилась.

Изо всех своих маленьких сил.

Тонкие ноги задергались в воздухе, кулачки сжались, дыхание сорвалось, но даже сейчас она не закричала.

Жмурилась, крутила головой, но молча.

— Женя! Женя! Доча!

Никитич прижал к себе брыкающуюся кроху, крепко, надежно, по-отцовски, пытаясь поймать ее взгляд, успокоить, удержать.

— Ты чего? Ты потерялась? Отстала от Даши? Ну ты чего, маленькая? Все ж свои… Деревня родная… Ты чего?

Он гладил ее по волосам.

Целовал в макушку.

Прижимал к влажной от речной воды куртке.

Говорил тихо, хрипло, торопливо — как говорят с испуганным ребенком, когда сами уже начинают пугаться.

А Женечка все смотрела мимо него.

Туда.

На дом.

На тот самый дом, который еще недавно был для них местом самых веселых игр, смеха, догонялок в саду и сладкой краденой клубники.

Теперь она смотрела на него так, словно там, за светлыми окнами и зелеными шторами, притаилось что-то чужое.

Страшное.

И совсем не детское.

Женечка поняла не сразу.

Сначала пыталась вырваться. Барахталась, как птенчик, плотно сжав губы.

И от этого майору было только хуже.

Уж лучше бы орала, как мать, по любому поводу. Плакала бы что ли, пищала, да хоть бы мычала…

– Доча, доча… – гладил по волосам ее он, – Ну ты что? Это ж я!

Волосы у нее были взъерошены, платье сбилось, и, кажется, действительно порвалось.

Но она смогла распахнуть глаза, она смогла…

Замерла, увидела…

– Ну? – улыбнулся ей Никитич, – Это я. Папа! – кивнул он.

Женечка выдохнула, и изо всех своих детских сил прижалась к Соколовскому…

А тот аж как дышать забыл.

Глотнуть не мог.

Пошевелиться боялся.

– Женя… – хрипло позвал он дочь, – Ну? Домой?

Жутко больно ему в груди стало от того, что зверенышем диким любимица его смотрит… Смотрит и молчит.

До того это было громкое молчание, что самому Никитичу орать на всю деревню захотелось.

– Пойдем - ка, – устроил ее на руках получше, – Спросим кое-что у мамки… Держись за меня. – подсказал привычно.

И только тут стало видно, что в руке малышка что-то сжимает. То ли скобу, то ли крючок.

– Дай! – Никитич перехватил блестящую железячку, сунул в свой карман.

Мало ли что могла подобрать на рыбалке.

– Держись за шею, – скомандовал дочери.

И уверенным шагом направился к своему дому, оставляя позади соседский. Чибисов.

.

А Марийка тем временем думала, куда бы из собственного дома деться.

Вот прямо совсем.

В кладовку. В погреб. На чердак. В старый дом. В лес, в болото, к чертям на кулички.

Куда угодно.

Только бы не видеть Ленкиного остановившегося взгляда, ее вмиг посеревшего лица и этих ладоней, прижатых к животу так бережно и так испуганно, будто там был не ребенок, а последняя тонкая ниточка, за которую еще можно удержаться.

— Ты, мать, давай не дури, — чуть ли не возмущенно сказала Марийка.

От страха, конечно.

От собственного страха.

Потому что когда Ленка кричала, рвалась к машине, хваталась за ворота — это было понятно. Это было живое. Страшное, но живое.

А вот сейчас…

Сейчас подруга сидела на краю дивана слишком тихо. Слишком ровно. С пустым лицом и глазами, в которых будто кто-то свет выключил.

— Юрку твоего адвокаты завтра-послезавтра вытащат, — упрямо продолжила Марийка. — Слышишь? Они этого усатого таракана съедят и не подавятся. А у тебя дом. Дочь. Ты сама. И…

Она не договорила.

Ленка молча кивнула.

И снова прижала обе руки к животу.

— Что ж так не вовремя? — вдруг тихо спросила она. — И как ему сказать?

