17. Альда

Он имел над ней власть. Господствовал. Может, подавлял немного. Но она никогда и ни за что не призналась бы в этом. Ни одной живой душе.

Он был для неё полубожеством, недосягаемой величиной, не человеком даже, а абстракцией. Как кумир для толпы, когда любят не человека, а его талант, а всё остальное придумывают, наделяя любимца теми чертами, какие хотят видеть в идеальном избраннике.

А сегодня Альда снимала с него штаны. Касалась крепких голых бёдер. Смотрела на возбуждённое естество и понимала: это она сотворила с ним такое. Это она вызывает в нём желание. Пусть не возвышенное, а низменное, с нотами животного начала. Наверное, это и к лучшему: ей намного понятнее материальное, то, что можно осязать, увидеть, пощупать, понюхать. Какие-то высокие эмпиреи — это не её формат. Альда не признаёт то, к чему нельзя прикоснуться. Даже мечта для неё — больше цель. Ставишь — и идёшь. Достигаешь — и планку повыше, к новым целям.

«Тут главное — не сорваться», — оставляла печальную ремарку мама. Да, мама права. Когда слишком высоко — и страшно падать, и больно.

Она сорвалась. Но выжила же. И на ноги встала, чтоб снова идти. По новым ступеням. Но в этот раз решила делать это не в одиночку, а с Максом. Очень сложное решение, неоднозначное. Но она почти и не выбирала — решилось само собой и не подлежит обжалованию.

Сегодня Макс целовал её, и не первый раз. Но что-то такое творилось с ней невероятное. Словами не описать. Хотелось одновременно сбежать позорно и прижаться. Касаться его везде хотелось.

Её не удивить красивыми мужскими телами. В силу профессии на такое перестаёшь со временем обращать внимание. Тем более, Альду никогда не привлекали мужские тела в силу её холодности. Не вызывали ни восхищения, ни томления, ни восторга. Ей даже на них как на произведение искусства любоваться не хотелось. А тут… что-то неизвестное.

Это немного пугало. И будь она скромнее или впечатлительнее — сбежала бы. Но вместо этого вышла вон из ванной комнаты. Закрыла за собой дверь поплотнее. Чтобы не видеть широкого разворота плеч, бугрящихся мускулов, напряжённых ягодиц. У неё даже в пальцах покалывать начало — так хотелось погладить эту великолепную поджарую задницу.

И взять в руки член хотелось. И прикоснуться губами — тоже. Никогда не испытывала ничего подобного. Она делала это раньше, потому что понимала: нужно. Как часть какой-то работы. Хочешь не хочешь, а надо сделать и как можно лучше. А сегодня… всё по-другому.

На кухне из крана капает вода. Надо пригласить знакомого дядечку. Пусть отремонтирует. Трезвый и цепкий взгляд замечает каждую мелочь. И снова накрывает ощущение, что она здесь жила. Живёт.

Альда безошибочно находит кастрюльку, словно сама её туда ставила. Всё остальное делает автоматически, погруженная в свои мысли. Каша, яйца, салат. Привычная монотонность ежедневного существования. Но сегодня она не одинока, и это рождает в ней яркую точку. Горячее блюдце, на котором плавает её подтаявшее сердце.

— Обещанная кашка? — мурлычет огромный кот ей прямо в ухо. Но она не вздрагивает. Привычка. — Кажется, я сейчас слона съем, — дышит горячо в шею и по телу бросаются врассыпную мурашки. И соски твердеют, натягивая ткань футболки.

А Макс довольный, улыбается. Настроение у него явно в плюс. Альда суетится, накрывая на стол, и приятно ей впервые в жизни — от того, как насыпает она в тарелки вязкую овсянку, как пытается поставить салат ровно посередине стола. Как ёрзают по плоской тарелке варёные яйца — приятно.

— Крутые или всмятку? — деловито интересуется Макс. И то, как он берёт яйцо, кидает её в жар. Его пальцы на белой скорлупе, словно на её мраморной коже.

— Вкрутую, — не может оторвать взгляд от его рук.

— Тогда бери яйцо, — приказывает, шевеля бровями. В глазах его прыгают черти, но Альда не понимает сейчас сигналов. Всё в ней обострено почему-то до чётких граней, словно на передержанной фотографии, когда линии перекрывают черты.

Она выполняет команды, воспринимая только его голос. Яйцо ложится в ладонь, как граната, и когда она «взрывается», Альда моргает, чтобы понять, что произошло.

