41. Альда

— Ты правда уже придумала танец? Выстрадала его? Представила?

Макс задаёт слишком много вопросов. Да. Она думала и представляла. Но это ещё даже не фрагмент, а отдельные осколки, из которых ещё предстоит собрать воедино живую картину.

— Макс, — качает она головой, — танец на двоих невозможно выстрадать в одиночку. Поэтому есть лишь штрихи. Некоторые соображения. И… не я его придумала.

— Не ты? — что в его взгляде? Тёмное и непроницаемое? Это же не ревность, нет?..

— Не я, — подливает масла в огонь. — Есть мужчина, который…

— Не надо о мужчине, который, — Макс рвёт на части ткань разговора. Делает вдох и выдох — чуть громче, чем нужно. Губы сжаты в линию.

Как легко разрушается очарование доверия. Несколько слов — и связь потеряна. Замок из песка рухнул. И надо начинать всё сначала. Но если ты уже хоть раз возводил стены, рисовал окошки и создавал переходы, то не так уж и сложно построить что-то заново. Но это уже будет другой замок. Другое время. Иные улочки и крыши домов.

— Прости, — цедит он сквозь зубы и касается её руки ладонью. Альда не вздрагивает. Она успела уйти в себя и дистанцироваться. Попробуй теперь достань её из кокона, в который она нырнула.

— Я не обиделась, — и это так. Но и не простила пока ещё этот инстинктивно-ревнивый всплеск.

Она ушла от этого. Правда, с Колей всё было по-другому. С Колей не билась в клетке её тела душа. Не щекоталось в солнечном сплетении. Но Коля — тот ещё собственник.

— Куда мы едем? — Макс пытается выровнять разговор. Увести его в другое место.

— Я завезу тебя и поеду домой.

Взмах прямых ресниц. Молчание. Напряжение, от которого в воздухе, кажется, в красные спирали завиваются, как в старых электрических лампочках.

— Хорошо, — он пытается говорить спокойно, но желваки так и ходят у него по щекам.

— Я вернусь, — говорит Альда мягко. — Если ты хочешь.

— Хочу! — это приказ, выкрик, ярость, безапелляционность.

Она улыбается чуть заметно. Ей нравится его реакция. Пусть собственническая, пусть агрессивная. Ему нужно привыкнуть. Он только-только вышел из глубокого одиночества. Но то, что ему сейчас не хочется быть одному — радует.

— Мне нужно взять кое-какие вещи. Бельё. Я не могу ходить у тебя дома голая или в твоих вещах.

У Макса светятся глаза при слове «голая». Видимо, у него свои соображения на этот счёт. Но пусть фантазирует — это не лишнее.

— Предлагаю сделать наоборот, — вот теперь он почти спокоен и начинает выдвигать свои аргументы. — Мы едем к тебе, а потом возвращаемся домой.

Он так уверенно произносит «домой», что внутри Альды что-то сжимается то ли непривычной щекоткой, то ли ещё одним вихрем.

— Хочешь посмотреть, как я живу? — ей сейчас очень важно, как он ответит.

— Можно сказать, напрашиваюсь бессовестно, — улыбается открыто.

Пусть будет так. Ей нравится его ответ.

Макс слишком живо осматривает её жилище. Так поступают любопытные коты, впервые попавшие в чужой дом: суют любопытный нос во все углы. Нет, он не трогает вещи руками. Не ковыряется в ящиках. Не дёргает занавески. И это тоже приятно. Коля любил проверять всё. Не стесняясь. Поначалу она воспринимала это как посягательство на личное пространство. Позже привыкла и считала мелким недостатком. Альда многое делала не так, как хотелось ей, а приспосабливаясь к обстоятельствам.

— Хочешь, пока ты собираешься, я заварю чай? — спрашивает Макс, и она смотрит на него с благодарностью: ей бы не хотелось, чтобы он видел, как она собирает вещи. К тому же, ей хочется чаю из его рук.

Он не заходит к ней в спальню. Не врывается беспардонно, не шарит глазами по сторонам. Наверное, это тактичность. И это то новое, что Альда открывает в Максе.

