Глава 2

Я не помню, как дошла до квартиры. Но находиться там, где всё, каждая вещь, каждая мелочь и даже воздух напоминает о муже, я не смогла. Выхожу на улицу и иду, не понимая куда и зачем. Оказываюсь возле дома, в цоколе которого снимала помещение для своего маникюрного кабинета. С собой нет ни документов, ни телефона — ничего. На ногах мягкие домашние шлёпанцы. Вместо удобного и привычного комбинезона — нарядное платье для беременных, надетое специально для мужа. Дура!

Хочется закричать, но я лишь сильнее сжимаю кулаки. От злости немного прихожу в себя и смотрю на светлое окно моего кабинета. Свет горит, значит, внутри кто-то есть. Я и сама частенько принимала клиентов, засиживаясь до позднего вечера. Пожалуй, здесь я провела большую часть своей жизни, работая иногда по четырнадцать часов в сутки. Стараясь для семьи и для того, кому просто нужна была баба. Дура!

Тяну на себя железную дверь, показавшуюся мне неподъёмной. Не хочу никого напугать своим видом и сажусь на кожаный диван, стоящий в узком коридорчике. Немного посижу и пойду. Прячу ладони между коленей и бесцельно смотрю перед собой.

«Ребёнка хотела ты, а мне нужна нормальная баба, у которой нет никаких «угроз». — В ушах до сих пор звучит брошенная мне в лицо фраза.

Что ж, раз ему нужна баба, пусть радуется. А я не баба, я — будущая мать.

— Ай! — Резкая боль простреливает низ живота.

Из кабинета выскакивает Наташа, девочка, которую я пустила на время моего отсутствия. Терять удобное место, к которому я уже привыкла, совсем не хотелось, но и платить аренду за воздух тоже.

— Дана Сергеевна, что вы здесь делаете? — Голос Наташи звенит от испуга.

Стараюсь дыханием успокоиться и снять боль. Не выходит. Поднимаю на Наташу беспомощный взгляд.

— Наташ, скорую…

***

Сквозь сон слышу, как капает вода.

Кап. Кап. Кап.

В полнейшей тишине звук бьёт по нервам.

Славик, как обычно, не закрутил до конца кран. Опять. Надо встать и закрыть. Но сил нет. Совсем.

С трудом открываю глаза. Но вместо двухуровневого натяжного потолка вижу обычную люминесцентную лампу, и память жестоко откидывает меня назад.

Головокружение, спазм, резкая боль, скорая, сирена, индукция родов, припадок, а дальше темнота.

Дёргаю рукой, чтобы коснуться своего плоского живота. Острая боль рвёт вену, в которую воткнута игла от капельницы, но её не сравнить с той болью и пустотой, что осталась внутри меня.

— А-а-а! — Хочу кричать, но из горла вырывается рваный хрип.

Непрошенные слёзы, обжигая, сами катятся по лицу, и меня штормовой волной накрывает истерика. Из груди рвутся рыдания, выплёскивая наружу всю боль, что скопилась в сердце. Громко. В голос.

В палату вбегает дежурная медсестра.

— Тише, моя хорошая. Тише. Разбудишь всех. — Пожилая женщина пытается успокоить, словами достучаться, что нервничать сейчас мне никак нельзя. Что я ещё молодая, и всё у меня будет хорошо. Но её слова остаются за пределами моего разума, стекают, как вода по стеклу. Я не хочу принимать реальность и оставаться в ней.

Меня бьёт и колотит как от электрического разряда, только желанное забвение не наступает. Пересиливая себя вырываю иглу из вены, пока меня не сжимают не по-женски сильные руки, и я рыдаю, уткнувшись в плечо чужому человеку.

— Поплачь. Поплачь, моя хорошая. Легче станет. — Разрешает медсестра и гладит по голове как маленькую.

Я не плачу, я вою. От боли за потерянного ребёнка, рождение которого так ждала, и… не смогла сохранить. От безысходности, потому что небеса забрали его у меня, и теперь я останусь одна. Навсегда.

Наступает какое-то равнодушие. Словно вместе с моим малышом во мне умерли все чувства и эмоции, и сейчас я не знаю, как буду жить дальше.

— Всё? — спрашивает. — Легче?

Нет. Мне нисколько не легче. И вряд ли когда-нибудь станет.

— Да. — Лгу и сквозь слёзы смотрю в уставшие добрые глаза. — Спасибо.