— Я выиграл. А ты проиграла, — невозмутимо говорит Макс, показывая своё целое яйцо, как трофей. — Мы с сестрой в детстве часто мерились. У кого яйца крепче, — улыбка у него от уха до уха. Влажная прядь падает на глаза, и он небрежно откидывает её назад.

Альда смотрит на треснувшую скорлупу, и её начинает душить смех. Это Макс цокнул яйцо об яйцо. Напал коварно, пока она пребывала в прострации.

— Значит, говоришь, твоё яйцо крепче? — хохочет она, прикрывая лицо руками. Что-то мешает ей. И она судорожно пытается положить поверженное в бою яйцо на тарелку.

— Круче — однозначно, — бьёт он по скорлупе чайной ложкой, пряча улыбку. — Кстати, о сестре. Не хочешь познакомиться?

Альда замирает, пытаясь понять, что он сказал и почему ей кажется, будто дистанция между ними с этими словами суживается до одной прямой линии, тонкой, как полоска бумаги.

— Ты серьёзно? — ищет в глазах шутку и не находит.

— Серьёзней не бывает. Лизе двадцать, она та ещё стерва и головомойка, но я люблю её, естественно. В детстве мы цапались, как сумасшедшие. Никак не могли поделить родительское внимание.

— А у нас наоборот, — неожиданно для самой себя признаётся, пуская его туда, куда другим заказан путь. — Мы с братом всегда ладили. Он… понимал и понимает меня лучше, чем мать и отец. Но у нас разница в возрасте — шесть лет. Может быть, поэтому.

— Поверь мне: не поэтому, — фыркает Макс, с удовольствием уплетая овсянку. Наслаждается. У него такой здоровый аппетит, что Альда и себе ковыряет в тарелке, заставляя себя поесть. Привычка. Последние два года она многое заставляет себя делать через силу, чтобы жить.

— Наверное. Мне не с чем сравнивать. Но сколько себя помню, он постоянно находился рядом. Банты перевязывал. Колготы подтягивал. За руку водил в школу и студию. Мы рано расстались. И я всё время жалею о тех годах, что прожила без Валеры.

Макс откладывает ложку. Смотрит на неё тревожно. Глаза у него темнеют. Нервно дёргается кадык.

— Прости…

О, Господи… он не то подумал. А она такая бестолочь — не могла выразиться по-другому.

— Нет-нет, что ты… Это ты прости, я не то брякнула. Он ушёл из дома. Сбежал от семьи. Счастлив и занимается любимым делом. Мы снова общаемся. Три года. Не знаю, как бы я пережила без него то, что со мной случилось.

Макс сжимает её ладонь, но Альда осторожно освобождает пальцы.

— Не надо. Не жалей. Не сочувствуй. Это не плохо, просто не хочу нырять в прошлое. Я есть сейчас. И на этом стою, как каменный идол. Вокруг могут меняться условия. Рождаться и умирать люди. Камни падать с неба могут, а я стою — и ничто меня не может сдвинуть с точки, на которую я сейчас нацелена. Уже не изменить того, что случилось, Макс, поэтому надо жить дальше.

— Если бы тебя ничего не трогало, ты бы сейчас не вырвала руку. А это значит, что можно повалить и каменного идола.

Макс смотрит ей в глаза, выжигая огненные дорожки, что идут от горла к сердцу. Это путь слёз, но Альда уже отплакала своё.

— Да, — соглашается, принимая вызов. — При желании можно и землю перевернуть, если сделать правильный рычаг. Ничто не вечно. И боль тоже. Главное — не ковырять рану. И однажды она затянется. А пока идёт заживление, надо заняться делом, которое позволит жить, а не существовать. Гореть, а не тлеть. Это простое счастье. Им можно и нужно жить каждую секунду.

Макс смотрит на неё не отрываясь. И в глазах его плещутся эмоции. Разные. Смешиваются, мешая друг другу. Там есть и сомнение, и надежда, и желание возразить чисто из упрямства. Но он молчит. И это хорошо.

— Ты поел? Нам ещё в центр. И к Грэгу.

— И так будет каждый день? — кривит он губы в усмешке, пряча глаза за шторами ресниц. Поза у него расслабленная, сытая.

— Да, — отвечает Альда как можно твёрже, давая понять, что поблажек не будет.

— Тогда я куплю фартучек, — заявляет он с наглой улыбкой. — Обожаю девушек в фартучках. Тебе должно пойти.