Глава 19

Я сижу на тенистой лавочке под огромным разлапистым дубом. Его массивные ветви надежно укрывают от солнца, которое в середине июля разошлось не на шутку. Это лето с самого первого дня безумствует, мешая ливни с сильной жарой. Густая крона дерева так же хорошо справляется и с потоками воды, льющейся с неба, поэтому я часто здесь отдыхаю на прогулке. Точнее, мы часто здесь отдыхаем. Рядом в двойной близнецовой коляске мирно и сладко спят двойняшки: Ева и Анютка. Им уже три месяца: все-таки родились в конце апреля. Сашка изучил все что можно про тельцов и их взаимоотношения с рыбами. Должно быть все хорошо. Гармония в семье нам обеспечена. Ева светленькая и сероглазая, а у Анютки волосенки черные, а глаза пока еще синие, как у котят. Я мечтаю, чтобы она так и осталась синеглазкой, но, скорее всего, цвет радужки изменится. Я тоже синеглазой родилась – читала об этом в мамином письме из роддома. Уж не знаю, как бабушка отважилась мне, малявке, отдать это письмо, где мама в сочных красках и подробностях описывала все ужасы родов. Я была тогда еще чуть ли не в начальной школе. Сколько уж раз я это письмо перечитывала. Ведь оно было обо мне! О том, как я появлялась на свет! Наверное, для ребенка это слишком взрослые детали. Сейчас детей даже от некоторых мультфильмов и сказок оберегают, доходя порой до абсурда. Я пока не знаю, как буду поступать. Что и когда решусь рассказать девочкам. Время покажет. Пока я наслаждаюсь каждой минутой их младенчества, ведь оно пролетит мгновенно, не успеешь и глазом моргнуть. Это только говорят, что быстро растут лишь чужие дети. Свои, увы, тоже. Надо дорожить каждым мигом. Я склоняюсь над коляской и осторожно убираю с круглой Евиной щечки пушинку. Странно, уже середина июля, а тополя все еще в пуху. Ева причмокивает, но не просыпается. Анютка тоже спит крепко. Едва ощутимый ветерок колышет ее черненький чубчик. Меня вдруг захлестывает волна нежности и небывалого, невероятного счастья. В последние дни я купаюсь в этих волнах. Я даже не предполагала, что такое счастье вообще возможно, что оно существует, а не выдумано кем-то. Привычно наворачиваются слезы – я пока все еще очень сентиментальная, и глаза всегда на мокром месте. Я улыбаюсь, глядя на двойняшек. Мы назвали их в честь обеих моих бабушек, Евы и Анны. Сашка не возражал, у него раньше была возможность выбрать своим дочкам имена. Они уже взрослые, а у одной даже есть сын, Сашкин внук Сашка, но его, чтобы не путать с дедом, называют Шуриком. Он сейчас вместе со своими мамой, папой, тетей и прабабушкой на даче – на той самой, которая в «Челюхе». Семейство почти достроило новый дом. Точнее, он уже готов, остались какие-то незначительные штрихи, мелкие доработки. Сейчас там вполне можно жить. Следующий Новый год можно будет спокойно встречать там: под потрескивание дров в камине и шуршание снега за окнами. Саша сейчас разрывается между работой, помощью с косметической отделкой зимнего дома и нами. Мне и девчонкам все-таки достается больше времени, потому что Сашкины родные гонят его с дачи. Они уже ждут не дождутся, когда мы приедем туда всей семьей. Я еще не видела дачу живьем, только на фотографиях, но уже мечтаю там остаться. Надоел город, утомил, сил нет. В принципе, «Челюскинская» не так далеко от Москвы. Саша говорит, что вполне может ездить на работу оттуда. Я пока этот вопрос часто не тереблю, потому что даже мечтать боюсь о таком счастье. Слишком полном. Чересчур волшебном. Неужели это вообще все могло произойти со мной? Хотя кто-то может сказать, а что вообще такого с тобой произошло? Обычная семья, муж, две дочки, дача. Но дело в том, что в этом и таилась всегда картина моей идеальной жизни. Просто я уже давным-давно не верила в воплощение мечты. Я вдруг вспоминаю человека, который почти незримо присутствовал рядом со мной на протяжении моей беременности. Гинеколог Яна Игнатьевна, которая меня сразу поддержала, несмотря на врожденный скептицизм. Я же видела, она сперва сильно сомневалась, что у нас все будет так уж хорошо. Предлагала проверить детей на наличие определенных синдромов, но я, хотя вначале была уверена в необходимости этой процедуры, к тому моменту передумала. Тогда мне уже было не важно. Я бы все равно стала рожать, поэтому знать даже ничего не хотелось. Может, это незрелое решение, но я о нем не жалею. К тому же все обошлось. Помню, как уже в самом конце срока, еле переваливаясь, вкатываюсь к Яне в кабинет, хотя мой гигантский близнецовый живот появляется намного раньше, чем я сама, в дверном проеме. У меня к тому времени сильно ноет спина, ходить тяжело, но общее самочувствие в норме. А Яна Игнатьевна при виде моей физиономии каждый раз чуть от радости не прыгает. Почему-то для нее эта история – очень значимая и важная, и мрачный скептицизм почти испарился. Думаю, она нас надолго запомнит. Я рада, что не стала менять коней на переправе, оставшись в нашей женской консультации. Как-то сразу у нас с Яной сложилось. И никто мне не выносил мозг про то, что