— Спасибо скажешь, когда сможешь выносить и родить. А если будешь так убиваться, то давление опять подскочит. Нельзя с ним шутить.

— Не буду.

— Вот и умница. Постарайся поспать.

— Хорошо.

Только я не умница, а самая последняя, настоящая дура. Умница видела бы, что любимый муж уже давно превратился в бездушное чудовище. Но я ничего не замечала. Сама оправдывала его тем, что Славику нелегко, Славик устал, Славику нужен отдых. Жалела. Вот и дожалелась.

Медсестра, измерив мне давление, выходит. Палата общая, и кроме моей стоят ещё три кровати. Надеюсь, я никого не разбудила своими воплями. Опускаюсь на подушку и, повернув голову в сторону, смотрю в темноту окна. За окном ночь, такая же чёрная, как пустота внутри меня. Из-за слёз, стоявших в глазах, отражение в стекле искажается, и мне кажется, что я снова в родильном зале, слепят лампы, а в ушах до сих пор звучат ужасные слова фельдшера скорой помощи: «Сердцебиение не прослушивается». Всё остальное похоже на кошмарный сон. Суета, обрывки фраз, стимуляция родовой деятельности. Тогда мне почему-то казалось, что ещё можно что-то изменить. Но когда гинеколог, принимавший у меня роды, положила на стол крошечное тельце, акушерка слишком поздно загородила собой страшную правду.

— Не смотри туда. Не надо… Кошмары сниться будут…

Они и так будут мне сниться.

— Кто? — спросила беззвучно.

— Мальчик…

Мальчик. Мой нерождённый сынок. Прости меня.

***

До меня доносится шёпот соседок по палате.

— Тише вы! Новенькую разбудите. Она и так всю ночь проплакала.

— С ребёночком что?

— Потеряла…

— Бедняжка…

— И не говори. Я слышала, Зоя Ивановна её успокаивала.

— У нашей Зои Ивановны сердце золотое. Сколько она нас, горемычных, через себя пропустила…

Я так и не смогла уснуть. Наверное, можно было попросить поставить снотворное, чтобы забыться, а не разрывать ужасной реальностью себе сердце и душу. Но я просто не могла заставить себя встать.

Не хочу шевелиться, никого видеть, и ни с кем разговаривать. Лежу, свернувшись клубочком, делая вид, что сплю.

Девочки переговариваются между собой вполголоса, рассказывают о своих планах, своих семьях, о тех, кто их ждёт дома. Как их домашние справляются без них. От их разговоров веет теплом, уютом, тихим счастьем. Моя же семья оказалась сплошной иллюзией, воздушным замком, миражом. И сейчас я как никогда остро чувствую не просто своё одиночество, а тупую отчаянную безнадёжность.

Я наивно считала, что как только у нас появится малыш, то семья станет полной, завершённой. Но оказалось, что завершать нечего. А ведь я ничего бы так и не узнала, не попросись выписаться домой раньше.

От одной только мысли, что Славик просто вернулся бы и как ни в чём не бывало продолжил жить, меня сжигает адская злость.

«Он же ведь не налево пошёл».

Как за солью, чтоб его, вышел!

Сжимаю кулаки и, как бы я не сдерживала себя, тихо скулю, уткнувшись лицом в подушку.

Видимо, наступает долгожданное забытьё, потому что я не сразу понимаю, когда меня спрашивают:

— Аличева это ты?

— Да, — шепчу пересохшими губами и пытаюсь сфокусироваться на молодой женщине, подошедшей к моей кровати. Мой взгляд невольно опускается на её выпирающий живот. Снова жжёт глаза и застилает пелена из непролитых слёз.

— Тебе на пост сказали подойти… Сможешь? — Доносится до меня словно издалека.

— Д-да.

Сажусь на кровати и опускаю босые ноги на пол. На мне короткая больничная сорочка, едва прикрывающая колени.

— Вот тапочки. — Несмотря на свой живот, беременная наклоняется, подавая мне тапки.

— Не нагибайтесь. Вам же нельзя. Я сама.

— Ой, что там нельзя? Наоборот надо двигаться. — Она упирается руками в поясницу.

— Я даже ходить долго не могла… — Шепчу еле слышно.

— Прости. Мне очень жаль…

Не могу ничего ответить, губы дрожат, и я просто отворачиваюсь, спеша на выход.

Жаль. Чужому человеку меня жаль, а мужу, с которым мы прожили вместе десять лет, ни черта не жаль!