Марийка даже воздухом поперхнулась.

— Лена!

Вышло громко.

Слишком громко.

На всю кухню.

Марийка тут же осеклась, резко оглянулась на коридор и прижала палец к губам самой себе.

Дети.

По идее, дети должны были спать.

По идее.

Марийка хорошо знала своих архаровцев. В том, что мальчишки не спят, а просто затаились и сейчас слушают всеми ушами, сомнений у нее не было никаких. Сашка, Лешка и Мишка вообще умели спать только тогда, когда спать им было запрещено.

А вот Злата с Надюшей могли и уснуть.

Особенно Надя.

Бедная маленькая Надя, у которой сегодня на глазах увезли отца.

— Погоди, — шепнула Марийка Ленке. — Я сейчас.

— Маш…

— Сиди. И не дури. Я тебе запрещаю.

Ленка даже не улыбнулась.

Марийка вышла в коридор.

Дом после такого дня казался странным. Вроде тот же: теплые стены, половики, ночники, запах травяного чая и детского мыла. А будто чужой. Будто он тоже ко всему прислушивался.

Из мальчишечьей комнаты не доносилось ни звука.

Вот это как раз было подозрительно.

Марийка на секунду остановилась у двери, прищурилась.

— Я все слышу, — тихо сказала она в щель.

За дверью что-то едва заметно шевельнулось, кто-то зашипел, сдавленно пискнул.

Ага.

Порядок.

И пусть пока лежат. У нее не было сил сейчас устраивать воспитательную работу с четырьмя Соколовскими.

Она прошла дальше.

Девичья комната в их доме представляла собой редкий образец идеального беспорядка с одной стороны и идеального порядка — с другой.

Златина половина была похожа на место битвы.

Раздетые лохматые куклы валялись кучами вокруг кровати, раскинув руки так трагически, будто их постигла страшная сказочная судьба. Под кроватью торчала деревянная лошадка без седла. На подушке лежал заяц в одном носке и с бусами на шее. В углу вверх колесами стояла кукольная коляска, в которой почему-то спал плюшевый карась.

Злата жила широко.

С размахом.

С фантазией и полным презрением к бытовой логике.

А вот Женина половина была другой.

Там все стояло ровно.

Медведи над кроватью высажены по росту. Книжки сложены стопочкой. Маленькая коробочка с камешками закрыта. Платье на стульчике не брошено, а сложено. Даже кукла сидела у подушки прямо, чинно, с таким выражением нарисованного лица, будто несла караул.

Марийка всегда над этим подшучивала.

Мол, в папу пошла. Тот тоже, если носки не найдет, готов план местности составлять.

Где-то между этим Златиным стихийным бедствием и Жениным маленьким штабом поставили раскладушку и уложили Надю.

Умненькую.

Серьезную.

Уже почти взрослую Надю, которая души не чаяла в своем отце и сегодня впервые увидела, что взрослые дяди могут забрать даже самого сильного папу.

Марийка чуть шагнула в комнату.

И обомлела.

Раскладушка была пуста.

— Господи, — беззвучно выдохнула она.

На секунду в груди стало пусто.

Она шагнула внутрь и тут же замерла.

Надя была не на раскладушке.

Надя лежала рядом со Златой.

Поджав ноги, уткнувшись лбом ей в плечо.

А Златка, ее маленькая светлая шалунишка, лежала боком, одной рукой обнимая гостью, другой возилась у нее в волосах и что-то бормотала тоненьким певучим голосочком. То ли сказку, то ли свое собственное заклинание против плохих дядей, полиции и всего, что посмело испортить день.

Марийка прислушалась.

— …а потом папа придет и всем скажет, что они дураки… а потом мы налима съедим… только не всего, потому что он противный…

Марийка прикрыла рот ладонью.

Надя, кажется, спала.

И пусть спит.

Пусть хоть кто-то в этом доме сейчас спит.

Ведьмочка перевела взгляд на Женину половину.

На ровно уложенных медведей.

На пустую кровать.

