Глава 9

Никитич и Марийка сидели на крыльце.

Не то чтобы кровать у них была неудобная.

И не то чтобы спать не хотелось.

Хотелось. Очень.

До ломоты в висках, до песка в глазах, до той тяжелой, ватной усталости, когда тело уже само просит лечь, а голова все еще ходит по кругу, как привязанная корова вокруг кола.

Только в доме сегодня было слишком многолюдно.

В гостиной спала Ленка. Если это вообще можно было назвать сном. В девичьей комнате вместе со Златкой притихла Надя. Мальчишки наверняка не спали, а только делали вид. Женечка лежала у себя, но Марийка была почти уверена: та тоже смотрит в темноту и молчит так громко, что у матери сердце скребет.

Поэтому на крыльце, под россыпью холодных звезд, им с Никитичем было как-то уютнее.

Тише.

Честнее.

Большой рыжий кот сидел тут же, на нижней ступеньке, и напряженно всматривался в темную траву.

Майор с женой следили за ним неотрывно.

Кот был существом серьезным. Просто так в темноту не таращился. Если Рыжий что-то высматривал, значит, там либо мышь, либо чужая беда. А сегодня, если честно, могло быть и то, и другое.

— Она беременна, — вдруг сказала Марийка.

Никитич дернулся так, будто его током ударило.

— Кто?

Марийка медленно повернула голову и посмотрела на мужа с таким осуждением, что тот сразу понял: вопрос был задан неправильно.

— Ленка.

— А-а… — с явным облегчением протянул Никитич.

И тут же сам услышал, как это прозвучало.

Замер.

Моргнул.

— А? Блин. Ленка? — он сел ровнее. — А Юрка знает?

— Нет, — тихо сказала Марийка. — И ты не знаешь.

Никитич потер лицо ладонями.

— Вот черт.

— Вот именно.

Они опять замолчали.

В саду что-то тонко пискнуло. Рыжий бесшумно сделал два шага вперед, замер, ударил хвостом по ступеньке и снова уставился в траву.

Никитич шмыгнул носом.

Марийка обхватила себя руками. Ночь была теплая, но ей все равно стало зябко.

— Ты бы с мальчишками поговорил, — тихо попросила она.

— О чем?

— О том, что дядю Юру не расстреляют.

Никитич медленно повернулся к ней.

— В смысле?

— В прямом. Они там шептались. Сашка сказал, что раз арестовали, то могут расстрелять. Потом почти час спорили о смертной казни.

Никитич закрыл глаза.

— Да елки…

— Дети, Андрей, — устало сказала Марийка. — Ума нет, страха много. Увидели: полиция, руки за спину, Ленка кричит, Надя ревет. Для них это теперь как в кино. Только в плохом. Без счастливого конца.

— Поговорю, — глухо сказал он.

И опять тишина.

Такая, где слышно, как в доме скрипит створка окна, как где-то в комнате кто-то переворачивается во сне, как кот на ступеньке втягивает воздух носом.

Марийка долго смотрела в темный двор.

Потом спросила почти неслышно:

— Где ты Женю нашел?

Никитич не сразу ответил.

— У Чибисова сада.

Марийка напряглась.

— Что значит — у сада?

— Бежала оттуда к нам.

— Одна?

— Одна.

Марийка шумно вдохнула, но тут же зажала рот ладонью, чтобы не разбудить дом.

— Господи…

— Марий.

— Она вся исцарапанная, — прошептала она. — Платье порвано.

— Через кусты летела, — буркнул Никитич.

Сказал вроде спокойно.

Но Марийка слишком хорошо знала этот его голос. Так он говорил, когда внутри уже всё стянулось в узел, только наружу выпускать нельзя.

— Я упустила ее, — вдруг сорвалось у нее тонко. Почти писком. — Андрей, я ее упустила. Я Ленку держала, Надю искала, мальчишек слушала, а Женя ушла. Одна. В тот сад. После всего!

— Марий…

— Я плохая мать.

Никитич обернулся к ней всем корпусом.

— Ты чего?

— Я плохая мать, — уже шепотом, но с тем же ужасом повторила Марийка. — Я ее от немоты не лечу. Все жду. То времени нет, то “посмотрим в динамике”. А она сегодня что-то увидела, Андрей. Я не знаю что, но увидела. И сказать не может. А я… я даже не заметила, что ее рядом нет.