Сволочь! Мерзавец и подлец! Как же я его сейчас ненавижу.

Выхожу из палаты и хватаюсь за стенку, чтобы успокоиться и унять тупую боль в груди.

— Чего ж её с нами положили-то? — Доносится через открытую дверь. — Это ж каково ей сейчас смотреть на наши животы…

— Так второе отделение переполнено. Вот и положили, где место было.

— Да не могли так! Явно что-то напутали. Как всегда.

Отлепляюсь от стены и бреду к медицинскому посту.

— Аличева, — называю фамилию. — Мне сказали подойти.

— Да. Вам принесли вещи. — Протягивает мне пакет и листочек. — И вот направление на ЭКГ.

— Зачем?

Молодая девушка в медицинской курточке поднимает на меня красноречивый взгляд.

— Назначение лечащего врача, — объясняет недовольно.

— Спасибо.

Кручу в руках направление и поднимаю взгляд на висящие на стене круглые часы. По времени уже можно.

— А где этот кабинет? — уточняю сразу.

— Спуститесь на лифте на второй этаж, там будет указатель.

Ехать в лифте в ночной сорочке из тонкого просвечивающего сатина явно не стоит. Возвращаюсь в палату, где сразу же стихают разговоры. Отворачиваюсь, достаю из пакета свои вещи и снимаю сорочку. Надев халат, сильнее запахиваю и чуть ли не обматываю его вокруг себя.

— Дана, — зовёт меня та же беременная. — Тебя же Дана зовут?

— Да.

— Я Юля. Мы тебе завтрак принесли. Поешь…

— Спасибо. — Меня трогает их забота. — Но я не хочу.

— Надо, Дана. — Настаивает Юля.

Она примерно моего возраста, но в ней чувствуется уверенность и опыт.

— Спасибо. Мне на ЭКГ сейчас…

— Значит, придёшь и поешь. — Констатирует не допускающим возражений тоном.

— Хорошо. — Сдаюсь, чтобы только не спорить.

Во мне настолько пропала воля и желание к жизни, что я похожа на тряпичную куклу и готова согласиться на всё что угодно.

Несмотря на изнуряющую жару, стоявшую уже больше месяца, возле лифтов достаточно свежо из-за сквозняка. Обнимаю себя руками, пытаясь хоть как-то согреться.

На цифровом табло загорается номер моего этажа, и дверцы лифта услужливо распахиваются. Однако кабина не свободна — в ней находится мужчина в накидке для посетителей. Прячу лицо, наклонив голову, и нажимаю кнопку с цифрой «два».

— Егорова? Данка, ты что ли? — Доносится из-за спины, и моя рука сама опускается вниз.

Меня так давно никто не звал девичьей фамилией, что я почти забыла, как она звучит. Медленно поворачиваюсь и смотрю на случайного попутчика.

— Точно! Данка! Вот это встреча! Ты в морозильной камере что ли хранилась? Нисколько не изменилась.

Вглядываюсь в лицо. Вроде бы вижу что-то узнаваемое, но вспомнить не могу.

— Не узнала? — Уголок чётко очерченных губ приподнимается в лёгкой ухмылке.

Заторможенно залипаю на мужских губах и аккуратной небритости лица, отмечая про себя, что щетина аккуратно выведена в форме короткой бретты и явно стрижена профессионалом.

— Неужели богатым буду? — произносит обладатель голливудской бороды со смешком.

Двери кабины закрываются, оставляя нас вдвоём в замкнутом пространстве. Я не нажала на «Пуск», лифт не двигается, и свет притухает.

— Ну, Егорова, ты даёшь! Своих не признаёшь!

Вот это «Своих» вводит в ступор. Я бесцеремонно разглядываю знакомого незнакомца.

— А так? — Он средним пальцем проводит по переносице, словно поправляет очки, которых на нём нет.

Этот жест… Хмурюсь, пытаясь разглядеть знакомые черты.

Широкие брови. Губы, искривлённые в вечной насмешке. И взгляд…

— Верт? Вадим? — шепчу, хмурясь от своего же предположения.

— Бинго, Егорова! Признала, наконец!

Кабина дёргается, лифт начинает движение вниз, и я чуть пошатываюсь. Вадим тут подхватывает меня под локоть, невольно притягивая к себе.

— А ты чего голая? Заболела что ли? — Звучит так беспечно, что я застываю, не зная, что ему на это ответить.