Он ждёт её на кухне. Разливает чай по чашкам. Безошибочно угадывает ту, из которой пьёт она. Неизменно. Не давая никому. Не делясь ни с кем. С трудом отвоёванный кусок личных вещей. Для неё чашка, тарелка, особая ложка не блажь, а любимые предметы. Ритуал. Равновесие. И то, что он безошибочно угадал, снова заставляет её сердце биться сильнее.

От чашек идёт пар. Пахнет мятой и чабрецом. Её любимое сочетание. Это тоже — чистое наитие. Травы стоят рядом с заваркой, в соседней банке.

— Так делает моя мама. Чай с травами, — кивает он на чашки. — И Лиза тоже. А ещё я люблю с лимоном, а у тебя нет.

Голос у Макса тихий. Всё кружится вокруг его голоса — каруселью. И Альдина голова тоже принимает участие в этом размеренном чувственном вальсе.

Его пальцы неожиданно гладят ложбинку между указательным и средним пальцем. Альда вздрагивает и расплёскивает чай. Немного, но этого достаточно, чтобы он забрал из её рук чашку и продолжил эту непонятную ей игру — водить пальцами по чувствительной, как оказалось, коже.

Ей нестерпимо хочется сжать ноги — так эти коварные касания на неё действуют. И впервые в животе — ниже, в самом низу — становится горячо и зудяще-непривычно. Внезапно. Пронзительно. До задерживания дыхания.

— Смотри на меня, — плывёт кораблём с алыми парусами голос Макса, и Альда подчиняется. Растворяется в его глазах. Карие, с жёлтыми искрами. Живые. Настоящие. Без похоти и цинизма. Словно омытые изнутри нежностью.

Он не касается её — только пальцы между её пальцев. Гладят, затрагивая чувствительные точки.

— Отпусти себя. Сделай, что хочешь. Я вижу — хочешь.

И она наконец-то сжимает ноги. Перекрещивает. Напрягает бёдра и ягодицы так, что в месте, где всё обострилось, немеет от неимоверного сдавливания.

— Дыши! — хрипло и очень чувствительно. Тембр его голоса прокатывается по телу ветром. Альда размыкает губы и делает вдох. А затем ещё и ещё — дышит часто, словно ей не хватает кислорода.

— Прикрой глаза!

И она закрывает — сама хотела, но не могла, прикованная к его взгляду.

Его пальцы — большие пальцы надавливают на соски. Огненная стрела пронзает насквозь. С губ рвётся крик. Неожиданно. Болезненно остро.

— Какие они у тебя тугие, Альда.

Это он о сосках. Он ввинчивает их по кругу — медленно, будто отвёртка закручивает шурупы. И такое обыденное сравнение — неэротичное, бытовое — почему-то отдаётся внутри взрывом. Толчком. Открытием.

Теперь ей хочется разомкнуть ноги — слишком горячо и непривычно. Альда ёрзает на стуле, но боится. Кажется, сделай одно неверное движение — и всё разрушится. Распадётся.

Макс касается её губ. Снова подушечки пальцев. Гладят чувствительную кожу почти невесомо.

— Поцелуй меня, — просит еле слышно, но он ловит её шёпот. Мягко раздвигает ноги. Придвигается сам. Устраивается поудобнее. Губы его горячие и сухие. Лёгкое касание там, где только что были его руки.

Она сама тянется к нему. Отвечает. Языки их сплетаются. У них — свой танец. Свой особый ритм. Где-то внутри рождается музыка — еле слышная, словно её играют на соседней улице, но звуки льются, как солнечный свет. Ноты кружатся пылинками. Она — луч. Сейчас не лунный, а солнечный. Не холодный, а тёплый. Согретый дыханием Макса.

Телефонный звонок обрывает волшебство. Альда падает — и всё заканчивается. Здравствуй, действительность. Свет внутри неё схлопывается, как слишком пугливые створки. Виновато смотрит на Макса.

— Всё хорошо, — успокаивает её он. — Ответь.

И пока она берёт дрожащими руками телефон, делает глоток почти остывшего чая.