— Марийка.

— Не Марийкай мне!

Но голос у нее дрогнул.

Никитич распахнул свои широченные объятия и притянул жену к себе. Крепко. Так, чтобы она сначала уперлась, потом дернулась, потом все-таки обмякла у него на груди.

— Ты хорошая мать, — сказал он ей в волосы.

— Не надо меня жалеть.

— Я не жалею. Я факты излагаю.

— Факты он излагает…

— Да. Хорошая мать. Очень хорошая. И жена самая лучшая. Честно-честно. Вот те крест.

Он машинально потянулся пальцами ко лбу и только тут вспомнил, что в руке у него что-то зажато.

Та самая железячка из Женечкиной ладошки.

Карабин. Или скоба. Или черт его знает что.

Он нахмурился, поднес находку к слабому свету из кухонного окна.

Маленькая. Черная. Металл гладкий, почти новый. Защелка тонкая. Не игрушка. Не рыбацкая снасть. Не деревенская хозяйственная мелочь, которую можно найти у любого забора.

Странная штука.

Не отсюда.

— Что это? — спросила Марийка, всхлипнув и тоже подняв голову.

— Женя в кулаке держала.

Марийка сразу выпрямилась.

— Где взяла?

— Не знаю.

Марийка побледнела.

Никитич еще секунду смотрел на карабин.

В голове нехорошо шевельнулось.

Чибисов сад.

Гостевая спальня.

Окно.

Кровь под ковром.

Часы под кроватью.

Женечка, которая бежала через кусты так, будто за ней гналась сама смерть.

— Андрей…

— Потом, — тихо сказал он.

Марийка дернулась.

— Я ненавижу твое “потом”.

— Я тоже, — мрачно сказал Никитич.

Он сунул карабин в карман куртки. Глубоко. Уже не машинально. Уже знал, что не выбросит, не забудет и утром первым делом покажет Евгену.

Потом крепче прижал к себе жену.

— Пошли спать, — сказал он, целуя ее в волосы. — Хоть пару часов. Утром будем решать проблемы.

— Все сразу? — глухо спросила Марийка.

Никитич посмотрел в темный сад.

Рыжий кот вдруг сорвался со ступеньки и бесшумно исчез в траве.

— Все сразу, — сказал майор.

.

— Подъем! Коза сама себя не подоит!

Фраза эта, как ни странно, прозвучала в спальне мальчиков.

Не девочек.

Но именно мальчиков она привела в неописуемый восторг.

— Дарья Сергеевна! — завопили сразу четверо Соколовских, приученные называть няню исключительно по имени-отчеству.

— Зубы чистить. Умываться. Носки, футболки, шорты, — отчеканила Дарья Сергеевна. — Через пятнадцать минут бужу девочек, и идем на выгон.

— А коза правда сама себя не подоит? — с искренним волнением переспросил Мишка.

— Если вдруг начнет, — не моргнув, ответила Дарья Сергеевна, — я лично внесу ее в список особо одаренных животных Верхних Долов. А пока — марш в ванную.

За дверью тут же зашуршало, загремело, кто-то вскрикнул: “Это мой носок!”, кто-то возмутился: “Он общий!”, кто-то, кажется, упал с кровати и сразу сообщил, что так было задумано.

Дарья Сергеевна вышла из комнаты и плотно прикрыла дверь.

— Ну? — тихо спросила она у Марийки.

Та стояла в коридоре, запахнувшись в шаль, и выглядела так, будто за ночь не то что не спала — даже глаза не прикрыла.

Ответила одним взглядом.

Как-то держится.

Речь, конечно, шла о Ленке.

Та уже встала и пыталась на кухне собрать завтрак. Детям, конечно. Не себе.

Какао. Блины. Тарелки. Сахарница. Масленка. Ложки по числу детей, которых в доме Соколовских всегда оказывалось больше, чем вмещали пределы разумного.

Ленка двигалась медленно, как во сне. Была непривычно тихой. Кожа отливала зеленцой, под глазами залегли тени, коса распушилась и сползла на плечо.

Марийка хотела было войти, отобрать у нее ножик, выпроводить к дивану и строго приказать лежать.

Но вовремя сама себя осадила.

Не надо.