я перестарок. Ту свою давнишнюю историю с Борькой я больше не вспоминаю. Уже не с чем проводить параллели. И не стоит оно этого. Даже старенькая популярная песенка «Coco jamboo» больше не вызывает никаких неприятных ассоциаций. Тогда, много лет назад, вернувшись домой в Москву, я поставила окончательную точку: заблокировала Борьку во всех соцсетях и написала вежливое прощальное письмо. «Боба, привет. Пожалуйста, не надо мне больше писать и звонить. Я решила закончить наше общение, не вижу в нем смысла. Желаю тебе удачи и счастья, и чтобы ты в следующий раз обязательно сдал экзамен! Пока!» Вечером того дня мой мобильный просто разрывался от его многочисленных звонков. На вызове как раз стояла мелодия «Coco jamboo», и я, собрав всю силу воли и призывая себя к борьбе с малодушием и трусливым порывом ответить на звонок, отчаянно танцевала одна в комнате под эту песню, с улыбкой и слезами на лице. Он какое-то время еще бомбил меня письмами, которые я сразу удаляла, а потом отстал. А я сменила мелодию на мобильном. Зато у меня в то время даже родились каламбурчики: «Спасибо, Бобочка, за отсутствие второго подбородочка» и «Спасибо Бореньке, что стала стройненькой». Я тогда на нервах очень сильно похудела. Жаль, что ненадолго. Маринка, правда, все порывалась поначалу меня информировать о событиях Борькиной жизни. О том, как он продолжает обрабатывать девчонок из России и периодически к нему приезжает то одна, то вторая, правда, все из глубинки и за свой счет. Ушлых москвичек он больше к себе звать не рискует. Одна девочка сильно страдала, что не смогла поехать: ее не отпустил в Америку муж. Муж! Борька теперь не гнушается даже замужними, намеренно и сознательно ломая их жизни. Маринка рассказывает, а я выдыхаю и прошу больше мне ничего не сообщать. А еще через год ко мне в руки попадает книга Тани Танк «Бойся, я с тобой», в которой она подробно рассказывает о газлайтерах, их гадких приемчиках и вообще смысле существования, и мне все становится предельно ясно. Я понимаю, из какой дыры тогда вылезла. А ведь я все это время считала себя чуть ли не виноватой, думала, что поступала неправильно, делала ошибки… Да нет, я просто встретила чуть ли не психопата. Вроде бы разобравшись с тем эпизодом, я долгие годы живу с уверенностью, что все прошло для меня бесследно и на мне это происшествие никак не сказалось. Всплывает все, лишь когда мы с Сашкой затеваем авантюру. Но теперь я убеждена: этот период жизни уже точно остался в прошлом. И двойное тому доказательство уютно сопит в коляске. * * * Солнце в зените, и улицы города наполняет июльский зной. Этот горячий, полный летней истомы, насыщенный запахами скошенной травы воздух постепенно заползает и к нам в тенистый уголок. Пронырливый луч солнца каким-то образом преодолевает лабиринт ветвей, проникает сквозь густую листву и яркой искрой трогает край тонкого колечка на безымянном пальце. Девчонки продолжают безмятежно спать. Над коляской мечется какая-то мелкая мошка, и я отгоняю ее рукой, а заодно любуюсь родными мордашками дочек. Я пока не знаю, что будет дальше. Как они будут расти, кем станут. Кто из них раньше сделает первые шаги, а кто – произнесет букву «р». И эта неизвестность – прекрасна. Это так интересно! Впереди передо мной простирается целая жизнь. Огромная, полноценная, новая! Я думала, что приближалась к ее закату, а она только начинается! Сашка сейчас на работе, и я со смехом думаю, как хорошо, что он сам небольшой, но начальник, потому что иначе ему бы влетело: он то и дело пишет мне на телефон сообщения, спрашивает, как девчонки, и просит новых и новых фотографий. Сейчас экран снова беззвучно мигает, я с улыбкой читаю очередную просьбу и, встав, снимаю спящих двойняшек. С комментарием «Все без изменений» и веселым смайликом отправляю Сашке. Сейчас мне странно думать о своих подозрениях, недоверии, проверках, которые я ему устраивала, хотя могу себя понять. И какое счастье, что все это оказалось лишь глупыми мыслями женщины, так долго бывшей несчастной и одинокой. И как же хорошо, что Саше удалось изменить мою картину мира. Выдернуть из пучины мертвого, привычного отчаяния и безнадеги, которые я даже сама перед собой пыталась выставить как независимость и самодостаточность. Все, что пугало меня раньше при мысли о детях, – кардинальные перемены в жизни, суета и хлопоты, новые заботы и обязанности – больше не пугает. А страшат лишь мысли о том, что это могло не произойти. Будь Сашка чуть большим аккуратистом в определенном плане. Или меньшим авантюристом. Или я – более упертой. Ведь в случившемся было виновато не только стечение обстоятельств. Оно состояло из риска, а еще в нем была чуточка безумия и любви. Только-только зарождавшейся в тот момент, о которой мы оба вначале даже не догадывались. Но именно она и позволила довести начатое до конца и преподнесла нам подарок, который перевернул нашу жизнь. Я снова с улыбкой гляжу на двойняшек. Наших с Сашей дочурок. Он сделал это. Я сделала это. Мы сделали это вместе.