Пустую? Стоп! Пустую!

И ровно в ту секунду, как сердце собралось упасть куда-то в район щиколоток, со двора донесся тихий скрип калитки.

Марийка рванула к окну.

Боже.

Идут.

Никитич.

И Женечка у него на руках.

Марийка так резко выдохнула, что даже стекло перед ней чуть запотело.

— Как я пропустила? — прошептала она и до боли закусила губу.

Вот как?

Как она, мать, могла пропустить, что ребенка дома нет?

Да еще сегодня.

Да еще сейчас.

Она выбежала на крыльцо босиком, даже не заметив холодных досок под ногами.

— Андрей!

Никитич поднял голову.

На лице у него было то самое выражение, от которого Марийке сразу захотелось схватиться за что-нибудь крепкое.

Слишком спокойное.

Нарочито спокойное.

Значит, плохо.

— Как хорошо, что ты ее от Даши забрал, — быстро сказала Марийка.

— Забрал, ага, — кивнул майор.

Женечка уже переползала к ней на руки. Молча. Цепко. Холодными пальцами сразу вцепилась в Марийкин ворот.

— Доча моя, — прошептала Марийка ей в макушку. — Доченька… Да что ж ты у нас…

Платье порвано.

Ноги в царапинах.

На щеке красная полоска.

Марийка подняла на мужа глаза.

Никитич коротко мотнул головой.

Не сейчас.

Не при ребенке.

— Ленка у нас? — спросил он.

— У нас, — выдохнула Марийка. — В гостиной я ей постелила. Надя в девичьей, но…

— Потом, — тихо сказал майор.

Марийка ненавидела это его “потом”.

Потому что за ним всегда стояло что-то такое, от чего нормальные люди начинали пить валерьянку прямо из пузырька.

Никитич провел ладонью по лицу, шмыгнул носом, посмотрел на дочь, которая прижималась к Марийке и все еще дрожала.

— Марий, слушай сюда.

— Слушаю.

— Мне завтра все равно в город надо будет днем.

Он сказал это так, будто речь шла о чем-то бытовом. Купить гвозди. Забрать документы. Завезти сапоги в ремонт.

Но Марийка знала мужа.

Если не утром, а днем, то ему надо было туда, где сидел Чибис, где шевелились адвокаты, где кто-то очень грамотно собрал против Юрки дело и где этот кто-то, возможно, уже знал, что Никитич сунулся в расследование.

— Михайловский наводки дал? — тихо спросила она.

— и это тоже.

— Понятно.

Ничего ей не было понятно.

Кроме одного: Андрей сейчас уйдет в дело с головой.

Никитич помолчал.

Потом вдруг стиснул зубы и сказал:

— Ты тоже собирайся.

Марийка вскинула голову.

— Куда?

— Со мной.

Она моргнула.

— Андрей…

— Ты говорила, у тебя в городе какой-то чудо-врач есть. Не логопед. Как его…

— Нейропсихолог, — тихо сказала Марийка.

— Вот. Он. Она. Кто там у тебя.

— Женщина. В речевом центре. Мне Даша контакт нашла. Но ты же говорил…

– Я передумал.

Никитич посмотрел на дочь.

Та уткнулась лицом Марийке в плечо, но пальцы все еще мелко подрагивали на вороте ее кофты.

— Не правильно это, — хрипло сказал он. — Что мы тянем.

Марийка молчала.

Никитич больше всех уверял ее, что Женечка нормальная девочка, просто надо дать ей время.

И именно от этого сейчас его решимость выглядела очень страшно.

– Может, позже? – нахмурилась Марийка.

Ленка, Чибис, этот странный Зарядьев.

Ну, в конце концов, пара недель туда, пара недель сюда.

Но тут на соседнем дворе что-то резко хлопнула, залаяла собака и…

Женечка сжалась комком, аж голову в плечи втянула, задышала шумно, рвано, матери в грудь лицом уткнулась…

– Нет, – хмуро смотрел на нее Никитич, - Некуда уже позже.