Если Ленка сейчас перестанет наливать какао, она вспомнит, что Юрки нет дома.

А значит, пусть наливает.

Пусть ставит блины.

Пусть ругается на неудачное тесто, если сможет.

— Так, нам ехать! — громко объявила Марийка на весь дом, чтобы никто не успел спросить лишнего.

Женечкина немота была отличным поводом.

Законным.

Давним.

Не требующим объяснений.

Рассказывать о расследовании, а уж тем более отчитываться, куда и зачем Никитич собирается, он сам совершенно точно не хотел. Да и Марийка не собиралась превращать утро в штабное совещание при детях, Ленке, блинах и Дарье Сергеевне, которая и без совещания все понимала.

Расцеловали всех по два раза, а особо шустрых — по три.

Ленка вышла на крыльцо с чашкой в руках.

— Маш…

— Мы быстро, — сказала Марийка. — Даша с тобой. Мальчишки под присмотром. Надя тоже. Если что — звони.

Ленка кивнула.

Слишком послушно.

Так послушно, что Марийке снова захотелось никуда не ехать.

Но Женечка стояла рядом, держала ее за руку и молчала. И молчание это сегодня было уже не привычным. Оно стало тяжелым, как закрытая дверь.

Никитич завел машину.

Они выехали за ворота.

Верхние Долы утром выглядели почти издевательски мирно. Дымок над крышами, мокрая трава, петухи, тетки с ведрами, дед Витя у забора, который поднял руку в знак приветствия.

Марийка дождалась, пока дом останется позади, и только тогда повернулась к мужу.

— Ну?

— Что “ну”? — хмыкнул Никитич, не отрывая взгляда от дороги.

— Андрей.

Он помолчал.

Потом выдохнул через нос.

— Первый принцип следователя простой. Что-то пропало — ищи, кому выгодно.

Марийка молча, сосредоточенно кивнула.

— Зарядьев пропал, — продолжил Никитич. — Значит, кому-то выгодно, чтобы он пропал. Или чтобы все думали, что он пропал. Или чтобы все думали, что пропал он именно у Чибиса.

— А если его правда убили?

— Тогда тем более надо понять, кому это нужно.

— А Юрка?

— А Юрка в этой схеме слишком удобный. Прямо праздничный набор для молодого лейтенанта: последний дом, конфликт, часы, кровь, документы. Заверни бантиком и вези начальству.

Марийка поежилась.

— Не нравится мне это.

— Мне тоже.

— А мы?

Никитич скосил на нее взгляд.

— А вас сейчас к врачу твоему волшебному.

— Она не волшебная.

— Вот и хорошо. Волшебства нам в семье и так хватает.

Марийка не улыбнулась.

— Со мной не пойдешь? — спросила она почти без надежды.

Никитич помрачнел.

— Марий…

— Я поняла.

И правда поняла.

Знахарка не ворчала.

Она знала, как Никитич относится к Женечке. Знала, что он бы пошел. Сел бы в этом кабинете, сложил руки на груди, смотрел бы на врача как на подозреваемого и терпел бы любые умные слова, если бы это помогло дочери.

Но сейчас надо было вытаскивать Юрку.

Пока мальчишки в детской не начали репетировать сцену расстрела с участием плюшевого медведя.

И пока Ленка держалась.

— Тут нас высади, — кивнула Марийка на автобусную остановку возле серого здания с вывеской речевого центра. — Удобно. Дойдем.

Никитич притормозил у бордюра.

— Я как освобожусь, сразу позвоню.

— Позвони.

— Если врач что-то скажет…

— Я тоже позвоню.

Он обернулся назад.

— Дочь.

Женечка подняла на него глаза.

— Ты с мамой.

Она смотрела молча.

Марийка с Женечкой вышли из машины.

Помахали папе рукой.

Машина отъехала.

— Пошли, донь? — Марийка потянула ее за руку.

Женечка не пошла.

— Доча?

Марийка обернулась.

И тут увидела.

Женечка замерла.

Вся.

Не просто остановилась. Окаменела.

Острым, внимательным взглядом она смотрела вдаль, за автобусную остановку, туда, где возле соседнего здания что-то ремонтировали.

Обычное городское утро.

Рабочий в серой куртке.

Открытый ящик с инструментами.

Пыльная стена.

И лестница.